Дипломы отбросов

Восьмой класс — год относительного затишья. Тогда синяки сошли, а страх отступил, превратившись в фоновый, приглушённый гул. Энджел уже почти поверил, что вырос. Что перерос порог, после которого отец видит в нём хоть что-то, кроме объекта для воспитания. Он сидел на кухне, переписываясь с Черри. Три дня прогулов — это была их маленькая, дурацкая авантюра. Свобода пахла осенним ветром, газировкой из автомата и беспечностью Черри, родителям которой было плевать. Он вдохнул этот воздух полной грудью, с суеверным восторгом думая: А что, если? Телефон в его руках завибрировал от нового сообщения, но он его уже не видел. Потому что из спальни родителей, донёсся голос отца. Обычный, бытовой, даже вежливый. — Алло? Да, слушаю… Классный руководитель?.. Что вы говорите? Три дня?.. Нет-нет, мы не в курсе… Да что вы, конечно. Спасибо, что позвонили. Я с ним поговорю. Последнее слово — «поговорю» — было произнесено с той особой, мягкой интонацией, от которой у Даста мгновенно выступили ледяные мурашки по всей спине. Сердце упало куда-то в живот, превратившись в тяжелый, пульсирующий ком. Тишина в квартире стала вакуумной, густой. Потом — шаги. Тяжёлые, размеренные. — Энджел, подойди-ка сюда. Это не был вопрос. Это был приговор. Ноги стали ватными, но они понесли его сами, будто на автомате. Мозг лихорадочно соображал: Беги. Спрячься. Умри. Но тело, выдрессированное годами, покорно шло на зов. Ожидание всегда страшнее наказания. Эти несколько секунд пути по коридору были самой долгой пыткой. Отец стоял посреди гостиной. Лицо не было искажено яростью, а скорее сосредоточенным, уверенным в своей правоте. — Прогуливал? — коротко спросил он. Энджел не успел кивнуть или выдохнуть оправдание. Рука отца впилась в его волосы у виска — резко, болезненно, с привычной сноровкой. Мир кувыркнулся. Его швырнули на диван, лицом в грубый велюр, пахнущий пылью и старым табаком. Потом пришла боль. Не сразу. Сначала был звук — свист разрезаемого воздуха и шлепок о спину. Затем — жгучая полоса огня, рассекающая кожу на бёдрах. Провод от зарядки, скрученный в плотный жгут. Удары сыпались методично, беззвучно, если не считать его сдавленных всхлипов и тяжёлого перегарного дыхания отца. Но физическая боль была лишь частью кошмара. Хуже было другое. Дребезг разбивающихся надежд. Он думал, что вырос, но навсегда остался для этого человека ребёнком. Не сыном, а воспитуемым. Объектом, что можно сломать и переделать. Сырьём, что нуждается в обработке. Ему можно было бы объяснить. Наказать, отобрав телефон, посадить под домашний арест. Но его участь — быть телом, по которому вымещают злость, унижение от начальства, собственную никчёмность, и демонстрируют власть. Он был человеком, а с ним поступали хуже, чем с животным.

***

На следующее утро Энджел проснулся от ноющей боли во всём теле. Солнечный луч падал на его рабочий стол, и в этом луче лежала шоколадка. Тёмная обёртка в золотой фольге. Не от Молли — сестра знала, что он терпеть не может горький шоколад. Он смотрел на неё несколько секунд, лицо было пустым. Потом губы сами собой изогнулись в кривую, беззвучную усмешку. Заглаживание вины. Ритуал. Ты избиваешь человека до синяков, а наутро покупаешь ему конфетку за пятьдесят рублей. И в твоей изуродованной картине мира всё сходится — долг оплачен, любовь «доказана». Энджел медленно поднялся, взял предмет. А затем, с тихим, яростным хрипом, швырнул его в стену. Фольга звонко шлёпнулась и отскочила. Неужели ты думаешь, что это чего-то стоит? На кухне пахло кофе. Клара помешивала что-то в кастрюльке. Увидев его, улыбнулась устало, но тепло. — Доброе утро, сынок. Как самочувствие? Шоколадку видел? — Это… от тебя? — голос Энджела сорвался на хриплый шёпот. — Ну да, — кивнула мать. — Думала, тебе будет приятно Что-то внутри него — та хрупкая плотина, сдерживающая всё с прошлого вечера, — рухнула. Слёзы хлынули сами, горячие, бесконтрольные. Он не рыдал, а захлёбывался водопадом сдерживаемых годами эмоций, сползая на пол перед ней. — Мам… я больше не могу, — он вжался головой в её колени, как в пять лет, ища спасения. — Я думал… Что уже взрослый. Но для него не бывает этого слова. Он и тебя ударить может, ему плевать! Я никогда не перестану его бояться. Я никогда не чувствовал себя в безопасности в своём же доме! Раньше я не понимал… думал, все так живут. А потом я стал общаться с другими. Смотреть фильмы. Я удивлялся. Там семьи… Не такие, как у нас. И я понял… это мы неправильные. Тогда… мир перевернулся. Я копался в себе… и столько узнал. Каждый раз открывал что-то хуже. Панические атаки… были постоянно. Мне всегда плохо. Мам, пожалуйста… разведись с ним. Убери его из нашей жизни. Пожалуйста… Клара замерла на секунду, потом её руки обняли его, одна ладонь легла на вздрагивающую спину. Он почувствовал, как её собственное тело дрогнуло. — Ангел мой… милый… я не могу, — её голос прозвучал над его головой сдавленно, испуганно. — Ты же его знаешь. Он меня убьёт. За одно слово о разводе. И куда я с вами? На что? Осталось чуть-чуть потерпеть… вырастешь, уедешь… Он давно ждал восемнадцати, как манны небесной. Но теперь эта мысль оборачивалась новой тоской: жёсткой взрослой жизнью с подработками и съёмными углами или вечным заточением здесь, в этой трёхкомнатной клетке. Но в её объятиях, в запахе домашнего халата и тихих утешительных словах, эта тоска на время отступила. Его поняли. Его пожалели. Это была забота — настоящая, пусть и бессильная. Он утих, всхлипывая. Весь день после этого он чувствовал странное, хрупкое спокойствие. Мир не изменился, но в нём появилась маленькая, тёплая точка опоры. Вечером, выходя из своей комнаты, он услышал из гостиной мамин смех — тот самый, лёгкий, какой бывает, когда она говорит с подругой по телефону. Он улыбнулся сам, потянулся, и, движимый внезапным порывом близости, пошёл на этот звук. Дверь в гостиную была приоткрыта. Голос Клары долетал ясно: — …Ой, не говори, Ленка! Мой-то, знаешь, что вытворил? Вздумал уроки прогуливать! А потом сидел, ревел, что отец разозлился. Ну интересно, почему бы это? Да-да, я о том же! Ещё какие-то панические атаки у него начались, представляешь? Вот странная сейчас молодёжь пошла, правда… Энджел замер на пороге. Слова не просто ударили — они разорвали что-то в груди, физически, как ножом. Боль была настолько острой и жгучей, что у него перехватило дыхание. Он отшатнулся, не веря своим ушам. Этот лёгкий, сплетнический тон. Это «мой-то», «странная молодёжь». Она смеётся над моими слезами. Мозг отказывался соединять два образа: утешающую мать утром и эту женщину сейчас. Но они сливались. В страшную, цельную картину. Ей важнее было быть «своей» в разговоре с подругой, чем хранить его доверие. Она не защитница. Она — соучастница, что морально уходит в тень, когда становится неудобно. А завтра, когда отец опять поднимет руку, она снова подожмёт губы и выйдет из комнаты. Он не побежал. Он отполз в свою комнату, как раненый зверь. Закрыл дверь, выключил свет, свернулся калачиком на кровати, прижавшись спиной к холодной стене. И тихо плакал, пока из гостиной доносились обрывки смеха и беспечных интонаций. Слёз было больше, чем от боли под проводом. Потому что это было предательство. И оно било в самое незащищённое место — в последнюю, детскую надежду на то, что его хоть кто-то здесь по-настоящему любит.