Тень Звезды Блэков

      Следующие несколько дней после того вечера растеклись для Атрии какой-то тягучей, зыбкой дымкой, в которой время словно перестало подчиняться привычным законам. Она просыпалась, шла на занятия, отвечала на вопросы профессоров и при этом постоянно ловила себя на мысли, что делает всё это на автомате, тогда как её настоящая сущность застряла где-то в том тёмном коридоре, у каменной стены, под пристальным взглядом карих глаз.       С самого утра она упрямо убеждала себя, что ничего не изменилось. Что мир остался прежним, их отношения прежними, а она сама всё той же Атрией, которая прекрасно знает, кто ей нужен, а кто нет. Что тот поцелуй был всего лишь ошибкой, минутной слабостью, досадным сбоем в системе, вызванным усталостью, стрессом, переизбытком злости на Крэбба и Гойла, или любым другим удобным объяснением, за которое можно было бы зацепиться.       Проблема заключалась лишь в том, что сама она в это не верила ни секунды.       И чем отчаяннее Атриа пыталась забыть произошедшее, тем назойливее воспоминания возвращались, выныривая из подсознания в самые неподходящие моменты: на зельеварении, когда чья-то рука случайно касалась её локтя, в библиотеке, когда тишина становилась слишком плотной или глубокой ночью, когда замок затихал и нечем было отвлечь разум. Она вспоминала его ладонь на своей талии, осторожную, словно он боялся, что она исчезнет, если сжать пальцы чуть крепче. Вспоминала его взгляд после поцелуя и в нём не было ни торжества, ни сожаления, ни даже привычной насмешливой отстранённости, а было что-то другое, чему она пока не решалась подобрать название.       Самым же пугающим оказалось осознание, которое пришло к ней на вторые сутки: если бы каким-то чудом ей предложили вернуться в тот вечер и сделать всё заново, она не была уверена, что поступила бы иначе. Не была уверена, что у неё хватило бы сил отстраниться первой. Не была уверена, что она вообще захотела бы этого. И именно эта неуверенность пугала её больше, чем любые тёмные магические артефакты, с которыми ей доводилось сталкиваться.       Поэтому Атриа решила действовать по проверенной схеме: она попросту не оставляла себе времени на размышления. Она заполнила каждый час, каждую свободную минуту, каждый крошечный промежуток между занятиями чем угодно, лишь бы внутри не оставалось тишины, в которую могли бы ворваться ненужные мысли. Домашние задания, которые раньше она доделывала в последний момент, теперь были готовы за две недели вперёд. Патрули старост, прежде казавшиеся ей скучной обязанностью, она использовала как возможность бродить по пустынным коридорам до полуночи. Библиотека стала её вторым домом, а мадам Пинс впервые за все годы посмотрела на неё с одобрением. Она писала дополнительные эссе, которых никто не требовал, на темы, которые никто не задавал, просто чтобы пальцы были заняты пером, а голова формулировками. На тренировках Отряда Дамблдора она выкладывалась так, словно от этого зависела чья-то жизнь, потому что физическая усталость хотя бы на время отключала ту часть мозга, которая отвечала за эмоции.       Но даже это не помогало.       Потому что Тео Нотт, как назло, был буквально повсюду. Он сидел через два стола от неё на Заклинаниях и записывал лекцию своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком, ни разу не повернув головы в её сторону. Она сталкивалась с ним в коридорах и он всегда оказывался либо на другом конце галереи, либо сворачивал за угол за секунду до того, как она успевала решить, стоит ли замедлить шаг. В гостиной Слизерина он часто сидел у камина с книгой, и при каждом её появлении, после ужина, после патруля, после очередной бесполезной попытки заснуть, она видела, как он на долю секунды поднимает взгляд, но никогда не позволяет себе ничего большего. За слизеринским столом они оказывались разделены всего несколькими людьми, и Атриа научилась не смотреть в ту сторону, но боковое зрение всё равно подводило её, ловя тёмные волосы и профиль, который она знала так же хорошо, как собственную ладонь.       Очередная тренировка Отряда Дамблдора выдалась особенно изнурительной. Атриа оттачивала боевые заклинания с такой яростью, что манекены разлетались в щепки быстрее, чем Гермиона успевала их восстанавливать. Она уже потеряла счёт тому, сколько раз отработала «Экспеллиармус», «Протего» и связку наступательных чар, когда заметила на себе чужой пристальный взгляд.       — Ещё раз, — бросила она, не оборачиваясь, и очередное заклинание сорвалось с её палочки быстрее, чем она успела подумать о нём. Чистая, выверенная реакция, отточенная долгими часами тренировок.       Манекен с глухим ударом отлетел к противоположной стене и сломался пополам.       — Атриа… — голос Гарри прозвучал мягко, но в нём чувствовалась та особая настойчивость, которая появлялась у него, когда он собирался сказать что-то важное.       — Ещё раз, — повторила она, поднимая палочку.       — Атриа.       — Гарри, я попала, — она наконец обернулась и посмотрела на него с вызовом, в котором сама не до конца себе отдавала отчёт.       — Ты попала последние десять раз подряд, — сказал Гарри спокойно, но в его зелёных глазах застыло то самое выражение, которое Атриа научилась распознавать ещё с детства. Он что-то знал или, по крайней мере, что-то подозревал.       Она раздражённо выдохнула, убирая палочку в чехол, и только тогда заметила, что тренировочный зал почти опустел. Ученики расходились кто куда: кто-то, перебрасываясь шутками, направлялся к выходу из Выручай-комнаты, кто-то всё ещё обсуждал новые заклинания, разбившись на небольшие группы, а кто-то просто собирал разбросанные вещи. Только Гарри остался стоять рядом.       Атриа отвела взгляд и сделала вид, что поправляет мантию.       — Что происходит? — спросил он наконец.       — Ничего, — ответила она слишком быстро, и они оба это услышали.       — Врёшь, — констатировал Гарри без капли сомнения.       — Спасибо за доверие, — огрызнулась она, надеясь, что сарказм заставит его отступить.       — Я серьёзно.       Она промолчала, потому что любой ответ сейчас был бы либо ложью, либо тем, что она не была готова произнести вслух. Он просто стоял рядом и молчал, давая ей время для выбора, но его спокойное терпение действовало на нервы сильнее, чем любой допрос с пристрастием.       — Ты последние несколько дней ведёшь себя так, будто пытаешься убежать от чего-то, — заметил он наконец, и его голос прозвучал нейтрально, почти буднично, словно он обсуждал погоду или расписание занятий.       — Может, просто готовлюсь к экзаменам, — выдавила Атриа с плохо скрываемым раздражением.       — В декабре? — Переспросил Поттер с таким видом, будто она только что предложила ему сдать ЖАБА на первом курсе.       Это было настолько абсурдно, что Атриа не сдержалась и закатила глаза. Гарри снисходительно улыбнулся краешком губ, и в этом жесте вдруг проявилось что-то тёплое и братское, то, что она всегда ценила в их отношениях, даже когда они злились друг на друга.       — Ненавижу тебя, — буркнула она без всякой злости.       — Знаю, — ответил Гарри, и его улыбка стала чуть шире.       Несколько секунд они стояли молча, Атриа смотрела в пол, а Гарри на неё. В Выручай-комнате было тихо и пыльно, единственным источником света служили зачарованные факелы на стенах, которые мерцали в такт дыханию замка.       — Скажи мне, это случайно не связано с Ноттом? — Спросил Гарри неожиданно и Атриа замерла. На долю секунды, на мгновение, которое она сама в себе бы не заметила. Но Гарри заметил. Потому что Гарри всегда замечал то, что другие пропускали мимо ушей.       — Значит, связано, — констатировал он, и в его голосе не было ни осуждения, ни удивления, только какая-то усталая понятливость.       — С каких пор ты такой проницательный? — Спросила она, пытаясь отшутиться, но смех не получался.       — С тех пор как вижу, что вы оба ведёте себя странно, — ответил Гарри без тени насмешки, — он не смотрит на тебя на Зельях, хотя раньше пялился не отрываясь, а ты тренируешься так, будто собираешься в одиночку встать против пожирателей.       Атриа прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Ей захотелось провалиться сквозь землю или хотя бы аппарировать в любой другой конец замка, где не было бы ни Гарри Поттера с его дьявольской наблюдательностью, ни её собственных неразрешимых чувств.       — Мы поговорили, — выдавила она наконец.       — И? — Гарри терпеливо ждал, не торопя и не перебивая.       — И всё было немного сложнее, чем просто разговор, — Блэк нервно усмехнулась, понимая, насколько жалко это звучит. Она снова перевела взгляд на тренировочные манекены, на высокий потолок Выручай-комнаты, на собственные ботинки, куда угодно, только не на лицо Гарри, потому что боялась увидеть в его глазах то, с чем ещё не была готова столкнуться.       — После той истории с Крэббом и Гойлом… тогда мы не разошлись в коридоре, — продолжила она после паузы, подбирая слова так осторожно, словно каждое из них могло взорваться у неё в руках.       — И? — снова переспросил Гарри, и в этом коротком вопросе было столько терпения, что Атрии стало почти стыдно за свою нерешительность.       — Ну мы с ним поговорили, — повторила она, хотя они оба знали, что это ещё не всё.       — Атриа, — произнёс Гарри, и её имя в его исполнении прозвучало мягко, но требовательно.       Она застонала и закрыла лицо руками.       — Почему ты такой настырный?       — Потому что ты никогда не нервничаешь без причины, — ответил Гарри просто.        Атриа опустила руки и долго смотрела в стену напротив. Потом медленно, словно собирая себя по кусочкам, выдохнула и произнесла то, что до этого момента не решалась признать даже перед собой:       — Я его поцеловала.       В Выручай-комнате вдруг стало очень тихо. Гарри моргнул один раз, потом другой так, как будто пытался перезагрузить собственное восприятие и убедиться, что ему не послышалось.       — Ты… что? — Переспросил он с интонацией человека, который только что услышал, что снижения цен на метлы отменяются.       — Не начинай, — предупредила Атриа, уже заранее жалея о своей откровенности.       — Я даже ещё ничего не сказал.       — Но собираешься.       Поттер провёл рукой по своим вечно взлохмаченным волосам, и в этом жесте вдруг проступило что-то почти комичное, он выглядел так, будто Атриа только что сообщила ему, что Драко Малфой записался в Отряд Дамблдора.       — Ладно, — сказал он наконец, справляясь с первоначальным шоком. — Этого я не ожидал.       — Спасибо за моральную поддержку.       — И как это произошло? — Спросил Гарри, и в его голосе зазвучало искреннее любопытство, которому в любых других обстоятельствах Атриа, возможно, даже улыбнулась бы.       — Понятия не имею, — призналась она, и эта фраза была самой честной из всего, что она сказала за последние полчаса.       Потому что она действительно не понимала. Не понимала, как из злости, тревоги и отчаянного желания отвлечь его от опасных мыслей вдруг родилось нечто, что не вписывалось ни в одну из привычных категорий. И самое пугающее заключалось в том, что она до сих пор не могла сказать наверняка, был ли тот поцелуй следствием момента или же момент лишь стал поводом для того, что назревало уже очень давно.       Гарри некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом вдруг спросил:       — А жалеешь?       И вот тут Атриа не нашла ответа сразу.       Потому что именно этот вопрос мучил её все последние дни. Если бы она жалела, если бы могла сказать «да» и забыть об этом кошмаре, всё было бы проще. Она могла бы списать произошедшее на ошибку, стереть из памяти, как неудачный черновик, и никогда больше не возвращаться к этой теме. Но проблема заключалась в том, что сожаления не было. Было только бесконечное количество вопросов без ответов, только смутное чувство, что она перешагнула какую-то невидимую черту и теперь уже нельзя просто сделать вид, что ничего не случилось. Только страх перед тем, что будет дальше.       — Не знаю, — сказала она наконец, и этот ответ был даже честнее, чем любое категоричное «да» или «нет».       Гарри посмотрел на неё внимательно, тем особенным взглядом, который появлялся у него только в самые серьёзные моменты.       — Мне кажется, знаешь, — сказал он тихо, и Атриа не нашла, что ответить.       Она лишь горько усмехнулась, без тени веселья, потому что понимала: возможно, Гарри прав. Возможно, она действительно знает ответ на свой главный вопрос, но пока не готова произнести его вслух, потому что некоторые истины, если их озвучить, перестают быть просто мыслями и превращаются в реальность. А с реальностью, в отличие от мыслей, нужно что-то делать.       Именно поэтому ей было так сложно смотреть Тео в глаза после того вечера. Потому что впервые за очень долгое время она перестала бояться того, что чувствует он, и начала бояться того, что чувствует сама. Атриа успела мысленно проклясть себя за откровенность раз десять, прежде чем он подал хоть какой-то признак жизни. Ей казалось, что прошла целая вечность, хотя на самом деле едва ли минуло полминуты.       — Ну? — Не выдержала она, когда пауза перестала быть выносимой. — Ты так долго молчишь, что я начинаю волноваться.       — Пытаюсь осознать, — ответил Гарри, и в его голосе действительно слышалось что-то отдалённо напоминающее шок.       — Спасибо, очень поддерживаешь.       — Нет, правда, — он наконец поднял на неё взгляд, и в его зелёных глазах мелькнуло нечто вроде растерянной усмешки. — Из всех вещей, которые я ожидал услышать сегодня, эта была где-то между нападением дракона и добровольным согласием Рона читать учебники.       Несмотря на всю тяжесть момента, несмотря на комок тревоги, застрявший где-то в районе солнечного сплетения, Атриа невольно усмехнулась. Она уже открыла рот, чтобы съязвить что-нибудь в ответ, но улыбка замерла на полпути, так и не достигнув глаз, потому что проблема, с которой она пришла, никуда не исчезла. Она всё так же стояла между ними, твёрдая и холодная, как каменная стена Хогвартса.       Гарри заметил эту смену настроения почти мгновенно. Он вообще обладал той редкой способностью, видеть то, что другие старательно прятали, словно годы, проведённые бок о бок с опасностью и потерями, обострили его восприятие до предела.       — Ты из-за этого так переживаешь? — спросил он, и его голос стал тише, серьёзнее, без следа недавней иронии. — Из-за поцелуя?       Атриа опустила взгляд. Смотреть на него сейчас было почти физически больно, потому что Гарри смотрел так, будто был готов выслушать что угодно и не осудить.       — Не только, — призналась она после короткой паузы. Слова давались тяжело, каждое приходилось вытягивать из себя, как занозу из-под кожи.       — Тогда из-за чего?       Она снова замолчала, собираясь с духом. В Выручай-комнате было тихо, факелы едва слышно потрескивали, где-то далеко, за толстыми стенами замка, ухал филин. Атриа чувствовала, как время сжимается, как каждая секунда этого молчания становится тяжелее предыдущей.       — Я устала ему врать, — выдохнула она наконец, и в этом выдохе было столько усталости, сколько не бывает даже после самых изнурительных тренировок.       Гарри нахмурился, явно не ожидая такого поворота.       — Про что? — уточнил он осторожно.       — Про то, куда я постоянно исчезаю.       И вот тут до него дошло. Она видела этот момент, тот самый, когда информация достигает нужного отдела мозга и щёлкает там, как замок. Его лицо на мгновение стало напряжённым, брови сошлись к переносице, и он сделал короткий, почти незаметный вдох.       — Атриа... — Начал он, и в его голосе появилась та самая настороженность, которая возникала всякий раз, когда разговор подходил к границе дозволенного.       — Я знаю, — перебила она, потому что не хотела слышать то, что он собирался сказать. Она и так знала это слишком хорошо и знание не помогало.       — Нет, правда знаешь? — Гарри подался вперёд, и его взгляд стал жёстче, настойчивее. — Потому что это уже не просто домашнее задание, которое ты скрываешь. И не какая-нибудь школьная сплетня, которая никого не убьёт, если выйдет наружу.       — Гарри, — она попыталась остановить его, но он не дал себя перебить.       — Если кто-то узнает про Отряд, у нас будут проблемы. Не просто выговор от Макгонагалл и не вычитанные баллы. Я говорю об исключении, о допросах и о том, что нас могут отправить в Азкабан, если кто-то решит, что мы готовим армию против Министерства.       — Я не собираюсь его выдавать! — Атриа резко подняла голову, и в её голосе прозвучало столько возмущения, что Гарри на мгновение отшатнулся.       — Тогда зачем рассказывать Нотту? — Спросил он, и вопрос был абсолютно, до зубовного скрежета справедливым.       Именно поэтому ответить оказалось так сложно. Потому что у неё не было рационального, железобетонного объяснения. Не было списка причин, который можно было бы разложить перед Гарри, как пергаменты на столе. Было только смутное, тягучее чувство, которое она носила в себе последние дни и которое отказывалось облекаться в слова.       Атриа снова отвела взгляд, в который раз за этот разговор. Гарри смотрел на неё несколько секунд, потом медленно, почти неохотно, словно приходя к выводу, который ему самому не нравился, произнёс:       — Ты ему доверяешь.       Это прозвучало не как вопрос, скорее как констатация факта, от которой невозможно было отмахнуться.       Атриа сжала губы. Она чувствовала, как напряглись мышцы челюсти, как внутри всё сжалось в тугой комок и появилось отчаянное желание защитить, объяснить, доказать, смешанное со страхом перед тем, что сейчас последует.       — Да, — сказала она, и это короткое слово прозвучало тяжелее, чем длинные речи. В Выручай-комнате стало так тихо, что Атриа услышала собственное дыхание.       — Почему? — Спросил Гарри, и в его голосе не было злости или осуждения, только искреннее непонимание. Потому что для Гарри Поттера доверие к кому-то со Слизерина, к сыну бывшего Пожирателя смерти, было чем-то сродни добровольному прыжку в пропасть.       — Потому что это Тео, — сказала она, и в этом прозвучало всё: и годы детской дружбы, и его молчаливое присутствие в самые тяжёлые моменты, и тот вечер в коридоре, когда он появился именно тогда, когда был нужен.       Гарри протяжно вздохнул, как человек, который уже знает, что спорить бесполезно, но не может не попытаться.       — Это не аргумент, — сказал он.       — Для тебя нет, — согласилась Атриа, — а для меня да.       Он не стал спорить. И это было, пожалуй, самым удивительным во всём их разговоре. Гарри просто замолчал и, кажется, впервые за всё время позволил себе признать, что никогда не видел Тео Нотта таким, каким его видела она. Для Гарри Поттера Нотт всегда был просто слизеринцем. Безусловно лучше Малфоя, который годами поливал его оскорблениями, но всё ещё слизеринцем. А ещё сыном человека, который в Первую войну сражался на стороне Волан-де-Морта, и это пятно невозможно было смыть, даже если сам Тео никогда не носил Метку и старался держаться в тени. И в голове Гарри эти два факта: отец-Пожиратель и сын сливались в одну тревожную картину, которую он не мог игнорировать, как бы ни старался.       — Я не говорю, что он плохой, — наконец произнёс Гарри, и в его голосе звучала усталая честность человека, который привык делить мир на чёрное и белое, но начинал понимать, что оттенков гораздо больше. — Я знаю, что вы раньше дружили.       — Мы были больше чем просто друзья, — тихо сказала Атриа, и Гарри вопросительно поднял бровь. Она тут же покачала головой, — не в этом смысле. Просто... он был одним из самых близких мне людей.       Гарри кивнул и в этом жесте вдруг проявилось что-то тёплое. Потому что это он понимал как никто другой. Понимал, каково это быть другим, быть отверженным, искать того, кто примет тебя без условий. Но затем его лицо снова стало серьёзным.       — Если ты расскажешь ему про Отряд, назад дороги уже не будет, — сказал он, и каждое слово упало как камень. — Это не тайна, которую можно доверить и потом забрать обратно. Это не секрет о чьём-то дне рождения.       — Я знаю, — ответила Атриа, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала.       — И если что-то пойдёт не так... — продолжил Гарри, но она перебила его, потому что не хотела слышать дальше.       — Я тоже это знаю, Гарри. Я всё это знаю.       Он замолчал, потом Гарри неожиданно спросил:       — Ты рассказываешь ему из-за Отряда или из-за поцелуя?       Вопрос попал точно в цель. Настолько точно, что Атриа почувствовала, как что-то острое кольнуло в груди, потому что сама она задавала себе этот вопрос последние несколько дней.       — Я не знаю, — честно призналась она, пожав плечами. — Может быть, я хочу рассказать ему из-за Отряда, а может быть из-за поцелуя.       Гарри внимательно посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось нечто большее, чем простое понимание.       — Нет, ты знаешь, — сказал он тихо, и это прозвучало не как упрёк, а как подтверждение того, что она и так знала где-то глубоко внутри.       Атриа нервно усмехнулась.       — Ненавижу, когда ты оказываешься прав.       — Я начинаю привыкать, — Гарри позволил себе лёгкую улыбку, но она не задержалась на его лице и секунды.       Потом Гарри всё-таки сказал то, чего она боялась и одновременно ждала все последние дни с того самого момента, как осознала, что больше не может молчать.       — Если ты правда уверена в нём, — начал он медленно, тщательно подбирая слова, словно каждое из них могло взорваться, — Если действительно считаешь, что он не предаст нас и что он сможет держать язык за зубами, — Он сделал паузу, глубоко вдохнул и продолжил. — Тогда я готов хотя бы выслушать его.       Атриа удивлённо подняла голову. Она ожидала чего угодно, долгого спора, попыток переубедить, может быть, даже ссоры, которая оставит осадок на несколько дней. Но не этого, не такого простого, почти усталого согласия.       — Серьёзно? — Переспросила она, не веря своим ушам.       — Не смотри так, — Гарри поморщился, и в его глазах снова мелькнул тот самый мальчишеский огонёк, который позволял ему улыбаться даже в самые тёмные времена. — Я не говорю, что внезапно начал доверять слизеринцам и не говорю, что буду пить с ним сливочное пиво за одним столом в Трёх метлах. И уж точно не говорю, что он может прийти на следующее собрание Отряда с распростёртыми объятиями.       Атриа фыркнула, и это вышло почти смешно.       — Но я доверяю тебе, — закончил Гарри, и в этой простоте было столько силы, что у неё перехватило дыхание.       Именно эти слова заставили её замолчать. Потому что ответственность, которая только что лежала на её плечах, вдруг стала в десять раз тяжелее. Теперь речь шла не только о ней и Тео и не только о том, боится ли она своих чувств или готова их признать. Теперь речь шла об Отряде, о людях, которые каждый день рисковали, собираясь в этой комнате. О Гарри, который только что сказал «я верю тебе» вместо «я против».       О выборе, который совсем скоро придётся сделать. И о том, что, какой бы путь она ни выбрала, обратного пути уже не будет.        Когда Атриа наконец вернулась в слизеринскую гостиную, воздух здесь казался почти осязаемо плотным, не от магии, а от той редкой, драгоценной тишины, которая выпадает на долю подземелий лишь поздно вечером, когда большинство студентов уже разбрелось по своим делам. Сегодня эта тишина была непривычной даже для неё, хотя обычно Атриа ценила такие моменты: возможность остаться наедине с собственными мыслями, не слыша ни чужого смеха, ни бесконечных споров, ни шепота за спиной.       В дальнем углу гостиной двое первокурсников склонились над пергаментами, время от времени бросая тревожные взгляды на задание по Трансфигурации; у камина, уютно устроившись в креслах, трое третикурсников играли в волшебные шахматы, и фигуры с тихим цоканьем передвигались по доске, подчиняясь молчаливым командам. Ещё несколько человек читали, кто-то лежа на диване, кто-то сидя на подоконнике, глядя в темноту за толстым стеклом. Остальные уже разошлись по спальням, и оттуда, сверху, не доносилось ни звука.       За высокими окнами, выходящими прямо в толщу Чёрного озера, клубилась вечная зелёная тьма. Вода за стеклом двигалась медленно и величественно, как спящий зверь, и её призрачные отблески скользили по каменным стенам гостиной, мягкие, колеблющиеся, они смешивались с тёплым золотистым светом камина и создавали ту особую атмосферу, которая всегда казалась Атрии единственной по-настоящему домашней во всём Хогвартсе.       Она опустилась в одно из кресел возле камина, своё любимое, с высокой спинкой, за которой можно было спрятаться от любопытных взглядов, и устало откинула голову назад, уставившись в потолок, где играли пляшущие тени от пламени.       Больше всего её раздражало то, что она совершенно перестала понимать саму себя. Год назад всё было проще. Тогда она злилась на него, злилась за его выбор, злилась на его молчание, то самое, которое раньше казалось ей признаком мудрости, а теперь ощущалось как предательство. Злилась за то, что он позволил им отдалиться, не сделав ни единой попытки удержать ту дружбу, которая когда-то казалась нерушимой.       А потом она научилась жить без него. По крайней мере ей так казалось. Научилась не смотреть в его сторону за завтраком, не замечать пустоту там, где раньше всегда было место для разговора и убеждать себя, что ей всё равно, что он делает, с кем разговаривает и почему иногда ловит её взгляд, но никогда не подходит первым.       Но теперь, когда он снова оказался рядом, Атриа вдруг с пугающей ясностью поняла одну простую и от этого особенно болезненную вещь.       Она никогда не переставала скучать. Она просто слишком долго и слишком старательно убеждала себя в обратном. Это был защитный механизм и единственный способ не сойти с ума от чувства потери, которое никто вокруг не понимал. Потому что как объяснить тем, кто видел в Тео только «сын Нотта», что за этим ярлыком скрывался человек, который знал её лучше, чем большинство членов семьи?       Пламя в камине тихо потрескивало, выбрасывая вверх снопы искр, которые на мгновение вспыхивали и тут же гасли, не долетая до каминной полки. Где-то сбоку первокурсник, уставший бороться с домашним заданием, перевернул страницу учебника по Трансфигурации, и шорох пергамента прозвучал в тишине неожиданно громко. За окном, за толщей зелёной воды, проплыла огромная тень, то ли гигантский кальмар, то ли кто-то ещё из обитателей озера, и Атриа на секунду задержала на ней взгляд, провожая существо в его вечном бесшумном движении.       Она закрыла глаза. Перед ними сразу же возникло лицо Тео. Не то, каким она видела его сегодня, а тем, каким он был в коридоре в тот вечер. Его глаза, потемневшие от чего-то, что она не решилась бы назвать простым беспокойством. Его голос, тихий и ровный, но с какой-то надломленной нотой в конце фразы, которую он, вероятно, не хотел ей показывать.       Потому что Тео никогда не говорил лишнего. Никогда. За все годы их знакомства Атриа не могла припомнить ни одного случая, когда он бросил бы слово на ветер или сказал что-то только для того, чтобы заполнить неловкую тишину и многие ошибочно принимали это за безразличие или высокомерие. Мог скрывать эмоции лучше большинства людей, которых она знала, прячась за маской вежливого спокойствия, которую не могли пробить даже самые острые провокации. Но если уж он что-то говорил, особенно о чувствах, особенно о том, что его действительно волновало — это всегда было серьёзно.       Гарри был прав в одном: она действительно доверяла Тео. Наверное, больше, чем кому-либо за пределами собственной семьи. Он видел её растерянной, видел напуганной, видел в те минуты, когда маска падала сама собой, без всякого усилия с её стороны. И никогда не использовал это против неё.       А она продолжала скрывать правду. Каждый раз, когда он смотрел на неё своими глазами, в которых читалось: «Я знаю, что ты мне не договариваешь, но я всё равно здесь».       Атриа открыла глаза и долго, не мигая, смотрела на огонь. Пламя плясало перед ней, живое и непредсказуемое, бросая блики на бледную кожу её рук, лежащих на подлокотниках кресла. Где-то в гостиной кто-то тихо засмеялся, видимо, в шахматной партии случилось что-то забавное, но смех быстро стих, не нарушив общей атмосферы.       Потом она медленно выдохнула, так, будто выпускала из лёгких что-то тяжёлое, что носила в себе слишком долго и в этом выдохе растворилась часть её сопротивления. Но чем дольше Атриа думала об этом, сидя в полумраке слизеринской гостиной, под мерное потрескивание камина и далёкий плеск воды за окном, тем яснее понимала одну простую вещь.       Если и существует человек, которому она готова доверить эту тайну, то это Тео.       Именно тогда в тишине, под тёплым светом камина, когда вокруг не было никого, кроме теней и воспоминаний, решение наконец оформилось окончательно. Не сегодня и возможно, даже не завтра. Она не собиралась бежать к нему в спальню посреди ночи или выкрикивать признания посреди Большого зала, но она расскажет ему.       Мысль оказалась неожиданно спокойной и правильной. Той самой внутренней ясностью, которая приходит, когда ты наконец перестаёшь метаться и выбираешь направление. Впервые за последние дни внутри стало немного легче, будто она наконец перестала бежать от неизбежного и позволила себе просто остановиться и принять то, что уже давно было очевидно.       Атриа поднялась из кресла, поправила мантию и уже собиралась идти в спальню, где её ждала мягкая зелёная обивка полога и тишина девичьей комнаты, когда входная дверь в гостиную с тихим щелчком открылась.       Она подняла голову машинально, просто потому, что звук нарушил тишину, и любое движение требовало внимания.       Тео. На мгновение её сердце предательски дрогнуло, сделав какой-то странный полушаг в сторону, и Атриа мысленно прокляла себя за эту реакцию. Глупую, подростковую, совершенно не соответствующую образу собранной и решительной девушки, который она так старательно выстраивала последние годы.       Он остановился у входа и заметил её почти сразу. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через полупустую гостиную. Пламя камина мерцало между ними, бросая тени на их лица, делая черты то резче, то мягче. Первокурсники за своим столом ничего не заметили, уткнувшись в пергаменты. Шахматисты тоже не подняли голов.       Никто не улыбнулся и никто не произнёс ни слова, но в воздухе между ними повисло что-то неуловимое. Какая-то тихая решимость, будто оба знали, что разговор, которого они избегали, уже близко.       

***

      Следующие два дня Атриа успешно избегала Тео. По крайней мере ей так казалось и это «казалось» было единственным, что позволяло ей по утрам вставать с кровати и делать вид, будто она всё ещё контролирует ситуацию. Она уходила из гостиной задолго до его обычного появления, выбирала окольные маршруты между уроками, те самые, которыми обычно пользовались первокурсники, боящиеся забрести в запретную зону, и задерживалась в библиотеке до тех пор, пока мадам Пинс не начинала коситься на неё с подозрением, граничащим с личной обидой. На занятиях она пару раз специально пересаживалась подальше, если, конечно, расположение парт вообще оставляло ей такую роскошь и делала вид, что целиком поглощена конспектами, хотя на самом деле каждую свободную секунду сознание предательски возвращалось к тому разговору, которого она так старательно избегала.       Проблема заключалась в том, что Тео, кажется, прекрасно понимал, что происходит. У Атрии не было никаких доказательств, кроме интуиции, но эта интуиция кричала громче любого факта.       Всё закончилось после Зелий.       Подземелье встретило их привычным запахом сушёных трав, чего-то едко-металлического и вековой сырости, которая, казалось, въелась в камни навсегда. Профессор Снейп, который был сегодня особенно мрачный, даже по своим меркам, только что отпустил класс, и ученики потоком начали выходить из-за столов, торопясь покинуть негостеприимное помещение, пока преподаватель не передумал и не задал дополнительное эссе.       Атриа как раз складывала пергаменты в сумку, надеясь затеряться среди остальных и просочиться к выходу в общей толпе, где её силуэт растворится без следа, когда знакомый голос раздался совсем рядом с той интонацией, которая не предполагала возражений.       — Нам нужно поговорить.       Она не вздрогнула, потому что ожидала этого. С того самого момента, как увидела его в дверях слизеринской гостиной несколько дней назад. Тео не был из тех, кто умеет долго делать вид, что ничего не произошло. В отличие от неё.       Подняв голову, Атриа встретилась взглядом с Тео. Он стоял напротив её парты, прямо за узкой деревянной перегородкой, где обычно хранились котлы, и терпеливо дожидался ответа. Руки спокойно сложены на груди, лицо не выражало ничего, кроме лёгкого, почти скучающего ожидания.       — О чём? — спросила Атриа, заранее понимая, насколько глупо это звучит, но не в силах удержаться от последней, отчаянной попытки сохранить видимость нормальности.       Теодор чуть приподнял бровь и этот жест она знала много лет, он означал смесь иронии и усталости от человеческой глупости.       — Серьезно? — Переспросил он, и в этом одном слове прозвучало всё: и то, что он не купится на её уловки, и то, что считает её умнее, чем она сейчас себя показывает, и то, что устал играть в эти игры.       — Вдруг ты хочешь обсудить домашнее задание, — пожала плечами Атриа, прекрасно зная, что это звучит как издевательство.       — Блэк.       Вот именно поэтому сбегать было проще. Не потому, что она трусиха, ведь после всего, что произошло за последние годы, трусихой её можно было назвать с большой натяжкой, а потому, что рядом с Ноттом невозможно было долго притворяться. Он обладал той редкой способностью или, быть может, проклятием, видеть сквозь любую маску. И сейчас, стоя напротив неё в опустевшем кабинете, он смотрел так, будто уже прочитал все её мысли, но вежливо ждал, пока она произнесёт их вслух сама.       Через несколько минут они уже шли по почти пустому коридору. Большинство учеников успели разбежаться по Большому залу на обед, и вокруг царила та непривычная тишина, которая выпадает на долю Хогвартса только в самые неожиданные часы.        Тео шёл чуть впереди, не специально, просто его шаг был шире, и Атриа наблюдала за его спиной, за тем, как падает свет из высоких окон на его тёмную мантию, и думала о том, что ещё пару месяцев назад она могла бы пройти мимо него, не чувствуя ничего, привычной боли от былой потери. Сейчас же внутри всё дрожало каким-то странным, полузабытым напряжением, которое она не могла объяснить даже себе.       Именно Теодор нарушил молчание первым. Не оборачиваясь, но явно обращаясь к ней, потому что в коридоре больше никого не было.       — Почему ты убежала?       Атриа остановилась. Конечно же он начнет с очевидного. С того вопроса, на который у неё не было готового ответа. Она отвела взгляд в сторону на старый гобелен с изображением битвы гномов и троллей, который висел здесь, сколько она себя помнила, и цвета которого давно выцвели от времени.       — Потому что это было глупо, — сказала она, понимая, как жалко и неубедительно это звучит.       — Что именно? — Тео повернулся к ней лицом, и она снова попала в ловушку его глаз. — Поцелуй? Твои извинения? Побег?       — Всё, — отрезала Атриа, надеясь, что односложный ответ закроет тему.       — Очень содержательно, — заметил Тео, и в его голосе промелькнула тень привычной иронии, но глаза оставались серьёзными.       Она закатила глаза, чисто автоматически, потому что старый рефлекс спорить с ним никуда не делся за год отчуждения.       — Нет, объясни мне, — его голос оставался спокойным, но теперь Атриа слишком хорошо слышала скрытое напряжение под этой привычной невозмутимостью, ту низкую ноту, которая пробивалась сквозь маску и делала его слова тяжелее, чем он, вероятно, хотел.       — Я не знаю, — сказала она наконец. Тео долго смотрел на неё, так долго, что ей снова захотелось отвернуться, спрятаться за привычной маской безразличия или хотя бы за чьей-нибудь широкой спиной. Но вокруг никого не было, только пустой коридор и их тени, тянущиеся по полу.       — Врёшь, — сказал он тихо, без злости.       — Ещё чего, — огрызнулась она на автомате,       — Ты всегда начинаешь язвить, когда не хочешь отвечать, — заметил Тео, и в его голосе не было упрёка. Сердце неприятно дрогнуло где-то в районе горла.       Нотт сделал шаг ближе, достаточно, чтобы она снова почувствовала то самое знакомое напряжение между ними, которое возникало всякий раз, когда они оказывались слишком близко. Оно было почти физическим, как лёгкий электрический разряд, пробегающий по коже, как воздух перед грозой, когда ещё нет ни дождя, ни молний, но природа уже замерла в ожидании.       — Я не жалею, — сказал он так тихо, что Атриа на мгновение подумала, не послышалось ли ей.       — Что? — Она подняла голову, встретившись с ним взглядом.       — О поцелуе, — повторил Тео, и каждое слово упало в тишину коридора как камень в воду. На мгновение стало трудно дышать. Не потому, что воздух исчез, ведь он никуда не делся, всё тот же, прохладный и слегка пахнущий каменной пылью, а потому, что внутри вдруг образовалась какая-то пустота, в которую с шумом ухнуло сердце. Тео смотрел прямо ей в глаза, не отводя взгляда, не прячась за привычной иронией или лёгкой усмешкой, которой он обычно прикрывался в неловких разговорах.       Именно тогда, стоя в пустом коридоре, с тяжестью его признания на плечах она приняла решение.       — Мне нужно тебе кое-что показать, — сказала Атриа, и голос её звучал ровнее, чем она сама ожидала.       Тео нахмурился, явно не ожидая такого поворота.       — Что именно? — Спросил он осторожно, и в его взгляде промелькнула тень недоумения, он, кажется, готовился к продолжению разговора о поцелуе и чувствах, а не к загадочным предложениям.       Атриа сделала короткий вдох, собираясь с духом. Слова, которые она собиралась произнести, были как прыжок с высокой скалы, а назад уже не вернуться, но и оставаться на месте больше невозможно.       — Помнишь, ты спрашивал, куда я постоянно исчезаю? — Сказала она, и это прозвучало почти как приглашение.       — Да, — ответил Теодор после короткой паузы.       Атриа несколько секунд смотрела на него, изучая его лицо, его глаза, его сдержанную позу человека, который привык ждать и наблюдать, но внутри которого бьётся та же тревога, что и у неё, но сил на ложь почему-то больше не осталось.       — В пятницу после уроков встретимся на седьмом этаже, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.       — И? — Тео ждал продолжения, но она не собиралась раскрывать все карты сразу.       — И тогда узнаешь.       — Это звучит подозрительно, — заметил он, и в уголке его губ мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.       — Потому что так и есть, — честно ответила Атриа. Она не собиралась смягчать реальность, ведь Тео заслуживал знать правду, пусть и не всю сразу.       — Ты втягиваешь меня во что-то незаконное? — Уточнил он, и теперь в его голосе отчётливо слышалась ирония.       — Я учусь у лучших, — пожала плечами девушка.       — Атри, я серьёзно, — сказал Нотт, но в его глазах уже загорался тот самый огонёк, любопытство смешанное с азартом, который она так хорошо помнила.       — А я серьёзно отвечаю, — парировала она.       — Иногда мне кажется, что ты специально делаешь всё, чтобы усложнить людям жизнь, — произнёс Тео с театральным вздохом.       — Иногда? — переспросила Атриа с притворным удивлением.       — Хорошо, всегда, — поправился он, и теперь его улыбка стала чуточку шире, настоящей, не той дежурной, которую он надевал для посторонних.       Сердце предательски сбилось с ритма.       Она первой отвела взгляд, не потому, что проиграла в этой немой дуэли, а потому, что если бы она задержалась там ещё на секунду, то сделала бы что-то невообразимо глупое. Например, поцеловала его снова.       — В пятницу, — напомнила Атриа, отступая на шаг и восстанавливая безопасную дистанцию.       — В пятницу, — согласился Тео, и его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно.       Он ещё несколько секунд смотрел на неё изучающе, словно пытался прочитать ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Казалось, он хочет что-то добавить. Вернуться к тому поцелую. Потребовать объяснений, которых она так и не дала или, может быть, просто произнести её имя тем особенным тоном, который заставлял внутренности сворачиваться в узел.       Но в итоге он лишь коротко кивнул и развернувшись, пошёл прочь по коридору, оставляя Атрию одну с её мыслями, её страхами и её решением, от которого теперь некуда было отступать.

***

      Пятница наступила гораздо быстрее, чем хотелось Атрии. Казалось, ещё вчера был понедельник, и она стояла перед выбором, который мог разрушить или укрепить всё, что она строила последние месяцы, и вот уже стрелки часов неумолимо ползут к вечеру, а времени на сомнения не осталось вовсе.       Всю неделю она убеждала себя, что абсолютно спокойна. Что решение уже принято, обдумано, взвешено и не требует дальнейших терзаний. Что Гарри знает о Тео, а это, учитывая его отношение к слизеринцам вообще и к сыновьям Пожирателей смерти в частности, было уже маленькой победой. Что ничего страшного не произойдёт и в конце концов, она ведёт в Выручай-комнату не шпиона, не врага и даже не случайного знакомого, а человека, которого знает большую часть своей жизни.       И всё же каждый раз, когда взгляд случайно находил Тео за слизеринским столом во время завтрака или на занятиях, там, где он сидел всегда, в третьем ряду у окна, склонившись над пергаментом с неизменной сосредоточенностью, внутри неприятно сжималось что-то тревожное.       Ученики шумной толпой высыпали в коридоры, радуясь приближающимся выходным: кто-то обсуждал планы на Хогсмид, кто-то жаловался на объём домашнего задания, кто-то просто смеялся без всякой причины, как умеют смеяться только те, кто ещё не знает, что война уже стоит на пороге. Атриа же поймала себя на том, что почти не слышит окружающих голосов, они доносились до неё как сквозь толщу воды, приглушённые и далёкие. Все её мысли были заняты предстоящим вечером, который маячил на горизонте, как скала, к которой её несло течение.       Когда Атриа поднялась на седьмой этаж, подгоняемая не столько ногами, сколько чувством неизбежности, Тео уже ждал её. Прислонившись плечом к холодной каменной стене напротив одного из высоких окон. Окна выходили на запад, и сквозь них пробивался последний, уже почти умирающий свет декабрьского дня, окрашивая его тёмные волосы в рыжеватые оттенки и отбрасывая длинные тени на пол.       Увидев её, Тео оттолкнулся от подоконника одним плавным движением, без всякой спешки, словно у него было всё время мира.       — Начинаю думать, что ты специально выбираешь самые странные места для встреч, — сказал он, отталкиваясь от стены.       — Ну спасибо, — ответила Атриа, понимая, что это не было комплиментом, но отвечая так по привычке.       — Это был не комплимент, — подтвердил Тео, и уголок его губ дёрнулся в полуулыбке.       — А то я не поняла.       Они двинулись по коридору. Некоторое время шли молча, не потому, что не о чем было говорить, а потому, что всё важное уже было сказано в тот вечер в подземелье, а всё остальное требовало не слов, а действий. За окнами быстро темнело. Декабрьские сумерки, ранние и тяжёлые, когда кажется, будто день даже не успел начаться, а уже закончился, окутывали замок плотным сероватым покрывалом, превращая длинный коридор седьмого этажа почти в тоннель из теней и золотистого света факелов, которые горели в настенных держателях через равные промежутки.       — Ты нервничаешь, — совершенно точно заметил он.       — Замолчи, — огрызнулась Атриа, чувствуя, как её щёки начинают предательски теплеть.       — Значит, нервничаешь, — повторил Тео с лёгкой усмешкой.       — Нотт, — предостерегающе произнесла она.       — Что? — Он изобразил невинность, которую ни она, ни кто-либо другой не купили бы ни за один кнат.       — Если ты ещё раз это скажешь, я столкну тебя с Астрономической башни, — пригрозила девушка, и в голосе её, несмотря на слова, не было настоящей злости.       — Тогда как удобно, что мы сейчас на седьмом этаже, — парировал Тео, и эта его способность превращать любую угрозу в шутку, одновременно и бесила, и успокаивала.       Несмотря на себя, несмотря на комок тревоги, застрявший где-то в районе солнечного сплетения, Атриа фыркнула. Это вышло неожиданно даже для неё, короткий, почти детский звук, который вырвался наружу прежде, чем она успела его подавить. Тео едва заметно улыбнулся, той своей редкой улыбкой, которая появлялась на его лице только в те моменты, когда он действительно чувствовал себя в безопасности. И именно эта улыбка почему-то помогла ей немного расслабиться.       Они остановились возле знакомого участка стены, того неприметного и ничем не отличающегося от остальных, если не знать, куда смотреть. Тео вопросительно посмотрел на неё, ожидая объяснений.       — И? — Спросил он, оглядывая пустой коридор.       — Подожди, — ответила Атриа, делая глубокий вдох. Она начала медленно идти вдоль стены, концентрируясь на том, что ей было нужно. Теодор наблюдал молча, сначала с недоумением, которое читалось в его слегка приподнятых бровях, потом с растущим любопытством, которое заставило его выпрямиться и сделать шаг вперёд.       А потом в стене появилась не просто дверь, а массивное, покрытое замысловатой резьбой полотно, которое, казалось, существовало здесь всегда, просто пряталось до этого момента. Тёплый золотистый свет пробивался сквозь щели, очерчивая контуры древних символов, и Атриа увидела, как брови Тео мгновенно поползли вверх, выше, чем она когда-либо видела.       — Что за... — начал он, но не закончил, потому что слова, кажется, отказывались ему подчиняться.       — Добро пожаловать в Выручай-комнату, — сказала Атриа, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало от смеси гордости и тревоги.       Несколько секунд Тео просто смотрел на дверь, будто пытаясь убедить себя, что это не галлюцинация.       — Серьёзно? — Переспросил он.       — Да, — ответила она коротко.       — Я учусь здесь пятый год, — сказал Тео, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение, чувство, которое Атриа вообще не привыкла ассоциировать с этим вечно спокойным, всё контролирующим человеком.       — И? — Передразнила она его недавний вопрос.       — И никогда её не видел, — признался он, и это признание прозвучало почти как капитуляция.       — В этом смысл, — пожала плечами Атриа, и в этом жесте было что-то одновременно и гордое, и смущённое. Она показывала ему не просто секретную комнату, а часть мира, который строила без него.       Нотт медленно покачал головой, словно всё ещё не до конца веря собственным глазам и собственному везению. Похоже, он ожидал чего угодно, но явно не этого.       Атриа первой потянула ручку двери, не дожидаясь, пока её страх перед неизвестностью станет слишком громким. Тёплый свет сразу вылился в коридор, такой яркий после сумрака этажа, что на мгновение пришлось зажмуриться. Изнутри уже доносились голоса, кто-то смеялся, кто-то спорил о заклинаниях, а кто-то, кажется, это была Джинни, громко возмущался чем-то, что сказал или не сказал Гарри.       Тео замер на пороге, не переступая невидимой черты.       — Подожди, — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала настороженность.       — Что? — Атриа обернулась.       — Там кто-то есть, — произнёс он, прислушиваясь к доносящемуся изнутри гулу.       — Разумеется, — ответила Атриа, и её тон был таким, будто она только что сказала «снег белый» или «Снейп не любит учеников».       — Что происходит? — спросил Тео, и в его голосе появилась та особая осторожность, которая возникала у него в незнакомых ситуациях, не трусость, а скорее привычка оценивать риски, прежде чем прыгать.       На этот раз Блэк не смогла сдержать улыбку.       — Сейчас увидишь, — сказала она, и это прозвучало как приглашение, как вызов и как обещание одновременно.       Она шагнула внутрь и практически сразу разговоры в комнате начали стихать.       Это было похоже на то, как если бы кто-то медленно убавлял громкость музыки. Сначала замолчали ближайшие к выходу. Джинни, которая стояла у тренировочных манекенов и первой подняла голову, затем Гермиона, сидевшая с книгой в углу и что-то оживлённо обсуждавшая с Невиллом, а затем и сам Невилл, чьё лицо вытянулось от удивления. Потом остальные, по цепочке, как рябь на воде от брошенного камня. Волна тишины прокатилась по Выручай-комнате настолько быстро, что через несколько секунд её нарушал только треск факелов в настенных держателях и далёкое эхо чьих-то шагов в коридоре.       Тео вошёл следом и остановился рядом с Атрией. Теперь взгляды были прикованы уже исключительно к нему.       Атриа видела эту картину так, будто смотрела на неё со стороны: тёмный силуэт Тео на фоне тёплого света комнаты, его спокойное, ничего не выражающее лицо и десятки пар глаз, уставившихся на него с самыми разными эмоциями.       Некоторые лица выражали любопытство, особенно у тех, кто поменьше знал о слизеринцах и не привык делить мир на чёрное и белое. Некоторые же недоверие, смешанное с настороженностью, ведь они люди, пережившие слишком много, чтобы легко принимать чужаков. Некоторые выражали откровенное раздражение, которое не пыталось скрыться за вежливыми улыбками.       — Нет, — сказал Рон, и это «нет» прозвучало как приговор, вынесенный ещё до начала суда. Он сидел на подоконнике, скрестив руки на груди, и выражение его лица не оставляло сомнений в том, что он думает о происходящем. — Нет, — повторил он, будто надеялся, что если сказать это достаточно громко и достаточно уверенно, то реальность подстроится под его желания.       — Рон, — устало произнесла Гермиона, сидевшая рядом с ним. В её голосе слышалось то бесконечное терпение человека, который уже тысячу раз проходил через этот разговор и знает, что тысяча первый будет точно таким же.       — Нет! — рявкнул Рон, не обращая на неё внимания. Он резко указал рукой на Тео , будто тот был не живым человеком, а экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. — Почему здесь слизеринец?       — Потому что я его привела, — спокойно ответила Атриа, и её голос прозвучал в тишине неожиданно твёрдо. Она стояла рядом с Тео, не отступая, не прячась за его спину, и смотрела Рону прямо в глаза.       — Это худшее объяснение из возможных, — фыркнул Рональд, и на его щеках выступили красные пятна, верный признак того, что спорщик в нём проснулся и не собирался сдаваться без боя.       — Не драматизируй, — посоветовала Атриа, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она знала, что реакция будет бурной, но не ожидала, что настолько и что Рон окажется в первых рядах протестующих, хотя, если подумать, следовало ожидать именно этого.       — Не драматизировать? — переспросил Рон, и его голос подскочил на полоктавы. — Мы буквально прячемся от Амбридж, которая мечтает вышвырнуть нас всех из школы, а ты приводишь сюда Нотта! Сына того самого Нотта, который...       — Я знаю, чей он сын, — перебила Атриа, и в её голосе прозвучал холод, которого она не ожидала даже от себя. — Я знаю это лучше, чем ты.       — Очень приятно познакомиться, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сарказма, только вежливость, отточенная годами общения с людьми, которые не желали его видеть.       — Не взаимно, — буркнул Рон, и это прозвучало так по-детски, что Джинни, сидевшая неподалёку, закатила глаза.       — Рон! — воскликнула она, и её голос прозвучал как хлыст. Она толкнула брата локтем, достаточно сильно, чтобы он пошатнулся на подоконнике, и бросила на него выразительный взгляд, который означал примерно следующее: «Ты позоришь всю нашу семью, и я сделаю так, что ты об этом пожалеешь».       Гарри, до этого наблюдавший за происходящим из центра комнаты, наконец подошёл ближе. Его движения были неторопливыми, но в них чувствовалась та особая собранность, которая появлялась у него в моменты, когда нужно было принять важное решение. Он выглядел значительно спокойнее остальных, хотя настороженность в его зелёных глазах всё равно присутствовала. И это было вполне справедливо, учитывая, сколько раз в прошлом доверие к незнакомцам оборачивалось для него катастрофой.       — Нотт, — сказал Гарри, и в его голосе не было ни дружелюбия, ни вражды, только нейтральное, выжидательное приветствие.       — Поттер, — кивнул Теодор, отвечая тем же тоном.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Внимательно, будто каждый пытался понять другого. Потом Гарри кивнул, коротко, почти незаметно, но этого жеста оказалось достаточно, чтобы напряжение в комнате чуть-чуть спало.       — Атриа рассказала тебе? — спросил он, имея в виду, конечно, не поцелуй и даже не их разговор, а то, ради чего все здесь собрались.       — О чем, — ответил Тео.       Теперь удивились уже все. Даже Рон, который, казалось, был готов ненавидеть Тео до конца своих дней, на мгновение опешил и перестал сверлить его взглядом.       — Что значит о чем? — Нахмурился он, не веря своим ушам, — Она привела тебя сюда, а ты даже не знаешь зачем?       Теодор спокойно обвёл взглядом комнату, запоминая каждое лицо, каждую деталь. Студенты разных факультетов и разных курсов, разбросанные по всей Выручай-комнате, смотрели на него кто с любопытством, кто с подозрением, кто, как например, Лаванда Браун — с откровенным интересом, не имеющим ничего общего с политикой.       — Она сказала только прийти сюда, — ответил Тео, и в его голосе не было ни тени обиды или претензии. Он не сказал ничего лишнего, как всегд и в его молчании было больше мудрости и уважения к её выбору, чем в любых словах.       Гарри заметил это тоже. Атриа увидела, как его взгляд на Тео изменился. Будто он увидел нечто, чего раньше не замечал. Он обвёл взглядом собравшихся, всех этих людей, которые рисковали каждый день, собираясь в этой комнате, и на секунду задержался на лице Рона, всё ещё пунцового от возмущения.       — Думаю, сначала стоит объяснить ему, что здесь происходит, — сказал Гарри.       — Думаю, сначала стоит объяснить, почему мы вообще должны это делать, — буркнул Рон, не желая сдавать позиции.       — Потому что я поручусь за него, — произнесла Атриа.       Её голос прозвучал в тишине Выручай-комнаты твёрже, чем она ожидала. В нём не было сомнений и не было просьбы разрешения. Словно она говорила не «пожалуйста, поверьте мне», а «это так, и вы с этим ничего не поделаете».       В комнате снова стало настолько тихо, что Атриа слышала собственное дыхание и, кажется, биение собственного сердца, которое отбивало какой-то бешеный ритм где-то у самого горла.       Теперь все смотрели уже на неё.       На её хрупких плечах лежала тяжесть этого решения. Она знала, что некоторые из присутствующих никогда не примут Тео. Знала, что Рон, вероятно, будет смотреть на него волком до конца учебного года, а может, и дольше. Знала, что доверие — это хрупкая вещь, а она только что поставила своё собственное на кон.       Но Атриа не отвела взгляда. Ни от Рона, ни от Гарри, ни от кого-либо ещё в этой комнате, потому что это была правда. И потому что, если уж она привела Тео сюда, после всех сомнений, всех бессонных ночей, всех внутренних битв, которые она выиграла и проиграла за последнюю неделю, то собиралась стоять за своё решение до конца.       Рядом Тео ничего не сказал. Он вообще не двигался, стоял так же спокойно, как и в начале, с руками, сложенными на груди, и лицом, не выражавшим ничего, кроме вежливого ожидания. Однако на короткое мгновение, на одну долю секунды, которую никто, кроме неё, не заметил бы, она почувствовала на себе его взгляд. Тот самый, который девушка научилась распознавать много лет назад. И почему-то именно тогда, в этой тишине, под тяжестью чужих взглядов, с его молчаливой поддержкой за спиной, она поняла, что поступила правильно. Что каким бы сложным ни был этот разговор, какими бы ни были последствия, она сделала единственно возможный выбор. Потому что некоторые секреты слишком тяжело носить в одиночку. А некоторым людям можно доверить всё, даже то, что может разрушить мир.       Каждый ждал, что скажет Гарри, потому что в этой комнате, при всей иллюзии равенства, его слово до сих пор было решающим. Даже Атриа, которая привела Тео и поручилась за него, понимала: если бы Гарри сейчас сказал «нет», ей пришлось бы увести его обратно в коридор, и никакие аргументы не помогли бы.       — Ладно, — сказал он, окидывая комнату быстрым взглядом. — Раз мы закончили спорить...       — Мы не закончили, — немедленно возразил Рон, и его голос прозвучал с той интонацией, которую Атриа уже научилась распознавать как «я сейчас взорвусь, и всем от этого достанется».       — Закончили, — отрезал Гарри, и в его голосе впервые за вечер прозвучали командные нотки, те самые, которые появлялись у него на тренировках Отряда и которые, как ни странно, всегда работали, даже когда спорить хотелось до хрипоты.       Рон недовольно пробормотал что-то себе под нос, Атриа разобрала только слова «слизеринец» и «провалится», но спорить дальше не стал. Он скрестил руки на груди и отошёл к стене, всем своим видом демонстрируя, что он здесь не потому, что согласен, а потому, что вынужден подчиниться. Это был маленький, но важный шаг вперёд или, по крайней мере, шаг в сторону, чтобы не мешать движению.       Гарри обвёл взглядом комнату, проверяя, все ли готовы слушать. В Выручай-комнате было тепло от множества тел и горящих факелов, воздух пах старой пылью, воском и чем-то ещё, той особой магией, которая возникала каждый раз, когда здесь собирались эти люди.       — Сегодня будем отрабатывать Обезоруживающее заклинание и защиту от него, — объявил Гарри, и его голос разнёсся по комнате, перекрывая приглушённый гул голосов.       Фред тут же резко поднял руку, с той особой театральностью, которая превращала даже самое скучное действие в представление.       — Вопрос, — сказал он, и в его глазах горел тот самый огонёк, который появлялся у близнецов Уизли всякий раз, когда они чувствовали возможность превратить серьёзное занятие в нечто менее скучное.       — Нет, — ответил Гарри, даже не взглянув на него.       — Но я его ещё не задал, — возмущённо произнёс Фред, разводя руками в жесте: «ну что за несправедливость».       — Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать «нет» заранее, — парировал Гарри, и в его голосе прозвучала усталая, но тёплая усмешка.       По комнате прокатились смешки. Кто-то засмеялся громче — это были явно те, кто успел познакомиться с близнецами поближе, кто-то тише, но напряжение, висевшее в воздухе с момента появления Тео, немного ослабло. Совсем немного, как лёд, который треснул, но ещё не растаял.       — Разбейтесь на пары, — продолжил Поттер, доставая палочку и проверяя её кончиком, привычный жест, который Атриа замечала у него много раз, особенно перед важными дуэлями. — И помните: мы не просто учимся обезоруживать, мы учимся защищаться от тех, кто хочет нас обезоружить. Разница существенная.       И тут же снова начался шум. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга, ища себе напарников, двигаясь по комнате, как муравьи в растревоженном муравейнике. Кто-то кричал: «Эй, ты со мной?», кто-то уже отходил в угол для разминки, кто-то спорил о том, какое заклинание лучше использовать для защиты. Атриа слышала обрывки фраз: «Экспеллиармус», «Протего», «да нет, ты неправильно держишь палочку», и этот живой, настоящий шум казался ей сейчас самым правильным звуком на свете.       Она уже сделала шаг вперёд, собираясь подойти к Джинни, которая махала ей рукой из дальнего угла комнаты, когда услышала голос Рона. Он был не особенно громким, но в нём было столько яда, что его можно было бы разливать по флаконам и продавать как противоядие от оптимизма.       — Только не говорите мне, что Нотт тоже будет участвовать, — сказал Рон, и каждое слово прозвучало как пощёчина.       — Буду, — спокойно ответил Тео. Он стоял там же, где и ходил, чуть поодаль от центра, с руками, всё ещё сложенными на груди, и выглядел так, будто комментарии Рона относились не к нему, а к погоде за окном.       — Замечательно, — процедил Уизли, и в этом одном слове было столько сарказма, что его хватило бы на целую лекцию Снейпа.       — Рон, — предостерегающе произнесла Гермиона, делая шаг к нему.       — Что? — Он повернулся к ней с видом оскорблённой невинности, который не обманул бы даже первокурсника. — Я просто уточняю.       — Ты просто раздражаешься, — поправила Гермиона, и её голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовался металл.       — Потому что здесь Нотт! — выпалил Рон, и его лицо снова начало краснеть.       — Ты повторил это уже раз десять, — заметил Джордж, проходя мимо с палочкой в руке и делая вид, что совершенно не интересуется происходящим, хотя на самом деле не пропускал ни слова.       — Одиннадцать, — поправил Фред, возникая из ниоткуда с противоположной стороны, как призрак, которому скучно и который решил развлечься за чужой счёт.       — Спасибо за подсчёт, — рявкнул Рон, переводя взгляд с одного близнеца на другого и понимая, что они оба сейчас над ним смеются, пусть и не вслух.       Гермиона закатила глаза так сильно, что, казалось, они могли выкатиться из орбит и покатиться по полу.       — Рон, успокойся, — сказала она тоном, который обычно используют для разговора с капризными детьми или очень упрямыми троллями. — Ты только что разругаешься со всеми, а заодно сорвёшь тренировку.       — А кто будет с ним в паре? — Вдруг спросил Рон, и этот вопрос повис в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем.       Атриа почувствовала, как внутри неприятно кольнуло, будто кто-то воткнул иголку в солнечное сплетение. Вот этого она и боялась. Не открытой враждебности, не громких скандалов, не того, что Тео выгонят из комнаты с позором. Всего этого можно было ожидать, к этому можно было подготовиться. Она боялась этого, когда человек оказывается один посреди комнаты, полной людей, и никто не хочет быть с ним в одной команде. Потому что это молчаливое «ты чужой» ранит сильнее любых слов.       Её сердце пропустило удар. Она уже открыла рот, готовая вызваться сама, наплевав на то, что они с Джинни уже договорились, наплевав на всё, лишь бы он не стоял вот так, один в тишине, которую можно было резать ножом.       Но Гарри оказался быстрее.       — Я, — сказал он, и это одно слово прозвучало как выстрел в тишине.       Все повернулись к нему. Рон с выражением человека, который только что узнал, что его лучший друг сошёл с ума, Гермиона с удивлением, смешанным с одобрением, Джинни с любопытством. Остальные с чем-то средним между изумлением и ожиданием.       — Что? — переспросил Рон, не веря своим ушам. На его лице отражалась целая гамма чувств: от недоверия до лёгкого ужаса.       Гарри пожал плечами. Этот жест был таким непринуждённым, таким обыденным, что контраст с всеобщим напряжением выглядел почти комично.       — Я буду с ним в паре, — повторил он, как будто предлагал Рону чаю.       Рон уставился на него так, словно тот только что объявил о намерении завести домашнего дракона и поселить его в спальне на шестом курсе.       — Гарри... — начал он, и в его голосе слышалось отчаяние человека, который видит, как его друг совершает непоправимую глупость, и ничего не может с этим поделать.       — Что? — Гарри смотрел на Рона спокойно, без вызова, но и без тени сомнения.       — Ты издеваешься? — спросил Рон, и его голос сорвался на полуслове.       — Нет, — ответил Поттер, и это «нет» было таким твёрдым, таким окончательным, что любой спор становился бессмысленным.       — Поттер, — сказал Тео, и его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та самая настороженность, которая возникала у него всякий раз, когда кто-то делал нечто, не вписывающееся в его систему координат, — если это проверка, можешь просто сказать. Я предпочту честное предупреждение внезапному удару в спину.       — Если бы это была проверка, я бы предупредил, — ответил Гарри, и в его голосе мелькнуло что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Я не Снейп.       — Очень успокаивает, — заметил Теодор, и в его тоне проскользнула та лёгкая ирония, которая была его визитной карточкой.       — Хорошо, — сказал он, делая шаг назад и поднимая палочку. Его голос стал деловым, почти профессиональным, так он разговаривал только на тренировках, когда отключал эмоции и включал стратега. — Посмотрим, что ты умеешь.       Тео тоже вытащил палочку из внутреннего кармана мантии быстрым движением. В комнате постепенно начали затихать разговоры. Те, кто уже разбился на пары и начал тренироваться, замедляли движения, поглядывая в центр комнаты. Те, кто ещё только искал себе напарника, замирали на месте, забыв, кого собирались окликнуть. Даже близнецы, которые обычно не упускали случая пошутить, замолчали, переглянувшись с понимающим видом.       Потому что всем вдруг стало интересно. Не из злорадства и не из желания посмеяться над возможной неудачей, хотя, возможно, для некоторых и это имело место, а из простого человеческого любопытства. Что именно умеет Теодор Нотт, сын бывшего Пожирателя смерти, который всё это время был такой незаметной тенью на факультете, который сам выбрал тень, а не свет, и которого только что привела в их секретное убежище Атриа Блэк, поручившись за него собственной репутацией?       Атриа поймала себя на том, что тоже смотрит на него. И смотрит гораздо внимательнее, чем следовало бы, если бы кто-то заметил этот взгляд, его можно было бы назвать неприличным по своей пристальности. Она знала Тео почти всю жизнь. Видела его в тысяче разных ситуаций: в библиотеке, за обедом, в коридорах, в редкие моменты их детских игр, когда они ещё не научились скрывать свои чувства. Она видела его злым, уставшим, насмешливым, задумчивым, даже испуганным, однажды, конда они попали во временную петлю на третьем курсе. И почему-то ей казалось, что сегодня она увидит его совсем другим. Что за маской тихого слизеринца, который не привлекает к себе особого внимания и всегда стоит в тени, скрывается что-то, чего она раньше не замечала или не хотела замечать, предпочитая видеть в нём того мальчика, с которым когда-то делилась секретами в пустом классе на третьем этаже.       В комнате постепенно становилось тише. Разговоры стихали один за другим, словно кто-то невидимый проходил вдоль стен и гасил их, как факелы. Даже близнецы, вечные источники шума и хаоса, которые могли превратить в балаган даже похороны, перестали переговариваться и замерли, прислонившись к колоннам в дальнем углу. Даже Рон, который ещё минуту назад бурчал что-то себе под нос с видом оскорблённого достоинства, закрыл рот и уставился в центр комнаты, забыв о своём недовольстве.       На двух парней, которые до этого момента существовали словно в совершенно разных вселенных: один в мире света, геройских поступков и пророчеств, другой в полутени, где ценят тишину, наблюдение и умение оставаться незамеченным. Они никогда не должны были оказаться друг напротив друга с поднятыми палочками и всё же стояли и вся комната затаила дыхание.       Гарри первым занял позицию. Как человек, который давно привык сражаться не ради оценки на уроке, не ради галочки в домашнем задании, а потому что от исхода схватки иногда зависели жизни. У него не было лишних движений, не было бравады, только чистая, отточенная годами опасности готовность.       Тео встал напротив, чуть расслабленнее внешне, плечи не напряжены, ноги на ширине плеч, палочка висит в опущенной руке, будто он вышел на прогулку, а не на дуэль. Но Атриа сразу заметила то, чего не замечали остальные. Она знала этот признак с детства, знала, как отличить настоящий покой от маски.       Он был собран, каждый его мускул под мантией находился в состоянии той особой тихой готовности, которая возникает у хищника перед прыжком, когда всё тело сжато в пружину, но внешне не видно ни малейшего движения. Таким она помнила его ещё до их ссоры, когда они иногда тренировались вместе в пустых классах: внешне он выглядел абсолютно спокойным, почти ленивым, но внутри уже просчитывал всё на несколько ходов вперёд, анализировал пространство, оценивал противника, находил слабые места. Тогда это её восхищало. Теперь же вызывало странную смесь гордости и тревоги.       — Экспеллиармус!       Красный луч сорвался с конца палочки Гарри. По комнате прокатилось несколько удивлённых вздохов, потому что Поттер не стал поддаваться. Не сделал скидку на то, что перед ним новичок, который только что переступил порог их тайного убежища.       Тео ушёл в сторону и заклинание пролетело мимо его плеча, ударив в каменную стену позади и оставив на ней чёрную обугленную отметину. Несколько человек удивлённо переглянулись, они ожидали, что Нотт если и увернётся, то с трудом, на последней секунде, может быть, даже споткнётся или пошатнётся. Но он сделал это так легко, будто уворачивался от заклинаний каждый день.       — Неплохо, — заметил Гарри, и в его голосе проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. По крайней мере, он не разочарован.       — Ты тоже быстро двигаешься, — ответил Тео.       Следующее заклинание Гарри выпустил почти мгновенно, даже не дав себе паузы для дыхания. Атриа не успела разобрать, что именно он использовал, мелькнул жёлтый свет, и снаряд понёсся прямо в грудь Тео, но на этот раз он уже выставил щит. Сноп искр ударился о прозрачную преграду в нескольких дюймах от его лица и рассыпался в воздухе разноцветными брызгами, как праздничный фейерверк, только гораздо более опасный.       — Подожди, — тихо сказал Невилл, и в его голосе прозвучало удивление, которое он даже не пытался скрыть, — он же это без подготовки сделал.       — Я тоже заметила, — пробормотала Джинни, и её глаза сузились, не подозрительно, скорее изучающе, как у человека, который пересматривает свои первоначальные оценки.       Атриа невольно почувствовала укол гордости. Совершенно неуместный в этой ситуации, потому что Тео не был её собственностью, не был её достижением, не был человеком, которого она должна была защищать или которым должна была гордиться. И всё равно этот укол случился, горячий и нелогичный, как вспышка света в тёмной комнате. Она разозлилась на себя за это и тут же поняла, что злость бесполезна. Чувства не спрашивают разрешения.       Гарри заметно оживился. Атриа видела это по его глазам в них появился тот самый азарт, который всегда возникал у него на тренировках, когда он встречал перед собой достойного противника. Не того, кто поддаётся из вежливости, и не того, кто просто повторяет заученные движения, а того, кто заставляет его шевелиться, думать, искать новые подходы.       — Ещё раз, — сказал Гарри, и в его голосе уже не было вопросительной интонации, только приказ, отданный самому себе, и вызов, обращённый к противнику.       Нотт лишь коротко кивнул, и Атриа увидела, как его пальцы чуть плотнее сжали палочку.       Следующие несколько минут они обменивались заклинаниями уже гораздо быстрее. Красные, жёлтые, синие вспышки мелькали в воздухе, ударялись о щиты, разбивались о стены, отражались от потолка. Никакой тёмной магии, Атриа следила за этим особенно внимательно, и не она одна. Ничего запрещённого, ничего, что выходило бы за рамки базовой защиты, которую преподавали раньше на уроках. Только то, что должен знать каждый ученик перед сдачей экзаменов.       — Ты собираешься атаковать или нет? — спросил Гарри наконец, опуская палочку на секунду, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение, смешанное с лёгкой досадой.       По комнате прокатились смешки. Напряжение, которое копилось последние минуты, нашло наконец выход. Кто-то засмеялся громко, кто-то тихо, но все одновременно выдохнули, будто до этого забывали дышать.       Тео опустил палочку. Не расслабленно, он всё ещё был собран, но больше не держал её нацеленной на Гарри. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.       — А должен? — Спросил он, и в его голосе не было провокации.       — Обычно дуэль так работает, — заметил Гарри, и его тон тоже стал чуть легче, хотя напряжение из плеч не ушло полностью.       — Обычно да, — согласился Теодор, и это признание прозвучало почти как уступка.       — Тогда в чём проблема? — Гарри чуть наклонил голову, изучая собеседника, пытаясь понять логику, которая скрывалась за этой странной пассивностью.       На секунду Тео посмотрел в сторону Атрии. Совсем коротко, доля секунды, одно дыхание, один удар сердца. Но она заметила. Конечно заметила, потому что с того самого вечера в коридоре она научилась ловить каждое его движение, каждое изменение в мимике, каждый взгляд, брошенный в её сторону. Девушка почувствовала, как сердце предательски сбилось с ритма, один лишний удар, второй, третий, и мысленно приказала ему успокоиться. Но это бесполезно.       Потом Тео снова перевёл взгляд на Гарри, и его голос, когда он заговорил, был таким же ровным, как и прежде, но теперь в нём проскользнула лёгкая ирония.       — Если я сейчас тебя обезоружу, твой друг меня убьёт, — сказал он, и его взгляд на секунду скользнул в сторону Рона, который стоял, скрестив руки на груди, и сверлил Тео взглядом, полным подозрения.       Рон возмущённо вскинулся, его лицо снова начало наливаться краской.       — Я никого не убью! — выпалил он, и в его голосе прозвучало столько негодования, будто его обвинили в членовредительстве или, по крайней мере, в неспортивном поведении.       — Конечно, — ответил Тео с выражением абсолютной, непроницаемой вежливости, которое почему-то раздражало сильнее, чем открытое издевательство.       — Я серьёзно! — Настаивал Рон, чувствуя, что его не воспринимают всерьёз, и от этого злясь ещё больше.       — Именно поэтому я волнуюсь, — парировал Тео, и в уголке его губ мелькнуло то самое движение, которое у любого другого человека можно было бы назвать усмешкой.       По комнате раздался смех. Сначала робкий, будто люди проверяли, можно ли смеяться, можно ли ослаблять бдительность, можно ли на секунду перестать бояться. Потом громче, увереннее, и вот уже Гарри усмехнулся, качая головой, и даже Гермиона, обычно такая сдержанная, всегда настороже, позволила себе лёгкую улыбку. Рон выглядел оскорблённым до глубины души. Он открывал рот, закрывал его, снова открывал, как рыба, выброшенная на берег, и не мог подобрать слов, потому что всё, что он хотел сказать, звучало бы либо глупо, либо слишком агрессивно, либо и то и другое вместе.       — Невозможно, — пробормотал он наконец, обращаясь скорее к самому себе, чем к окружающим.       — Что именно? — спросил Фред с живым интересом человека, который только что учуял возможность подколоть брата.       — Чтобы мне нравился слизеринец, — сказал Рон, и в его голосе прозвучала такая безнадёжность, будто он признавался в чём-то постыдном.       — Поздно, — объявил Джордж, качая головой с видом врача, сообщающего пациенту неутешительный диагноз.       — Нет, — отрезал Рон, но в его голосе уже не было прежней уверенности.       — Уже начинает нравиться, — продолжал Джордж, и его тон был мягким, почти сочувственным, от чего Рона, кажется, начинало подташнивать.       — Нет! — Рон почти выкрикнул это слово, но в нём слышалась паника, а не гнев.       — Именно так выглядит начало дружбы, — философски заметил Фред, складывая руки на груди и кивая собственным словам с видом знатока человеческих душ.       — Мы не друзья! — взорвался Рон, но этот взрыв был похож на хлопок петарды, много шума, но никакого урона.       Тео повернулся к близнецам, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Атриа раньше у него не видела: лёгкое, почти незаметное удивление, смешанное с чем-то тёплым. Будто он не ожидал, что кто-то в этой комнате, кроме, может быть, Атрии, встанет на его сторону, пусть и в такой дурацкой, полушутливой форме.       — Спасибо, — сказал он, обращаясь к близнецам, и в его голосе не было ни капли сарказма, только простая, искренняя благодарность.       — Всегда пожалуйста, — ответил Фред с лёгким поклоном.       — Мы любим раздражать Рона, — добавил Джордж, подмигивая.       — Это семейная традиция, — закончил Фред, и оба близнеца синхронно улыбнулись, той самой улыбкой, которая означала, что их жертва выбрана, и теперь от неё не скрыться.       Смех прокатился по комнате ещё раз уже свободнее, без той подспудной тревоги, которая была в начале. И Атриа вдруг поймала себя на странной мысли.       Впервые за весь вечер Тео перестали воспринимать как угрозу. Она не была наивной и понимала, что Рон не простит его присутствие так легко, что некоторые в этой комнате всё ещё смотрят на него волком, что доверие — это хрупкая вещь, которую нужно заслужить, а не получить в подарок. Но лёд начал трещать. Она видела это по лицу Невилла, который больше не сжимал палочку с такой силой, будто готовился к нападению. Видела по тому, как Гермиона больше не смотрела на Тео с откровенным, почти теоретическим недоверием, теперь в её взгляде появилось любопытство, смешанное с оценкой. Видела по тому, как Гарри начал разговаривать с ним как с человеком, а не как с проблемой, которую нужно решить или устранить.       Даже Рон уже не выглядел настолько воинственно. Он всё ещё хмурился, всё ещё скрещивал руки на груди, всё ещё бормотал что-то недовольное себе под нос, но его плечи чуть опустились, а взгляд потерял ту опасную остроту, которая была в нём, когда Тео только вошёл в комнату. Он бы никогда этого не признал, Атриа была уверена, что если бы кто-то спросил его прямо, он бы поклялся Мерлином, что по-прежнему ненавидит всех слизеринцев поголовно. Но факты оставались фактами: он перестал сверлить Тео взглядом, перестал перебивать его каждые две секунды, перестал вести себя как цепной пёс, готовый сорваться с поводка. Это было маленькое чудо, настолько маленькое, что никто, кроме Атрии, возможно, его не заметил, но оно произошло.       К концу занятия все выглядели уставшими. Воздух в комнате стал тёплым и тяжёлым от магии, которая остаётся после долгих тренировок, когда заклинания произносятся снова и снова, пока не начинают отдаваться в костях. Кое-где на полу валялись тренировочные манекены, случайно сбитые заклинаниями и не восстановленные; какой-то столб в углу был обуглен, на стене виднелись свежие царапины. Выручай-комната, кажется, привыкла к такому обращению и не жаловалась.       Гарри наконец громко хлопнул в ладони так, что звук разнёсся по всем углам.       — На сегодня всё, — объявил он, и в его голосе слышалась усталость, но и удовлетворение.       По комнате тут же прокатились облегчённые вздохи. Кто-то согнулся пополам, восстанавливая дыхание, кто-то опустился на пол, не в силах больше стоять, кто-то начал собирать вещи, торопясь покинуть комнату, пока Гарри не передумал. Кто-то, наоборот, задержался, обсуждая тренировку, чьё заклинание было быстрее, чей щит крепче, кто лучше справился с неожиданной атакой. Кто-то спорил о том, стоило ли Гарри атаковать так жестко с самого начала.       Постепенно шум нарастал. Люди снова становились просто учениками, не бойцами тайного отряда, не заговорщиками, рискующими исключением, не участниками сопротивления, которое могло стоить им будущего. Всего лишь подростками после долгого вечера, уставшими, немного потрёпанными, но довольными. Кто-то смеялся, кто-то зевал, кто-то жаловался на домашнее задание.       Атриа заметила, как Гарри подошёл к Тео. Они отошли чуть в сторону от основного потока, туда, где было тише, где не ходили туда-сюда уходящие ученики. Разговор был коротким, всего несколько фраз, которые девушка не могла разобрать из-за шума, но видела по лицам: Гарри говорил спокойно, без напряжения, Тео слушал, не перебивая. Что-то про дальнейшие тренировки, возможно или про то, как часто он сможет приходить. Или про то, что отныне он часть всего этого, и назад дороги нет.       Потом Гарри протянул ему руку. Самый обычный жест. Рукопожатие, то, что люди делают каждый день, не задумываясь, не придавая значения, но почему-то от этого жеста у Атрии перехватило дыхание.       Нотт секунду смотрел на протянутую ладонь. Слишком долгую секунду, ту самую, когда человек принимает решение, от которого зависит всё. Его лицо ничего не выражало, как всегда. А потом он пожал её. Просто крепко пожал, по-настоящему, как равный равному. Не нужно было клятв на крови, не нужно было заверений в вечной верности, не нужно было долгих речей о том, что он не предатель. Одно рукопожатие и мир вокруг стал чуть-чуть другим.

***

      Они столкнулись у поворота коридора почти случайно. Гарри шёл с кипой каких-то пергаментов, судя по всему, только что из библиотеки, где Гермиона, вероятно, нагрузила его дополнительными материалами по Защите, от которых у самого Гарри уже начинало рябить в глазах. Атриа же двигалась в противоположном направлении, но явно не туда, куда собиралась изначально, потому что остановилась сразу, как только узнала знакомую фигуру в очках. Она вообще стала чаще бродить по коридорам без цели, мысли последние дни были слишком громкими, чтобы сидеть на месте.       — Отлично, — сказала она вместо приветствия, и в этом одном слове прозвучало столько облегчения, будто она искала его последние полчаса. — Ты мне и нужен.       Гарри приподнял бровь, ту самую, левую, которая всегда означала смесь удивления и лёгкой настороженности.       — Это звучит опасно, — заметил Поттер, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которую он использовал, когда шутил, но не до конца верил в собственную шутку.       — Вовсе нет, — ответила Атриа, и это «вовсе» повисло в воздухе как вопрос, который она не была готова задать.       Гарри остановился рядом, прислонившись к холодной каменной стене. Пергаменты он пристроил под мышку, освободив руки, и теперь смотрел на Атрию с терпеливым вниманием человека, который привык, что к нему приходят с проблемами. За последние годы это внимание стало для него почти профессиональной привычкой слушать, вникать, не перебивать.       — Я слушаю, — сказал он, и это прозвучало как приглашение, как обещание хотя бы попытаться понять.       Атриа помолчала секунду, может быть, две, будто подбирала слова, которые не звучали бы так, будто она просила о чём-то, что выходило за рамки простого «можно» или «нельзя». Она перебирала варианты в голове, отбрасывая один за другим: слишком длинные, слишком эмоциональные, слишком уязвимые. В итоге выбрала самый короткий.       — Я хочу позвать Тео на Рождество, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение, как у струны, натянутой до предела.       Гарри моргнул. И это была первая реакция без привычной маски спокойствия, которую он носил в последние месяцы. С тех пор как Волан-де-морт вернулся, и каждый его шаг, каждое слово, каждый взгляд стали важнее, чем когда-либо. Он выглядел так, будто услышал нечто на языке, который понимал, но не ожидал встретить в этом коридоре, в этом разговоре, в этом контексте.       — На Рождество в дом? — переспросил он, уточняя, хотя прекрасно понял, о чём речь.       — Да, — ответила Атриа, и в этом коротком согласии не было колебаний.       — К родителям и ордену, — продолжил Гарри, и его голос стал чуть ниже, он проговаривал это вслух, чтобы убедиться, что не ослышался.       — Да, — повторила Блэк, и теперь её голос стал чуть твёрже.       Гарри чуть наклонил голову, как собака, прислушивающаяся к незнакомому звуку. Его глаза за стёклами очков стали более пристальными, изучающими.       — Ты сейчас про Блэк-Мэнор, — сказал он, и это был не вопрос, скорее проверка собственного понимания.       — Угу, — кивнула Атриа, и этот небрежный звук, полудетский, почти глупый, резко контрастировал с тяжестью того, что она предлагала.       Гарри смотрел на неё, на её лицо, на её позу, на её скрещённые руки, которые она обычно расправляла, когда была уверена в себе. Сейчас они были сжаты слишком плотно, будто она боялась, что руки начнут дрожать, если их не держать.       — Ты серьёзно, — сказал Гарри, и в его голосе не было удивления, скорее принятие того факта, что Атриа действительно прошла весь путь от мысли до этого разговора и не собиралась отступать.       — Да, — ответила она, и это «да» было твёрдым, как камень.       Поттер же сразу слишком хорошо понялвсе последствия, все риски, все взгляды, которые будут брошены на Тео в доме, где собирается Орден Феникса, где каждый лишний человек мог стать уязвимостью. Он прокручивал в голове возможные сценарии, как шахматист, просчитывающий партию на несколько ходов вперёд.       — Атриа… — начал он, и в его голосе прозвучала та нота, которую она ненавидела больше всего: спокойное, взрослое предупреждение, которое обычно предшествовало чему-то неприятному.       — Только не начинай с этого, — перебила она, потому что знала: когда Гарри начинал с имени, это означало, что сейчас последует долгий, тяжёлый разговор, полный «но», «однако» и «ты должна понимать».       — Это сложно, — согласился Гарри неожиданно легко, и Атриа на секунду растерялась. Он выдохнул медленно, глубоко, как перед прыжком в холодную воду.       Она по привычке, которая помогала ей справляться с раздражением, закатила глаза. Не потому что она не понимала сложности, а потому что слово «сложно» было слишком мягким для того, что она чувствовала. Сложно — это экзамен по Трансфигурации. Сложно — это решить, идти ли в Хогсмид или остаться в замке. А то, что она предлагала, было не «сложно». Это было почти невозможно, но она не могла сказать это вслух, потому что тогда пришлось бы признать, что она борется за невозможное.       — Гениально, — сказала она с особой интонацией,— Я думала, ты скажешь: «давай пригласим всех сразу и устроим праздник дружбы».       — Я похож на человека, который говорит такие вещи? — Спросил Гарри, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.       — Иногда, — пожала плечами Атриа, и это была полуправда. Гарри действительно иногда удивлял её своей наивностью, особенно в вопросах, касающихся людей. Но в вопросах безопасности он был циничнее большинства взрослых, которых она знала.       Гарри коротко хмыкнул, без веселья, скорее из вежливости, чтобы разрядить обстановку. Но потом его лицо снова стало серьёзным, и Атриа поняла: шутки кончились. Начинается то, ради чего она на самом деле его остановила.       — Ты понимаешь, что сейчас происходит? — Спросил он, и его голос стал тише.       — Рождество? — Переспросила Атриа, надеясь на ещё одну возможность отшутиться.       — Нет, — отрезал Гарри, и этот «нет» был твёрдым, как пощёчина. Он посмотрел на неё тем самым взглядом, который, казалось, видел не только лицо, но и мысли, которые скрывались за ним. — Волан-де-морт вернулся.        Атриа почувствовала, как по коже пробежал холодок, хотя она слышала это имя сотни раз, произносила его сама, и уже давно перестала вздрагивать, как первокурсница. Но в устах Гарри оно всегда звучало иначе, потому что он знал, о чём говорил. Он видел его, сражался с ним.       — Орден… мы и так на грани, — продолжил Гарри, и его голос стал ещё тише, ещё напряжённее, — и ты хочешь привести туда человека, чья фамилия вызывает у половины взрослых в доме нервный тик.       — Он не его отец, ты же знаешь, — сказала она, и в её голосе прозвучала та особенная твёрдость, которая возникала всякий раз, когда ей приходилось отделять Тео от его семьи. Она делала это так часто в последние дни, что эта фраза стала почти рефлексом.       — Я знаю, — ответил Гарри, в его голосе было усталое признание очевидного.       — Тогда в чём проблема? — спросила Атриа, и её голос сорвался на полтона выше, потому что если Гарри видел Тео в деле, его готовность не нападать, а защищать, то почему это всё ещё проблема?       Гарри тяжело выдохнул, как человек, который устал объяснять очевидные вещи тем, кто не хочет их слышать, но он всё равно объяснял.       — В том, что сейчас это не просто «дом», — сказал он, и каждое слово повисло в воздухе, как капля чернил в воде, расплываясь, но не исчезая. — Это место, где мы прячем Орден.       Атриа почувствовала, как воздух сгустился, стал почти осязаемым, как туман над Чёрным озером. Блэк-Мэнор был не просто фамильным особняком — он стал штабом Ордена Феникса, местом, где взрослые собирались по ночам, чтобы обсуждать то, что нельзя было доверить совам. Где Сириус, номинальный глава дома, иногда забывал, что замок принадлежит ему, а не войне. Где даже стены, казалось, шептали секреты.       — Я не предлагаю же посвятить его в орден, — сказала Атриа, и её голос стал тише, уступая давлению этой тишины, — я просто хочу, чтобы он не был один.       — Я понимаю, — повторил Гарри, и в этом «понимаю» было столько всего, что Атриа на секунду почти поверила, что он согласится.       — Тогда почему нет? — Спросила она, и это прозвучало почти как мольба, хотя она ненавидела себя за это.       — Потому что я не знаю, как это воспримут остальные.       Атриа сразу прищурилась, ведь понимала, кого он имеет в виду, и она готова к этому спору.       — Остальные — это папа? — Спросила она, и в её голосе прозвучало больше утверждения, чем вопроса.       — И он тоже, — кивнул Гарри, не отводя взгляда.       — Он бы понял, — сказала Блэк с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала. Сириус был непредсказуем, он мог принять Тео с распростёртыми объятиями, потому что сам ненавидел ярлыки или мог взорваться при одной только фамилии «Нотт», вспомнив о всех Пожирателях смерти, которые охотились на него и его друзей. Атриа не была уверена, какой вариант вероятнее, но она должна была попытаться.       — Он сначала бы устроил скандал, — возразил Гарри, он любил Сириуса больше, чем многих кровных и не только родственников, разве что в этом с ним могла соревноваться Кэтрин, но это не мешало ему видеть его недостатки.       — Это его способ понимания, — пожала плечами Атриа, и эта фраза прозвучала одновременно как оправдание.       Он посмотрел на сестру прямо, без уловок, без попыток смягчить то, что собирался сказать.       — Атриа, — сказал он, — я не против него.       — Но? — перебила девушка, потому что она знала, после «я не против» всегда следует «но».       Он замолчал на секунду, не колеблясь, а подбирая слова, которые не прозвучали бы слишком жестоко, но были бы достаточно честными.       — Но сейчас слишком опасно доверять людям просто потому, что ты им веришь, — сказал он наконец, и каждое слово упало как камень.       Атриа резко выдохнула, будто её ударили в солнечное сплетение. Она действительно верила Тео. Не просто верила, она знала его годами, видела в самых разных обстоятельствах, проверяла, сомневалась, но в итоге всегда возвращалась к одному и тому же: он не предаст. Но в мире, где Волан-де-морт вернулся, где Империус калечил умы, где даже члены одной семьи не могли быть уверены друг в друге, её вера была слабым аргументом.       Тишина повисла между ними, как занавес, который опустился в конце тяжёлого акта. В коридоре было пусто, занятия уже закончились, и большинство учеников разбрелись по гостиным, готовясь к ужину. Только далёкие шаги где-то этажом выше нарушали тишину, и Атриа вдруг остро осознала, как же здесь холодно. От того, что её идея, которую она вынашивала несколько дней, вдруг столкнулась с реальностью, и реальность эта была каменной, непробиваемой стеной.       — У него день рождения двадцать второго, — сказала она тихо, почти шёпотом, будто это была тайна, которую нельзя произносить громче.       Гарри кивнул сразу, без необходимости вспоминать. Как будто он и так знал, и просто ждал, когда Атриа сама это скажет.       — Я помню, — сказал он.       — И он всегда делает вид, что это ничего не значит, — продолжила Атриа, и вдруг пауза, в которой она собиралась с мыслями, с воспоминаниями, с болью, которую носила в себе годами. — А потом весь день ведёт себя так, будто его вообще нет.       — Да, — сказал Гарри и тише, почти нехотя, но честно продолжил, — но это всё равно не делает это безопасным решением.       Атриа горько усмехнулась, без всякого веселья, с той особой усмешкой, которая появлялась у неё в моменты, когда мир напоминал ей, что он несправедлив.       — У нас вообще нет безопасных решений, Гарри, — сказала она, и в этой фразе было столько всего: и усталость от постоянной борьбы, и принятие неизбежного, и вызов, брошенный судьбе, которая никогда не давала им лёгких путей.       — Это всё, что я могу тебе сказать, — сказал он, и в его голосе не было торжества победителя.       Они постояли ещё секунду в пустом коридоре, под мерцающими факелами, между тишиной и тяжестью невысказанных слов. Атриа вдруг почувствовала, как невыносимо далеко находится Блэк-Мэнор и как близко война, которая уже стоит на пороге, даже если они продолжают делать вид, что это просто рождественские каникулы.