Человеку нужен человек

Его встречают обшарпанные стены со старыми выгоревшими обоями в цветочек, видавшая, как говорят, виды деревянная мебель с торчащими занозами и пытливый взгляд пронзительных голубых глаз хозяйки, когда она с недоверием протягивает ему ключи от комнаты. Они падают теплым металлом в его мозолистую ладонь, неприятно согревая и без того раскаленную от южного зноя кожу. Стоит ему остаться одному в своей полупустой комнатушке, как на него накатывает уже знакомая тяжесть, прибивающая прямо к старому дощатому полу. Тима опускает плечи, с трудом справляясь с подступившими эмоциями, и хватается за рюкзак. Он выуживает свои жалкие пожитки, раскидывая их по стеганому покрывалу, и игнорирует стремительно закладываемый нос. С каждой секундой стены давят все сильнее, и в Тиме просыпается знакомое желание бежать. Бежать и не оглядываться. Прыгнуть в лодку, пробежав по полю из сухих корней, больше похожих на кости, и плыть, плыть, плыть до тех самых пор, пока не увидит край света. Но вместо мыслей о чудесах на этом самом краю Тиме в голову приходит другое, совсем безрадостное, грубое и реалистичное: А по какому количеству костей ты уже прошелся? Тима шмыгает носом и заставляет себя держаться. В руках он сам и блокнот для записей — тетрадка на кольцах, с оборванными краями и помятыми уголками, прямо как Тимино существование. Все его попытки не потеряться в этой жизни такие же жалкие и дешевые, как эта тетрадь. Стул протяжно скрипит ножками по полу, шатко переваливаясь с одной на другую. Баланс ловится с трудом. Тима тянется открыть окно, впустить хоть немного воздуха и поймать ускользающее ощущение свободы. Окно поддается с трудом, того глядишь старая ручка, с облупившейся ядреной то ли зеленой, то ли голубой краской, вывернется и останется в сжатых пальцах. Тима возвращается к блокноту, пролистывает записи, похожие скорее на бред сумасшедшего. Он читал в интернете, что «фиксирование собственных мыслей способствует улучшению эмоционального состояния, помогает справляться со стрессом и лучше понять себя». Отлично. Только вот Тима ни себя не понял, ни со стрессом не справился, а про улучшенное эмоциональное состояние лучше и вовсе не заикаться. Он продолжает листать, пока не доходит до самого начала. Туда, куда вообще старается обычно не соваться. Туда, где запах родного запыленного одеяла, дым от курева, вкус тушеной капусты и шум моторной лодки. Там, где все было светлее, ярче и живее. Там, где был Кеша. Записи про старшего брата царапают роговицу, оставляют очередную насечку на сердце, придавливая его кроваво-красным. Он и не замечает, как слеза все-таки капает на дешевый лист бумаги. Клетки размывает под влагой, смазывая все в бледно-синюю кляксу. Тима зло трет нос — какофония звуков из шмыганья и хлюпанья заглушает и тихий шелест листвы, и скрип металла, — и откидывается на спинку стула. Гадостный привкус, напоминающий прокисшее молоко, разливается на языке. Тима считает про себя, зажмуриваясь и вспоминая все то, что успел выцепить в учебниках по психологии, книгах о ментальном здоровье и прочей лабуде. Только это не помогает. По ночам ему даже здесь, в сотнях километрах от Якутии, слышатся крики — нечеловеческий вой Кеши, ор толпы мужиков, пытающейся растоптать его, стоны и скрип петель, доносящиеся откуда-то издалека. Тиму подкидывает на влажной от пота кровати, вынуждая судорожно хвататься за колотящееся, как у припадочного, сердце. Он прислушивается, медленно моргая, замечая рассветные лучи, проникающие в комнату сквозь кое-как зашторенное окно. Тима выходит на улицу, в надежде, что утренняя прохлада пробудит его, выветрит склизкие воспоминания о кошмарах из головы. Он разминает шею, оглядываясь по сторонам, утопая в звуках только-только пробуждающегося мира. Взгляд цепляет размытый силуэт, и Тиме инстинктивно хочется нырнуть за ближайший угол, чтобы остаться незамеченным. Под кожей шевелится раздражение — на себя за то, что позволил с собой такое сделать, на Кешу за то, что стал причиной всего, на мир за то, что молча наблюдал за происходящем в глубокой тайге и молчал. Оно впивается в мышцы острыми иглами, заставляя парня прикрыть глаза и тяжело выдохнуть. Когда он снова смотрит в сторону появившейся фигуры — светящейся белым с ног до головы в лучах тусклого утреннего солнца, — то узнает в ней дочку домовладелицы. Она тоже смотрит на него и смущается, как кажется Тиму, не меньше его самого. Девушка неловко вскидывает ладонь и отрывочно машет ею, изображая вялое приветствие. Он дергано кивает, не зная куда себя деть. Кира. Ее зовут Кира. Дочь хозяйки этого забытого богом места. Идеального для такого как Тима. Странного для такой как Кира. Но Тима не лезет в чужую жизнь — высока вероятность, что в противном случае ему ответят тем же. А он не готов вскрывать наросты на собственной памяти и выковыривать оттуда гниль. Пока нет. Он смотрит на Киру, все так же топчась на месте. Она… нормальная. Наверное. Тима особо не думает о ней, в обычное время его голову занимают кошмары, мешающиеся с воспоминаниями, и воспоминания, мешающиеся с кошмарами. Но сейчас он думает. И это единственное, что приходит ему в голову, пока он кидает на нее украдкой торопливые взгляды, ловя ее силуэт в рассветных лучах. Кира — нормальная. Она хотя бы ведет себя доброжелательно, в отличие от второй девочки, кажется, Виты (эта рифма чужих имен обязательно раньше повеселила бы его, но сейчас вызывает только странное ноющее чувство в груди) и ее матери. Тима другого и не ждет. Он скорее даже удивлен тому, что сама Кира не шарахается от одного его вида. И все же она все равно держится в стороне. Может боится, не доверяет, опасается. Привычная безмятежность испаряется с ее лица и сама девушка меняется, когда думает, что он не видит. Вот и сейчас, перед тем как вернуться в свое убежище, Тима видит, как она на него смотрит. На секунду его поражает страх, кричащий о том, что Кира знает. Все. От и до. От нескольких баллов, что не хватило для поступления на бюджет, до пущенной меж глаз собственного брата пули. Волосы встают дыбом, и Тима спешит провести ладонью по затылку, уверяя себя, что он все надумал. Домовладелица — Света, — тоже косится на него, только более явно. Но к этому Тим был готов. Он привык искать на себе чужие косые взгляды. Со временем это стало болезненным хобби. Света здоровается с ним, желает доброго утра с неискренней улыбкой, а следом обращается к Кире — достаточно тихо, чтобы их гость не услышал, но достаточно показательно, чтобы понял — они говорят о нем. Этого Тима тоже ждал. Все это не новость. Он остается на неделю, и на следующую. Тима ищет подработки — так называемые шабашки, — и старается больше не искать смысла в жизни. Благо отваливающаяся после тягания ящиков спина помогает ему в этом. Но только в этом — с остальным не в силах справиться даже физическая боль. Кошмары остаются. Они, видимо, с ним уже навсегда. Тима снова подрывается от сна, пахнущего отчаянием и кровью. История повторяется: он выходит на рассвете, на лестнице сидит Кира и безмолвно здоровается при виде него. Только Тима не спешит сбежать. В этот раз Тима остается, прислонившись к неровной светлой стене. Они все еще не говорят, но вместе встречают новый день. И в этом странном молчании Тима находит покой. Покой и чужое любопытство. У Киры тревожный, бегающий взгляд, который то и дело тянется к нему. Тима тихо хмыкает себе под нос. Вот она точно не умеет быть незаметной. Он сам удивляется собственной реакции, ошарашенно таращась на руки, как будто они могут его вразумить, объяснить откуда на его лице вдруг взялась ухмылка. Со временем Тима понимает, что он себе действительно все напридумывал. Все же книжки оказались не полной лабудой, и что-то да осталось в его голове. Благодаря этим разрозненным знаниям он понимает кое-что о своей молчаливой спутнице. Кира боится не его. Кира боится собственных теней, повисших на ней неподъемными кандалами. Будь она в порядке, то так же как и Вита сладко спала бы в кровати до полудня. Но Кира очевидно не в порядке. В этом она не одинока. Тима такой же — искореженный. Кеша призраком висит над ним — призраком, который, Тима знает, не уйдет уже никогда. И даже не ясно что страшнее. Кошмары, в которых он пытается выкопать из-под гор золота своего брата, в которых этот самый старший брат пробивает слитком золота голову менту, спасшего Тиму от пожизненного (Тима все еще думает, что его где-то инфернально наебали, и вот-вот в двери снятой комнаты постучат). Или другие сны. Они наполнены низким смехом Кеши, его руками, треплющими по волосам, смазанными пьяными поцелуями в лоб и тихими обещаниями «Я тя люблю, я все для тя сделаю». Определенно вторые. Вторые хуже в разы. От них Тиму на утро рвет остатками ужина и желчью, оставляя его сидеть на криво-уложенной кафельной плитке в попытках научиться заново дышать. В такие дни он не выходит встречать рассвет и почти не видит Киру. От этого, со временем, начинает чесаться под кожей. Ему парадоксально важно ее увидеть. Тима не знает когда именно втянулся. Но эти утренние встречи начинают становиться их общим секретом. Секретом без особого содержания. Они просто встречают солнце, каждое утро поднимающееся из-за буйных зарослей кустарника, а потом так же молча расходятся. Ни Тима, ни Кира ничего не говорят. Да им и не нужны слова. Слова — грузные, тяжеловесные. Они обязательно сломают момент, сделают все слишком реальным. А пока происходящее кажется продолжением сна, в котором не может случиться ничего плохого. Но Тима чувствует еще кое-что — днем его так же тянет к Кире. Наверное, было не лучшей идеей продолжать вот так встречаться. Наверное, ему стоит все же держать дистанцию. Наверное, есть опасность запятнать эту девушку своими руками, испачканными по локоть в крови других людей и собственного брата. Но в голову навязчиво лезут строчки «человек — животное социальное», не оставляя Тиме выбора. Он не может навечно запереться в своей комнатушке, ограничившись редкими разговорами с мужиками на подработках. Поэтому делает первый шаг. Он видит Киру, сидящую у подножия лестницы и ковыряющуюся в длинных рядах горшков. На ее руках строительные перчатки, и она так сосредоточенно рыхлит землю маленькой лопаткой, что создается ощущение, словно от этого зависит состояние всей Вселенной. В ушах Тима замечает наушники, но слишком поздно, чтобы развернуться и уйти, как ни в чем не бывало. Кира ловит краем глаза его тень, коротко вздрагивая, а потом поворачивается. На ее щеках россыпь веснушек, которую Тима раньше не замечал. «Поцелуи солнца» соскальзывают с лица в ворот свободной футболки и выглядывают из-под рукавов, рассыпаясь по коже предплечий. — Привет, — говорит он, чувствуя себя так же неловко, как в первый день в школе, когда спрашивал у кареглазой красивой девочки свободно ли место рядом с ней. Кира снимает наушник, оставляя его свободно болтаться у груди, и отзывается тихим: — Привет. Ее голос похож на шелестение листьев на деревьях при легком ветре. Ее голос напоминает Тиме о хрустящей буханке хлеба, которую он выхватил у брата из рук, как только они шагнули за порог минимаркета. И все это такая несусветная глупость, что ему хочется сделать запись в дневник, чтобы потом стыдливо сжечь его к чертовой матери. Потому что такое никому нельзя видеть. Это такая же глупость как и вся ситуация. Он неловко мнется на месте, стараясь незаметно вытереть стремительно потеющие ладони о шорты. Кеша постоянно смеялся над ним, говорил, что с него от вида любой девчонки три ручья пота сходит. — Чем… занимаешься? — выдавливает он из себя, хватаясь за поручень, и старается не морщится. В голове все горит красными огнями и вопит сиреной от того, какой же он все-таки олень. Он правда никогда не умел говорить с девушками — ни в начальной школе, ни в старшей, ни на улице. Он ждет, что Кира фыркнет, вздернет нос, назовет его «слепым бараном» и засмеется. Но Кира не смеется, не язвит и не посылает его нахер. Она отводит взгляд, втыкая лопатку в землю, и выдает: — Да так… Терапевтируюсь. Она говорит это таким тоном, словно ждет, что Тима полезет с ненужными вопросами. Но он молчит. Только кивает слишком уж понимающе, хватаясь покрепче за старое дерево. — Не знал, что ковыряние в земле такое полезное. — Не зря говорят «трогать траву», — косо улыбается Кира и все так же не смотрит на него, — Музыка тоже помогает. — Я вообще не знаю, что сейчас слушают, — честно признается Тима, ковыряя ногтем иссохший поручень. Ему тоже неловко смотреть на нее. Особенно, когда она так старательно прячет взгляд от него. Девушка в ответ только хмыкает, перенося вес с одной ноги на другую и с тяжелым вздохом выпрямляется. Движение рядом заставляет его зацепиться вниманием за чужой силуэт. Он застревает на руках, расписанных пятнами веснушек, загорающимся в свете заходящего солнца. Тима с запозданием понимает, что пялится. К несчастью, Кира понимает это еще быстрее. Но она молча снимает рабочие перчатки, торопливо отряхнув их от земли, и протягивает ему болтающийся наушник. — Держи. Почему-то это заставляет Тиму смутиться сильнее, чем если бы она его засмеяла. Щеки вспыхивают огнем, когда в протянутую ладонь опускается теплый белый наушник. У Тимы нет путей к отступлению, нет воли на то, чтобы вернуть его назад со словами: «Знаешь, я вообще-то пошутил». У Тимы есть только дрогнувшее внутри сердце, разлившее вокруг себя подозрительное тепло, и двинувшиеся в намеке на улыбку уголки губ. Запоздалое «спасибо» срывается и встречает закатившиеся глаза Киры. До того, как он что-то скажет, она жмет на кнопку плей. В ухе раздается что-то спокойное и размеренное — Тима не разбирается. Отец любил шансон, а Кеша любил Цоя. У Тимы никто никогда не спрашивали, что любит он, поэтому он выбрал группу Кино. Конечно, он выбрал именно Кино… — Мило, — резюмирует он, возвращая наушник в подставленную ладонь. Кира отвечает ему робкой улыбкой и медленно сжимает пальцы. Тима старается не смотреть на них чересчур пристально. — Хочешь… со мной? — наконец спрашивает она, бегая взглядом и едва различимо краснея щеками, — Я поделюсь перчатками. Перчаткой. Наверное, нужно подумать. Хотя бы о том, что Света свернет ему шею, если он будет слишком близко вертеться возле Киры. Хотя бы о том, что он эту девушку на самом деле ни хрена не знает. Хотя бы о том, что… Тима шлет все эти «о том» к черту. — Раз делишься перчаткой — я не могу отказаться, — впервые за долгое время он пытается шутить и, что удивительно, сам начинает улыбаться. И Кира тоже тихо хмыкает, старательно пряча лицо. Она делится перчаткой. А в следующий раз и наушником, где опять играет что-то умиротворяющее. А в другой раз делится и словами — они говорят о грунте, саженцах и земле, хотя оба ни черта в этом не понимают. У отца когда-то была теплица во дворе, но в нее въехал Кеша по пьяни и снес все вместе с драгоценными помидорами. Отец еще долго кричал, причитал и дубасил старшего, пока Тима пытался разнять их — это всего лишь кучка земли, старых деревянных рам и полиэтилена. Тима так и не успел понять, что это была не «просто» теплица. Понял это только сейчас. Их встречи с Кирой отправляют его прямо в детство, туда где было спокойно. Это как игра в песочнице. Это как строительство замков из песка на берегу речки вместе с Кешей, который так увлеченно строил баррикады, словно мечта всей его жизни — вот так копаться в тине вместе с младшим братом. Тима находит покой впервые за эти долгие тревожные, страшные месяцы. Месяцы полные запахов крови, рвоты и мочи. Это все что осталось у Тимы за последний год скитаний по стране в попытках приткнуться хоть куда-то. Чудом, что без судимости. Чудом, что с сохраненной «свободой». Свободой, конечно же, условной — хуже, чем Кешино УДО. По УДО выходят те, кто отбыл хотя бы часть своего наказания. Тима же свое уже никогда не отбудет, не проживет — оно теперь навсегда с ним. Мент наказал его своим «милосердием» похуже, чем самый строгий судья. А сейчас это так легко забывается. В робких смешках и беглых прикосновениях, когда случайно сталкиваются локти и колени, а на щеках расплывается предательский румянец, как будто им обоим по двенадцать. В тихом пении птиц и шелесте высокой некошеной травы. В запахах влажной после прошедшего дождя земли и вымокшего дерева. Обстоятельства вбивают его скоростным составом обратно в реальность, когда он по просьбе Киры лихо взлетает по лестнице, в итоге застревая ногой в дыре с одним лишь чудом не сломанной лодыжкой. Нога болит так, что он был бы готов заплакать, если бы в нем остались слезы. Зато Кира оказывается рядом и помогает. Странно чувствовать прикосновения к собственной коже. Особенно нежных пальцев девушки — у Тимы в голове всплывает знакомый образ из прошлой жизни, с оставленными поцелуями на лбу и фразами «Куда нам торопиться, у нас все еще впереди», который он усиленно гонит прочь. Потому что за темными прямыми волосами и мягкими округлыми щеками тянется кровавая полоса и раздается звонкий голос брата. — Сейчас, сейчас, — Кирины пальцы мягко проводят чуть выше ссадины, щекоча здоровую кожу. Тима чувствует, как мурашки бегут волнами, выбрасывая его на берег новых (на самом деле старых, просто давно забытых) ощущений. Он шумно сглатывает, и взгляд голубых глаз тут же устремляется к нему. Кира коротко хмыкает и кладет его ногу к себе на колени. — А сейчас готовься, — говорит она, откручивая крышку на бутыльке с перекисью — этикетка стерлась, но Тима все равно узнает ее по характерному запаху. — Терпи казак — атаманом будешь, — само срывается с губ, вслед за воспоминанием о том, как батя прижигал ему зеленкой разбитые коленки. Он старается не кривиться, когда очередная череда картинок проносится перед глазами: разбитые коленки, ободранные локти, ссадина на еще патлатой голове старшего брата. Тима рвано выдыхает, но вовсе не от льющегося на рану раствора. Он непроизвольно дергается, но Кира не дает ему сдвинуться, держит крепко, и все приговаривает: «Тише, тише, ну все». Ее успокаивающий шепот помогает заземлиться, вкупе с ласковыми (чересчур даже будто) прикосновениями. Если честно от последнего хочется разрыдаться. А думал, что не сможет уже заплакать. Смешно даже. Он смаргивает слезы, надеясь, что девушка не заметит. — Это тебе повезло еще, — заявляет она, — Когда подо мной другая ступенька провалилась, из меня весь день ба занозы выковыривала. — Я получается везунчик, — без энтузиазма выдыхает Тима, следя за пальцами, водящими ваткой чуть выше щиколотки. — Да, вышел победителем, — довольно подтверждает Кира, отстраняясь, и прикосновения исчезают. Ему бы хотелось, чтобы она обрабатывала рану подольше. На этой же бездумной волне Тима зачем-то выдает дерзкое: — Это ты меня еще в драке не видела. — Как тебя пиздят? — так же резко выдает ответ Кира, закончив перевязывать рану. Грубо. Но она так искренне и громко начинает заливается смехом, пытаясь при этом выдохнуть сбивчивое «Извини», что Тима не обижается. Наоборот. Он сам смеется. Громко. Заливисто. До трясущихся плеч. Пока смех не перерастает в истерику. Пока Кира не убирает со своих коленей его ногу. Пока он не чувствует, что в нос настойчиво лезут пшеничные волосы, а его самого окутывает запах чего-то едва уловимо сладкого. Кира держит его в своих руках. Это так неожиданно правильно, что Тима только громче всхлипывает. Он бы хотел остановиться и перестать хлюпать носом. В голове набившим оскомину набатом звучат фразы «Тимка, не реви — ты ж не девчонка» и «Да че ты тут нюни развесил, Тимон?». Но это всего лишь воспоминания, сказанные искаженным голосом. Он не услышит их снова. Больше никогда. После произошедшего он держится на расстоянии. Потому что ему стыдно. Потому что Кира не сказала ему ни слова, когда выпустила из рук. Потому что она смотрела так понимающе, что Тиме захотелось сигануть с этой чертовой лестницы головой вниз от одного ее взгляда. Потому что у него чувство, что он делает что-то неправильное. Он отдаляется. Тима снова, сделав один шаг вперед, совершает десять прыжков назад. Утром, когда Кира бросает на него тревожный взгляд и поднимается с насиженного места на лестнице, чтобы нарушить их негласное правило, он качает головой и ныряет обратно в комнатушку. Он бежит. Как делал это десятки раз до этого. Бежит до тех самых пор, пока не спотыкается, пока ноги не заносят его после работы в небольшой магазинчик «Тысяча мелочей» с блеклой выгоревшей на солнце вывеской, и он не зависает над прилавком с заколками. Тима сам не знает, что он там делает. Но взгляд приковывает заколка с оленьими рожками и уйти с пустыми руками не получается. Красивая. Тима понимает это до болезненного четко, хотя в красоте никогда не разбирался. Не у кого было учиться — маму рано съела болезнь, у отца не было времени на разговоры о «прекрасном», а Кеша… А у Кеши всегда были свои представления о красоте. Может поэтому рука так тянется к стеклу и указывает именно на эту побрякушку. — Подружке берешь? — задорно говорит тетка с яркой помадой на губах и слишком глубокими мешками под глазами. Тима ничего не отвечает — только смотрит, ожидая, когда ему отдадут покупку. Женщина явно оскорбляется и выдает твердое «Двести», поторапливая его так, словно за ним очередь из клиентов. Когда Тима выходит из магазина, то там никого кроме этой самой продавщицы и не остается. Как только он видит пустующую лестницу с дырой на месте ступеньки — понимает, как это глупо. Но лишние двести рублей уже потрачены и этот дурацкий «крабик» прожигает стенки полиэтиленового пакета с продуктами. Он делает шаг, в сторону двери в съемную комнату, как появляется Света с ящиком инструментов. — Ты сломал? — спрашивает она первым делом, даже не поздоровавшись. Технически — да. Но на деле все сложнее. Скорее уж эта лестница попыталась его сломать. Как минимум на его жизнь она точно покусилась. Тима теряется с ответом и мямлит невразумительное: — Да я тут… — Чини, — приказным тоном произносит Света, всучив ему тот самый ящик в руки. Да так живо, что Тима не успевает сказать, что он едва ли молоток умеет держать. Он пытался помогать по дому, но никогда не был таким же рукастым как Кеша. Поэтому скорее добивал вещи, нежели давал им вторую жизнь. Но женщина уже скрывается из виду, и Тиме ничего не остается, кроме как смиренно пойти к той самой лестнице. Мысли разгораются сами, заставляя его превратиться в собственного батю, вечно чертыхающегося и бубнящего себе под нос. «Как-то же они жили пару дней…» — думает он, стирая колени о жесткое дерево в неравной борьбе с гвоздями. Он опять вспоминает. Каждую секунду вспоминает. Как сидел на крыльце с Кешой, которого отец попросил прибить доски, а то Нинка из соседней квартиры чуть было не разбила себе лоб, вытаскивая своего мужа алкаша на свежий воздух. Как старший брат что-то напевал под нос, просил подавать инструменты, сжимал во рту гвозди и трепал широкой ладонью по волосам. Тима так ничему и не научился — слишком сильно пялился и наслаждался моментом, заливаясь от тупых шуток Кеши. — Осторожнее, — мимо проносится Вита, как всегда равнодушная, но достаточно милосердная, чтобы не наступать ему на пальцы. Тима успевает отодвинуться, чудом не задев горшки с цветами, которыми они с Кирой занимались пару недель назад. Он провожает взглядом Виту, о которой он знает только… имя. Это нормально. Это правильно. Это так, как должно быть. Он не собирается задерживаться здесь надолго. Вернее не собирался. Сейчас же об очередном отъезде думается в последнюю очередь. В голову скорее лезут мысли о спутанных волосах, веснушчатой коже, глубоких голубых глазах и мягких прикосновениях. — Помочь? — раздается голос над самой макушкой. Тима поднимает голову и встречается с Кирой, стоящей на вершине лестницы. Он шумно сглатывает, подбирая слова, и пытается притвориться кем-то другим. Кем-то ловчее, кем-то опытнее. Одноклассником, что травил его за лишний вес и кадрил девчонок постарше у местного клуба. Саней, что очаровывал кассирш и официанток глупыми фразочками и щенячьими глазами. Собственным братом. Но изо рта вырывается другое: — Давай. От Киры помощи немного — не больше, чем от него самого. С горем пополам они прибивают несчастную доску так, что она не грозит никому новыми травмами. Кирина бабушка выносит им компот «за работу», и Тима чувствует себя неожиданно живым и безумно глупым. Глупым, потому что пытался убежать от этого всего. Пытался убежать от Киры. Он отходит к порогу своей комнаты, где оставил пакет и выуживает купленную заколку. — Это тебе, — Тима робко протягивает ей подарок, пряча взгляд и ждет, когда она его заберет. Но Кира зависает. Слышится тяжелый вздох. А потом она накрывает его пальцы своими и забирает безделушку. — Спасибо, — тихо шелестит она, разглядывая заколку, а потом крепит ее прямо поверх уже собранного пучка. Улыбка разгорается на ее лице. И тут Тима не может сдержать восхищенного вздоха. Солнце слепит глаза, но Кира слепит в разы сильнее. Он жмурится и криво выдает: — Красиво. Теперь от улыбки Киры действительно можно ослепнуть. И Тима понимает, что бежать уже бесполезно. Это его конечная остановка, дальше маршрутка не идет. Их встречи кардинально отличаются — утром, когда ее видит Тима, она светится неземным, сверхъестественным светом, но стоит только им столкнуться днем, как Кира выглядит иначе. Как будто их обоих по двое. Призраки на рассвете и клочки живых душ по будням. Он не собирался привязываться — не после всего. Когда проще быть одному, чем тянуться на дно вслед за родным и любимым человеком. Но у жизни на Тима свои планы, и спрашивать у него дозволения она не собирается. Потому сталкивает их с Кирой, внедряет ее образ ему под кожу так, что он ищет с ней встречи день за днем. Так что загоняет этот же образ в сны. Сны разные. Такие разные, что после некоторых Тима просыпается таким же потным, как после кошмаров, и тянется под резинку трусов. Он остается один на один с удушающим чувством вины — таким сильным, что он не может нормально смотреть на Киру. До тех самых пор, пока она с косой улыбкой на губах не толкнет его плечом с вопросом: «Ты чего?». А он «ничего». Ничего настолько, что Кира ему снится. Ничего настолько, что он постоянно думает о ней. Ничего настолько, что он готов признать, что по-тупому втрескался. Они все время вместе. Вместе помогают по дому, вместе приглядывают за псом Светы, вместе гуляют по узким улочкам, разделяя между собой приторно сладкое ванильное мороженое. Кира показывает ему город, то и дело смеется, отвечая на уточняющие вопросы. Так Тима узнает, что она не местная. Он молча смотрит, не пытаясь вытащить из нее подробности, но Кира сама начинает говорить, когда они останавливаются у скамейки в какой-то аллее — бэушный телефон Тимы давно разрядился, так что он понятия не имеет, где они оказались. Она говорит про Питер, про учебу, про поступление — на словах о последнем у Тимы болезненно сжимается сердце. — Я тоже хотел поступать, — выдавливает он из себя, стараясь не сжимать вафельный стаканчик так сильно. По стенке медленно ползет сладкая белесая капля, и он бездумно слизывает ее до того, как она оставит липкий след на коже. Тима ловит на себе чужой искрящийся весельем взгляд и старается не выглядеть слишком смущенным. — Не получилось? — понимающе уточняет Кира, пристально следя за ним. — Вроде того. — Вот и у меня тоже, — кивает она, глядя на собственный стаканчик с подтаявшим мороженым. Тима впервые так остро чувствует стену из секретов и недомолвок между ними. Но не решается ее пробить. Для этого придется пускаться в рассказ о золоте, холодной воде и старшем брате. Придется намеренно вспоминать. Они садятся на скамейку, сохраняя это длительное молчание. Тима выбрасывает остатки стаканчика, превратившегося в липкую сладкую кашу, в ближайшую мусорку. Смотрит на испачканную ладонь, медленно перебирая пальцами в воздухе, и перед глазами снова принимаются скакать картинки. Лето. Жара. Кеша вернулся с вахты и притащил целый пакет мороженого. Они уехали к озеру, забрались на капот и съели половину этого самого мешка. Сладкий ванильный вкус разливался на языке и капал на обнаженную кожу. Кеша бросил свою майку в салон и растянулся все на том же капоте, забросив руки за голову. Тима сидел и старался не глазеть на брата, смущаясь от собственной неуверенности — в нем десять лишних килограммов, про которые не ленится шутить даже милая одноклассница Ира. — Ты на кого поступал? — голос Киры развеивает наваждение, и Тима вспоминает, что нет никаких карих глаз, нет темных волос, нет ни брата, ни бывшей девушки. — Ну… — он пожимает плечами, прежде чем буркнуть под нос, — Там так… глупость. Математика. Кира ожидаемо кивает, словно говоря «Да, это понятно». Но Тима все равно краснеет. Чтобы справиться с ползущим от шеи к лицу румянцем, он опускает холодную ладонь на шею, забываясь и оставляя там липкий след от мороженого. — А ты? — Хотела сдавать все подряд, — спокойно отзывается она, откусывая вафлю вместе с содержимым, — А там бы уже разбиралась. Не знаю. Вряд ли я бы пошла на судью, как мама. Судья. Это однозначно — мир смеется Тиме прямо в лицо, упиваясь трагичной комедийностью его жизни. — Ты так всех ос привлечешь, — переводит тему Кира, отряхнув в руки, и сбрасывает с плеч маленький рюкзак, — Давай помогу. Если это, конечно, не твоя цель. — Спасибо, — Тиме не удается ухватиться за ее веселый тон, поэтому он просто кивает, ожидая, что девушка протянет ему пачку салфеток. Но она достает одну и тянется к нему. Тима молча смотрит на нее, а потом послушно опускает голову, чувствуя прикосновение к шее и затылку. По коже рассыпаются волнами мурашки, а в животе связывается узел, стремясь превратиться в горячий ком. Он старается дышать ровно, когда Кира тянется к его ладони, и шепчет неуверенное: — Я и сам могу… Это глупо. Тима это понимает. Но поддается. Как и всегда. Когда батя учил не лезть куда не следует и не дружить с щербатыми гоповатыми однокашниками. Когда Ира взяла его за руку возле речки и поцеловала. Когда Кеша тащил его по горе трупов с рюкзаком полным золота вперед в тайгу. Тима вздрагивает, и Кира это чувствует. Она отстраняется, бросив едва различимое «Прости». Но она не виновата. Ей не за что извиняться. И Тима качает головой, находя в себе силы накрыть ее запястье своими пальцами. Кожа у нее теплая, несмотря на то, что солнце успело сесть, и с каждой секундой на улице становится все свежее. А еще мягкая, бархатистая, и только небольшой шрам-рубец на внутреннем сгибе локтя выделяется ярким клеймом. Тима его видит впервые, но по своему обыкновению не спрашивает. Он пробегается взглядом по мягкому лицу Киры, боясь ненароком утонуть в ее потемневших от окружения глазах — привычная небесная синева сменилась еловыми ветками и сочной травой. Его пальцы скользят выше, щекоча кожу и волнуя душу. Но решиться на большее не получается — в груди сладко тянет, в ушах стучит. Тима шумно выдыхает и все же сдвигается, смотря на аккуратную линию рта к которой вплотную подходит россыпь веснушек. Собственные губы начинает покалывать от нетерпения. Он чувствует дыхание Киры, от которой пахнет все тем же ванильным мороженым, и почти целует ее, когда мир разрывается звуками. Звуками телефонного дребезжания. Они оба вздрагивают, смахивая наваждение, и Кира первая неловко смеется, выуживая последний Айфон из кармана. «Мама», — тихо бросает она, поднимаясь, и, как кажется Тиме, бросает на него извиняющийся взгляд. А Тима переживает микроинсульт. По крайней мере сердце так долбит в груди, что он с трудом справляется с этим бешеным ритмом. Возвращаются к дому они рука об руку — всю дорогу Тима борется с собой и пытается понять, стоит ли взять ее ладонь в свою. Но так и не решается. А уж когда видит Свету, паркующуюся на небольшом выровненном клочке земли, так тем более. Мать Киры кидает на него такие взгляды, что не переживи Тима всего того ужаса, то обязательно бы испугался. Но сейчас отвечает ей сплошным равнодушием и бетонной стеной спокойствия. Когда он слышит «Держись от Киры подальше», то умудряется удержаться от комментариев и молча пожимает плечами. Она сама разберется. Кира решает не «держаться от него подальше». Киры становится все больше с каждым днем. Кира заполняет собой все трещины и щели в покрошенной душе Тима. И Тима не может не отвечать ей тем же — по крайней мере он на это надеется. Это больше, чем разделенное мороженое на двоих. Больше, чем неумелые экскурсии по городу. Больше, чем просто дружба. Кира ему нравится. Но даже не в этом дело. С ней плохие воспоминания утихают. С ней все произошедшее в тайге остается просто произошедшим в тайге — без превращения в ночные кошмары или приступы неконтролируемых слез. С ней блокнот, что Тима привез с собой аж из самой Якутии, наполняется чем-то более внятным, чем растерзанные кусочки памяти. С ней просто хо-ро-шо. Незаслуженно хорошо. До поры до времени. Пока он не сталкивается с ней — поникшей, замолчавшей, как будто бы потускневшей. — В прошлый раз играло… что-то более жизнерадостное, — замечает Тима, подсаживаясь к Кире, сгорбившейся на лестнице. Он сам стаскивает с нее наушник, сам надевает и удивляется тому надрыву с каким звучит женский голос. Если честно Тиме от одного этого завывания хочется повеситься. Не важно, что он не до конца понимает о чем поется — со знанием английского у него всегда было плохо. Пока одноклассники учили его рубясь в игры, Тиме только и оставалось шататься в полупустом дворе, распинывая старые консервные банки и использованные шприцы, либо читать истертые томики Конан Дойля. — Да, как-то не располагает, — Кира шмыгает носом и опускает голову, пытаясь спрятаться. Шутливое настроение пропадает, выпорхнув белым голубем в открытое окно. Тима ловит себя на внезапном желании обнять ее. Оно загорается так ярко в нем, что он едва сдерживает порыв. Вместо этого неловко бормочет: — Тебе может помочь чем? Кира мотает головой, но в противовес этому хватается за его руку. Первое желание — рвануться прочь, сбежать, сбросить с себя чужие пальцы. Но Тима так устал бегать. Это же не кончится никогда. Он так и будет отступать до тех самых пор, пока за спиной не окажется стенка, и тогда бежать будет некуда. Об этом думать страшно, страшнее, чем подвинуться к Кире, развернуть свою ладонь и найти ее пальцы своими. Девичий нос утыкается в шею, куда-то в ложбинку ключицы, и Тима вздрагивает от холода. Рука сама тянется к плечу, перехватывает и прижимает к себе, пока Кира, кажется, пытается сломать ему пальцы. Она дрожит и тяжело дышит — Тима не уверен, что в таком состоянии стоит прижимать человека к себе. Но Кира не отстраняется, наоборот, цепляется за его спину, вонзаясь ногтями в ткань футболки. Тима просидел бы так вечность. Просидел бы до тех самых пор, пока Киру не отпустило. Просидел бы до возвращения Светы. Просидел бы до собственной смерти. Объятья меняются на более нежные — и ему уже не пытаются разорвать одежду или оставить царапины на коже. Кира укладывает голову ему на плечо и тяжело выдыхает. А он позволяет себе опустить ладонь на ее макушку и провести ниже по спутанным прядям, ловя непривычные ощущения за хвост. Это не похоже ни на лысую голову брата, ни на прямые жесткие волосы Иры. Он путается пальцами в этих хитросплетениях локонов, ожидая, что Кира его остановит, шикнет или отстранится. Но она остается в его объятьях, окончательно размолевшая от нежных прикосновений. Разойтись все же приходится. На прощание Тима оглядывает силуэт девушки, жалея, что так и не решился поцеловать ее. Она опережает его и сама дарит ему поцелуй. Не тот, о котором Тима мечтает, но от которого по телу разливается приятное тепло. Кира целует его в макушку, пробуждая в парне воспоминания о голубом часе, жужжании комаров и клубке нервов в грудине. Кира ничего не говорит, поднимается и взлетает по ступеням так лихо, что Тима начинает переживать, не провалятся ли под ней гнилые доски. Но они не проваливаются. А Кира скрывается за дверью в дом. И Тиме только и остается плестись к своей комнатушке с пустой головой. Даже снится ему что-то хорошее. Что-то теплое. Что-то пахнущее солнцем и мокрой землей. Что-то связанное с Кирой. Он пытается уловить обрывки сна, который рушится от первого неловкого движения. Его будит стук в дверь — трухлявое дерево скрипит и стонет, а петли воют ему в такт. Тима сначала не понимает, что именно слышит. Кажется, что это отдающиеся эхом в ушах звуки выстрелов и звон разбитого окна. Кажется, что это Кеша вернулся и прямо сейчас вытащит его из кровати за ноги, волоча за собой куда-то обратно в холодный ночной лес. Тима вскидывается на постели. Старые пружины выдают его с потрохами. Даже если бы он хотел скрыться, то не смог бы. — Тима, Тим, открой, — слышит он знакомый девичий шепот, балансирующий на грани паники, — Тима, пожалуйста, Тим. Он вскакивает скорее интуитивно — не думая о своем виде, не думая о времени и о безопасности. Кирин голос действует на него невообразимым образом. Как заклинание из сказки, что в детстве ему читала мама, когда еще была жива. Это то немногое, что он помнит о ней. Ее лица уже нет в его памяти, но есть теплые руки, ласковый голос и палец игриво щелкающий по носу с нежным «Ну ты чего, Тимош?». Тима распахивает дверь, впуская порыв холодного ветра в хлипенькую комнатушку, и ежится, когда ночной воздух касается голых ног. Спустя мгновение он понимает, что стоит перед девушкой в одних трусах и футболке. Но ее это не волнует — Кира даже не смотрит на его ноги. Она ловит его взгляд и только его. У Киры росчерки отчаяния на лице до боли знакомые самому Тиму. Мокрые щеки и покрасневший нос, спутавшиеся светлые волосы и дрожащая нижняя губа. — Ты чего?.. — растерянно спрашивает он, хотя сам знает ответ «чего она». Кошмары. Он знает этот взгляд, знает это затравленное выражение лица, эти прилипшие к вискам волосы — все это видит он по утрам после снов о старшем брате в отражении в зеркале, висящим в узкой ванной. — Можно я у тебя останусь? — хрипло отвечает она, шмыгая носом. Надо бы сказать, чтобы она шла к матери, Вите, бабушке или деду. Надо бы сказать, что Света убьет его, если узнает, что он обжимается с ее дочерью, будучи в одном белье. Надо бы. Конечно, надо бы. Но Тима уже давно запутался в том, что правильно. Для Киры правильно — прямо сейчас пустить ее внутрь и ни о чем не спрашивать. Для Светы правильно — послать ее к матери и сказать, что им лучше держаться друг от друга подальше. Для Тимы… Для себя Тима не знает как правильно. — Иди сюда, — он отступает, скрываясь в полумраке комнаты, позволяя Кире скользнуть вслед за ним. — Не закрывай дверь только, — тихая просьба тонет в молчании, а девушка продолжает цепляться за ручку двери, словно готова в любую секунду дать деру. «Это плохая идея», — думает Тима, но в ответ кивает с послушным: — Ладно. Они не говорят. Тима не спрашивает, что ей снилось и почему она постучалась именно к нему. Кира не рассказывает о причинах своего поступка и никак не комментирует происходящее. Им придется об этом поговорить. Но потом. Когда у Тимы не будут так слипаться глаза, а у Киры перестанет дрожать губа из-за с трудом сдерживаемых слез. Она все так же молча забирается вслед за ним на кровать и позволяет обнять себя со спины. Тима зарывается носом в ее золотистые локоны, в тусклом свете фонаря переливающиеся всеми оттенками ржавчины, и зажмуривается. Кирины пальцы накрывают его руки, сомкнувшиеся у нее на животе, мягко касаясь загоревшей кожи. В другой жизни это бы могло быть приглашением. В той, где отец с братом живы, а они наскребли немного денег на спонтанный отдых на юге страны. В той, где Кира просто приехала на лето навестить собственных стариков. В той, где они нормальные, самые обыкновенные подростки. Но другой жизни нет. Есть только эта. Где он прижимает Киру ближе к себе, зарываясь носом в ее плечо, скрытое объемное футболкой, а она в ответ цепляется за его руки все сильнее. И больше ничего. Только тяжелый, липкий и глубокий сон, в котором он ходит по сухому полю и все ищет кого-то. Утро встречает его пышной копной перед взглядом, болью в руке и нервным чувством в груди. Теперь, при свете дня и в бодром разуме, его волнует то, что он в одном белье. Он отстраняется и натягивает футболку пониже, пока Кира ворочается рядом. — Поговорим? — спрашивает Кира наконец, прерывая утреннюю неловкость. Они усаживаются на заправленную кровать — Тима натягивает первые попавшиеся шорты, а Кира пытается распутать узлы в волосах. Молчание ощущается тяжелым камнем на душе, и никто из них не знает как начать. Тима так точно. Он понятия не имеет о чем говорить, хотя понимает — пора. Не ясно кто начинает первым, но как только один открывает рот — остановиться уже невозможно. Кира прищипывает кожу на бедрах, усыпанных веснушками, когда рассказывает про сырой подвал, девочку и отца-монстра. Тима кусает губы, и без того истерзанные зубами, когда пытается умолчать о сожженных хатах посреди Якутии, простреленных животах и отшибленных почках. Ему кажется, что девушка и так все это слышит — бегущей строкой, тихим журчанием между строк. Она накрывает его руку своей, отгоняя холодное дыхание тайги на коже. Тиме становится тепло. По-настоящему тепло, как в детстве, когда не было и речи об украденном золоте, о застреленном отце и холодном безжизненном взгляде брата. — Отец сказал… что мы теперь только вдвоем, — выдавливает из себя Тима, хлюпая носом, и тут же бегло вытирает его, — А потом я… я сам… Слова не вяжутся. Не складываются ни в полотно, ни даже в лоскутное одеяло. Он не может сказать это вслух. Это немыслимо. Произнести такое… Признаться в том, что ты убил собственного брата. — А теперь я сам по себе, — выдыхает он, опуская голову, и чувствует, как Кира сдвигается ближе к нему. — Ты не сам по себе. Тима бы согласился. Но Кира говорит это, как человек с сотней часов в терапии. Как человек с почти полной семьей — мама, сводная сестра и родители матери. У Тимы же никого нет. — Якорь можно найти всегда, — продолжает она, плотно прижимаясь своим плечом к его. — Якорь? — невесело хмыкает Тима, качая головой, пока в голове пролистываются странички старых учебников по психологии. — Когда у меня панические атаки, — она делает паузу, цепляясь за его предплечье, — я пытаюсь всегда найти якорь. Что-то, что тебя заземлит. Понимаешь? Тима понимает. Удивительно. Но понимает. Он шумно выдыхает, прикрывая глаза. Тима не знает, что говорить в ответ на ее исповедь. Он не знает, что хочет услышать в ответ на собственный рассказ. Но Кира, кажется, знает. Ее пальцы крепко-накрепко сплетаются с его, а сама девушка уверенно произносит: — Нам не обязательно говорить что-то. Мы можем не говорить. Вообще. Как неожиданно просто. — Хорошо, — отвечает он дрогнувшим голосом и в ответ сжимает ее пальцы в своих. Он поворачивает голову, чтобы оставить короткий поцелуй в чужих волосах, и прижимается к Кире ближе, обнимая ее за плечи и прикрывает глаза. Вот как все должно было быть — держаться друг друга, спасать, вытягивая из болота, а не оставлять за собою дорогу из трупов. Вот что они должны были делать с Кешей по заветам бати. Но теперь Тима один, а Кеши давно нет — растворился в пене морской, как в той самой сказке, и в памяти младшего брата. Тима гладит шрам на руке Киры, чувствуя, как девушка вздрагивает в его руках. Всего на секунду. Он продолжает сжимать ее в объятьях, как и она держит его в ответ. Это навсегда с ними. Кеша никогда не уйдет. Сырой подвал и трупы никогда не уйдут. То что он пережили в Якутии никогда не уйдет. То что она пережила в этих лесах, возле Минеральных вод, не уйдет. Но у самого Тимы все еще есть шансы на лучшее будущее. Хоть на какое-то будущее. И у Киры оно есть.