Тень Звезды Блэков

      Коридор, прилегающий к библиотеке, в этот послеполуденный час, когда стрелки на башне уже миновали три и неумолимо клонились к четырём, замер в той особенной, зыбкой тишине, что воцаряется в замке лишь на краткий миг между окончанием занятий и началом вечерних хлопот. Высокие, теряющиеся в прохладном полумраке своды ещё хранили отголоски дневного гула, торопливых шагов, обрывков смеха и шуршания мантий, но сейчас всё это сменилось глубокой, почти осязаемой тишиной. Свет, просачивавшийся сквозь огромные стрельчатые окна, был странным, двойственным: пасмурное небо, затянутое толщей свинцовых туч, окрашивало его в мягкое, приглушённое серебро, но в этой серости ещё теплилась ясная, дневная нота, не уступавшая пока наступающим сумеркам. Редкие язычки пламени в кованых светильниках, зажжённые скорее по многолетней привычке замка, чем по действительной нужде, бросали дрожащие золотистые отсветы на серый, источенный веками камень стен, но не могли заглушить того ровного, рассеянного сияния, что лилось из оконных проёмов.       Огромные витражи превратились в мутные полотна, по которым без остановки струилась вода, искажая очертания парка, делая мир снаружи похожим на размытую акварель, написанную свинцом и изумрудной зеленью. Казалось, само небо за стёклами плачет беззвучно и горько, и этот непрекращающийся танец дождевых потоков наполнял коридор особым ритмом, таким монотонным, убаюкивающим.        Воздух здесь был прохладным и словно бы спрессованным из тишины, из запаха старых фолиантов, влажного камня и едва уловимого, пряного аромата сухих трав, тлеющих где-то в недрах библиотеки. Это было пространство теней и отголосков, где каждый шаг, каждый вздох множился под сводами, превращаясь в призрачный шепот.       Атриа стояла, прислонившись плечом к холодному, гладкому подоконнику. Прохлада просачивалась сквозь плотную ткань мантии, приятно остужая разгоряченную мыслями кожу. В руках она держала конспект по Трансфигурации, но взгляд её карих, словно подернутых туманом глаз, бесцельно скользил по строчкам, не выхватывая ни единого слова. Это была всего лишь декорация, изящная ширма, позволявшая ей оставаться наедине со своим хаосом, не привлекая лишнего внимания. Она лениво перевернула страницу, но жест вышел механическим, лишенным всякого интереса. Пальцы чуть подрагивали, выдавая то скрытое напряжение, что поселилось в душе и никак не желало отпускать. Мысли, словно встревоженные птицы, метались где-то глубоко внутри, совершенно не желая вникать в премудрости трансфигурационных схем. Дождь за окном барабанил свою унылую, монотонную мелодию, и этот ритм завораживал, погружая в странное оцепенение, в котором время текло иначе. Медленно, тягуче, как остывающий мед.       Из этого состояния её вырвали не слова, а звук. Мягкий, кошачий, почти неслышный на фоне шума дождя звук шагов. Атриа не пошевелилась, лишь уголки её губ едва заметно дрогнули в тени, которую она сама для себя создала, погрузившись в чтение-не-чтение. Она знала эту походку. Знала этот особый ритм, это спокойное, уверенное приближение, лишенное всякой суетливости.       — Не думал, что ты вообще остановишься поговорить со мной, — голос Блейза Забини прозвучал совсем рядом, вкрадчивый и низкий, с той неповторимой ленивой усмешкой, которая всегда пряталась в его интонациях, словно он находил весь мир бесконечно забавным спектаклем. Он остановился в паре шагов, и воздух вокруг них словно сгустился, наполняясь невысказанным.       Атриа наконец оторвала взгляд от конспекта и медленно, почти величественно, подняла голову. Свет от ближайшего окна упал на её лицо, смягчая острые скулы и высвечивая упрямую линию подбородка. В серых глазах, только что казавшихся отстраненными и сонными, на мгновение вспыхнули искорки, смесь вызова и усталой признательности.       — Ты драматизируешь, — произнесла она. Голос её прозвучал негромко, но чисто, как звон хрусталя, и в нём не было ни капли той холодной враждебности, с какой она порой одаривала других. Это была скорее констатация факта, произнесенная со вздохом.       — Нет, — Блейз покачал головой, и тени заиграли на его точеном лице, подчеркивая изгиб скептически изогнутой брови. Его темные глаза смотрели прямо, с той обезоруживающей проницательностью, которая всегда заставляла собеседника чувствовать себя немного раздетым. — Это твоя любимая часть, Блэк.       Она тихо фыркнула, и этот короткий, почти беззвучный выдох был полон целой гаммы чувств. В нем слышалось признание его правоты, облегчение от того, что можно не играть роль, и тень давней, привычной уже грусти. Она захлопнула конспект с глухим, решительным стуком, отозвавшимся коротким эхом в пустом коридоре. Пылинки, потревоженные этим резким движением, взметнулись и затанцевали в бледном дневном свете.       С Блейзом и правда всё всегда было странно, непонятно проще. В этом сложном, запутанном клубке интриг, обид, негласных союзов и предательств, каким стал их общий круг общения за последний год, он оставался некой константой, точкой покоя. После той ужасной, резкой и разрывающей сердце ссоры с Дафной, после всех тихих, но оттого не менее разрушительных войн, что прокатились между слизеринцами, Блейз держался особняком. Он не надевал маску показного сочувствия, не лез с непрошеными советами и уж тем более не пытался выбирать сторону, размахивая чужой правдой, как знаменем. В его отстраненности чувствовалась не холодность, а усталая мудрость человека, которому давно наскучил и чужой гонор, застилающий глаза, и многолетние, взращенные на пустом месте обиды, и ядовитая сладость мелочной мести. Он был как зритель в театре, который уже видел все пьесы и знает все развязки, но продолжает сидеть в ложе не ради сюжета, а ради тонкой игры актеров. И сейчас, стоя рядом с ней у окна, за которым плакало дождем небо, он дарил ей именно это — редкую, ценную возможность просто помолчать, зная, что тебя не осудят. В этом молчании, полном запаха старого камня и звуков грозы, было куда больше понимания, чем в сотне осторожных или горячих слов.       — Я, кстати, никогда не хотел переставать с тобой общаться, — неожиданно произнёс он, и голос его, только что сочившийся ленивой иронией, вдруг обрёл новую, куда более спокойную и ровную глубину. Эти слова упали в зыбкую тишину коридора мягко, почти неслышно, но для Атрии они прозвучали отчётливее раската грома. Интонация Блейза изменилась почти неуловимо, словно он на краткий миг отложил в сторону свою вечную маску насмешливого наблюдателя и заговорил взаправду, без привычной двойной игры. Он не смотрел на неё в упор, а перевёл взгляд куда-то в сторону, к размытому дождём парку, и это простое движение придало его словам ещё больше искренности.       — То, что вы с Дафной поругались, вообще-то не моя война, — добавил он так же тихо, но твёрдо, и в этом «вообще-то» слышался лёгкий, почти неуловимый упрёк, не столько ей, сколько самой ситуации, которая развела их всех по разным углам.       Атриа медленно, словно пробуя эти слова на вкус, приподняла брови. Это движение было едва заметным, но красноречивымне, задумчивое удивление, смешанное с настороженностью человека, который привык искать скрытый подтекст даже в самых простых фразах.       — Очень благородно, — протянула она, и её голос прозвучал чуть мягче, чем ей самой того хотелось бы. В этом коротком ответе причудливо сплелись сразу несколько оттенков: и тень старой, ещё не до конца забытой обиды, и невольное признание того факта, что он, Блейз, действительно всегда держался над схваткой с поистине королевским достоинством, и даже крупица стыда за собственную колкость.       — Я серьёзно, — Забини чуть качнул головой, и в его тёмных, как крепкий чай, глазах промелькнуло что-то похожее на упрямство. Лёгкая складка залегла между его бровей, верный признак того, что ему не хотелось оставлять эту тему незавершённой. — Вы обе иногда ведёте себя так, будто мир рухнет, если первыми не закатите глаза.       В его словах не было ни осуждения, ни желания уколоть. Скорее, в них сквозила усталая нежность, та, что рождается из долгого и пристального наблюдения за людьми, которых знаешь слишком хорошо и которых, вопреки всему, продолжаешь любить такими, какие они есть.       — Это слизеринская традиция, — ответила Атриа, и на этот раз уголки её губ дрогнули куда заметнее, словно она сама не могла решить, гордиться ей этим фактом или сокрушаться о нём. Она чуть пожала плечами, и в этом жесте было что-то почти по-детски беззащитное, спрятанное под слоем напускного цинизма.       — Тогда я плохой слизеринец, — парировал Блейз, и в его голос вернулась та самая, знакомая до боли ленивая усмешка, но теперь она была теплее, мягче, лишённой своих обычных острых шипов.       И она всё-таки усмехнулась. Усмехнулась впервые за весь разговор по-настоящему, искренне, а не по обязанности перед светскими приличиями и не ради того, чтобы поставить на место собеседника. Это была та редкая, драгоценная улыбка, что рождается не на губах, а где-то глубоко в груди, согревая холодные уголки души. Карие глаза Атрии на мгновение просияли, утратив свою обычную туманную отстранённость, и в них отразился мягкий серебристый свет дождливого дня. Напряжение, что до этого момента висело между ними невидимой, звенящей струной, вдруг ослабло, сделалось тише, словно кто-то наконец позволил им обоим выдохнуть после долгой задержки дыхания.       Несколько секунд они просто молчали. Не то неловкое, тягостное молчание, которое стремишься заполнить любой ценой, а другое, больше уютное, полное безмолвного взаимопонимания. Они стояли плечом к плечу у высокого стрельчатого окна, два человека, уставших от чужих войн и собственных горьких мыслей, и наблюдали за тем, как за стеклом медленно, словно перебирая крошечными лапками, ползут вниз дождевые капли. Одна капля догоняла другую, сливалась с ней в единый поток и устремлялась дальше, к подоконнику, оставляя за собой тонкий, извилистый след. В этом тихом, гипнотическом движении было что-то успокаивающее, почти медитативное.       — Амбридж скоро окончательно сойдёт с ума, — произнесла Блэк наконец, чуть качнув головой, и её голос, нарушивший тишину, прозвучал глухо и устало. Она всё ещё смотрела на дождь, но взгляд её сделался острее, жёстче, словно она мысленно перенеслась из этого тихого коридора в куда менее приятные стены. — Новые декреты каждую неделю. Скоро она запретит студентам дышать без письменного разрешения, — в её тоне слышалась желчная ирония, но за ней пряталась и настоящая, неприкрытая тревога. Пальцы, державшие конспект, чуть сжались, смяв уголок страницы.       — Нет, дыхание она оставит, — отозвался Блейз задумчиво, и его губы тронула тёмная, невесёлая усмешка, совсем не похожая на ту, что он дарил ей минуту назад. — А вот личную жизнь учеников вряд ли.       — Очень смешно, — Атриа фыркнула, но в этом звуке не было веселья.       — Я вообще-то серьёзно, — он тихо хмыкнул, чуть склонив голову к плечу и скрестив руки на груди. Его поза казалась расслабленной, но в глубине тёмных глаз читалось что-то цепкое, внимательное, оценивающее. — В школе сейчас только слепой не обсуждает чужие отношения, заговоры и то, кто с кем слишком долго смотрит друг на друга. Это как эпидемия. Все шушукаются по углам, строят теории одна безумнее другой. Честное слово, ещё немного и начнут делать ставки.       — Какая трагедия, — Атриа картинно, почти театрально закатила глаза, но этот жест, обычно исполненный холодного презрения, сейчас вышел скорее усталым. Она прекрасно знала, о чём он говорит. Эти перешёптывания за спиной, быстрые, скользящие взгляды, обрывающиеся на полуслове разговоры. Всё это стало неотъемлемой частью жизни в Хогвартсе, липкой паутиной, из которой невозможно выпутаться.       — Ну, кое-что остаётся неизменным, — протянул Блейз, и его голос приобрёл тот самый особый, тягучий оттенок, который всегда предвещал какую-нибудь колкость или, что было куда опаснее, проницательное замечание. Свет из окна упал на его лицо, подчеркнув резкую линию скул и тёмный, глубокий оттенок кожи. — Например, особое отношение Нотта к тебе.       Эти слова повисли в воздухе, словно последний, самый важный аккорд в сложной музыкальной фразе. Блейз не улыбался, но в его глазах плясали те самые опасные, понимающие искорки, которые всегда означали, что он видит куда больше, чем говорит. И Атриа, застыв на мгновение с так и не сорвавшимся с губ возражением, вдруг остро ощутила, как по спине пробежал холодок, но совсем не тот, что дарил каменный подоконник.       — Что это вообще значит? — Она нахмурилась почти сразу, резко, будто захлопнула невидимую дверь перед самой возможностью того, на что он намекал. Брови её сошлись на переносице, образовав тонкую, едва заметную складку, верный признак того, что слова Блейза задели что-то глубоко внутри, что-то, чего она сама пока не готова была касаться. В голосе её прозвучал вызов, смешанный с искренним, почти детским непониманием, и это сочетание было настолько непривычным для всегда собранной и холодной Атрии Блэк, что Блейз на мгновение замер.       Он посмотрел на неё так, будто не мог решить, смеяться ему или удивляться. В его тёмных глазах промелькнула целая гамма эмоций: сначала недоверие, словно он заподозрил какую-то сложную, многоходовую игру, затем лёгкое, почти невесомое веселье, а после что-то похожее на сочувствие, тёплое и чуть печальное. Он склонил голову чуть набок, изучая её лицо с тем самым внимательным, почти рентгеновским взглядом, который всегда выводил Атрию из себя, потому что под ним она чувствовала себя до неприличия прозрачной.       — Подожди… — протянул он, и в его голосе зазвучало неподдельное изумление, словно он только что обнаружил нечто совершенно невероятное. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь?       — Да, Забини, обычно люди именно это и делают, когда чего-то не понимают, — отчеканила она, и в её тоне прорезались те самые острые, как осколки стекла, нотки, которыми она обычно защищалась от всего, что грозило нарушить её тщательно выстроенное равновесие. Слова сорвались с губ быстрее, чем она успела их обдумать, и в них слышалось не столько раздражение на него, сколько глухое, поднимающееся откуда-то изнутри беспокойство.       — Ты вроде умная девушка, Блэк, — он тихо выдохнул, качнув головой, и в этом жесте не было ни капли насмешки. Скорее, в нём сквозила усталая, почти отцовская терпеливость человека, которому приходится объяснять прописные истины, — иногда даже слишком. Но я правда не понимаю, как можно не замечать настолько очевидные вещи.       — Если хочешь что-то сказать — говори нормально, — Атриа почувствовала, как внутри что-то неприятно напряглось. Не просто напряглось, а сжалось в тугой, холодный узел, перехвативший дыхание где-то у самого горла. Это было то самое, особенное предчувствие, какое возникает за мгновение до того, как мир вокруг готов измениться безвозвратно, когда ещё можно сделать вид, что ничего не происходит, но какая-то часть тебя уже знает, что будет больно или страшно. Или и то, и другое разом.       Блейз несколько секунд молча смотрел на неё. Просто смотрел, без привычной усмешки, без своего вечного ироничного прищура. Он словно проверял её, испытывал этим молчанием, давая последний шанс догадаться самой, прежде чем произнести вслух то, что уже давно витало в воздухе между ними всеми, невидимое и неизбежное, как наступающая гроза.       — Нотт в тебя влюблён, — произнёс он наконец. Без всяких предисловий. Так, словно сообщал прогноз погоды на завтра или расписание экзаменов. Слова прозвучали спокойно и уверенно, будто речь шла о чём-то давно известном всем вокруг, о чём-то настолько само собой разумеющемся, что даже обсуждать это казалось почти неприличным.       Тишина после этих слов показалась ей слишком резкой. Она обрушилась на плечи свинцовой тяжестью, сгустила воздух, сделала его вязким и густым, как сироп. Даже дождь за окном, кажется, на мгновение затих, словно и он, затаив дыхание, ждал её реакции. Атриа стояла, не шевелясь, и чувствовала, как сердце, предатель, пропустило один удар, а затем забилось где-то в горле, гулко и неровно.       Она даже не сразу поняла, что перестала дышать нормально. Дыхание сбилось, стало поверхностным, неглубоким, словно лёгкие отказывались впускать в себя этот новый, внезапно изменившийся воздух. Фраза прозвучала настолько спокойно и уверенно, настолько буднично, что сознание поначалу просто отказывалось её принимать. Оно металось в поисках подвоха, скрытого смысла, неловкой шутки, чего угодно, что помогло бы сделать эти слова менее настоящими.       — Не неси бред, — сказала она. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела придать им нужную, холодно-равнодушную интонацию, и потому прозвучали не как уверенное отрицание, а как испуганный, почти молящий протест. Как будто она не его убеждала, а себя.       Блейз усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени насмешки. Она была понимающей. Такой, какой улыбаются старому другу, который в сотый раз наступает на одни и те же грабли.       — Вот об этом я и говорю, — произнёс он негромко, почти ласково. — Все вокруг уже давно это заметили, кроме тебя. Либо ты правда ничего не видишь, либо просто не хочешь признавать.       — Мы с ним год нормально не общались, — возразила она, и это прозвучало как последняя, отчаянная попытка уцепиться за спасительную соломинку логики в море того хаоса, что уже начинал затапливать её изнутри.       — И что? — Он пожал плечами, и это простое, почти ленивое движение было исполнено такой вселенской уверенности в собственной правоте, что у неё на мгновение перехватило дыхание. — Это как-то мешало ему смотреть на тебя так, будто в комнате больше никого нет?       Атриа отвела взгляд почти сразу. Резко, порывисто, словно обожглась о его слова. Потому что именно это задело сильнее всего. Не само признание, не громкое слово «влюблён», произнесённое вслух и оттого ставшее реальным, а эта деталь. Эта до жути точная, болезненно узнаваемая деталь, которую она сама замечала десятки раз, но никогда не позволяла себе назвать тем, чем она являлась на самом деле.       Она слишком хорошо знала, о чём он говорит. Эти взгляды через весь кабинет, когда она поднимала голову от конспекта и вдруг встречалась глазами с Тео, а он смотрел. Не украдкой, не случайно, а так, словно всё это время просто ждал, когда она обратит на него внимание. В коридорах Хогвартса, когда их разделяла толпа спешащих на уроки учеников, а его взгляд каким-то непостижимым образом всё равно находил именно её, выхватывал из десятков лиц, как будто все остальные были лишь размытым фоном, серыми тенями, не заслуживающими и секунды его внимания. На уроках, когда она чувствовала этот взгляд затылком, кожей, всем своим существом, таков долгий, тяжёлый, наполненный чем-то невысказанным, от чего внутри всё переворачивалось и замирало одновременно. Те короткие моменты, когда ей казалось,нет, она знала, что Тео смотрит на неё слишком долго, слишком внимательно, будто пытается понять что-то, чего сам не может отпустить. Будто она была не просто человеком, а загадкой, которую он разгадывал уже много лет и всё никак не мог найти последний, самый важный ответ.       — Ты преувеличиваешь, — тихо сказала она, но даже собственный голос сейчас казался ей чужим и неубедительным. В нём больше не было той стали, той бронированной уверенности, которая всегда служила ей щитом. Он звучал глухо, надломленно, и Атриа сама слышала, как жалко и беспомощно это «преувеличиваешь» повисает в воздухе между ними.       — Нет, Блэк, — так же спокойно ответил Блейз, и в его голосе не было ни торжества победителя, ни злорадства, ни даже того особого, слизеринского удовольствия от обладания чужой тайной. Только странная, тихая печаль. — Просто ты ему слишком важна, и это видно.       Она ничего не ответила. Просто стояла, замерев у холодного подоконника, и чувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на конспекте всё крепче и крепче, сминая плотные листы пергамента. Ей казалось, что внутри неё разом стало слишком тесно и слишком шумно, словно кто-то распахнул все окна в её душе и впустил туда ураган. Мысли метались, сталкивались, разбивались друг о друга, не желая складываться во что-то осмысленное. Какая-то часть неё, что привыкла защищаться, отрицать, не подпускать слишком близко, хотела сразу всё отвергнуть, назвать это глупостью, выдумкой, плодом чужого праздного любопытства. Но другая часть, та, что жила где-то глубоко под слоем холодной сдержанности, слишком отчётливо, слишком мучительно ясно вспоминала каждый взгляд Тео, каждую его реакцию на неё, каждое это раздражающее, невозможное, сводящее с ума чувство, что рядом с ней он всегда был другим. Не тем отстранённым, язвительным Теодором Ноттом, которого знали все остальные, а кем-то иным, более уязвимым, более настоящим, более тёплым. И от этого воспоминания внутри разливалось странное, тягучее тепло, смешанное с острым, почти паническим страхом.

***

      Гостиная Слизерина в этот вечер казалась непривычно, почти противоестественно тихой, будто даже древние подземелья Хогвартса, повидавшие на своём веку бессчётное множество интриг, ссор и примирений, устали от того постоянного, изматывающего напряжения, что пропитало воздух в последние недели. Тишина здесь была не пустой и не умиротворённой, она была густой, вязкой, какой-то осязаемой, словно само пространство сгустилось вокруг немногочисленных обитателей гостиной и теперь мягко, но настойчиво давило на плечи, призывая говорить шёпотом и не совершать резких движений.       За высокими, украшенными коваными переплётами окнами медленно, почти гипнотически колыхалась тёмная, непроглядная вода Чёрного озера. Холодный, зеленоватый свет, проходящий сквозь её многометровую толщу, просачивался в гостиную приглушёнными, болезненно-бледными волнами и ложился на серые каменные стены неровными, дрожащими тенями, которые жили своей собственной, призрачной жизнью. Казалось, будто сама гостиная погрузилась на дно, туда, где царит вечный холод, где звуки становятся глухими и далёкими, а время течёт иначе: медленно, тягуче, словно вода сквозь пальцы. От этих колышущихся отсветов всё вокруг делалось немного призрачным, нереальным, как в полусне, когда граница между явью и вымыслом истончается до полупрозрачной дымки.       В камине лениво, почти нехотя потрескивал огонь. Языки пламени, приглушённые магическим экраном, не ревели и не плясали, а лишь вяло облизывали почерневшие поленья, словно и сам огонь поддался общей меланхолии этого вечера. Тепло от него расходилось неровными, пульсирующими волнами, и Атриа, сидевшая в кресле ближе всех к очагу, чувствовала, как жар касается одной щеки, в то время как другая остаётся прохладной, открытой дыханию подземелий. Несколько младшекурсников что-то тихо, почти шёпотом обсуждали у дальнего стола, склонившись друг к другу и то и дело оглядываясь по сторонам, но их голоса терялись где-то на границе восприятия, превращаясь в неразборчивый, монотонный гул, который не нарушал общей вязкой тишины, а лишь подчёркивал её глубину.       Атриа сидела в глубоком, обитом тёмно-зелёным бархатом кресле у самого камина, поджав под себя одну ногу и небрежно, почти неосознанно держа раскрытую книгу на коленях. Со стороны она, должно быть, выглядела совершенно поглощённой чтением сосредоточенный, чуть нахмуренный взгляд, пальцы, замершие на уголке страницы, поза человека, который вот-вот перевернёт очередной лист. Но это была лишь видимость, тщательно выстроенная декорация, за которой не скрывалось ровным счётом ничего. Она не читала уже давно. Взгляд скользил по строчкам машинально, не цепляясь за смысл, не задерживаясь на словах, словно её глаза и её сознание существовали сейчас в двух разных, не пересекающихся друг с другом мирах. Она могла бы прочитать один и тот же абзац десять, двадцать, сто раз подряд и всё равно не смогла бы пересказать его содержание. Потому что упрямые, непокорные, совершенно неуправляемые мысли, раз за разом, по одному и тому же кругу возвращались к разговору с Блейзом Забини.

«Нотт в тебя влюблён».

      Эта простая, короткая, сказанная почти будничным тоном фраза застряла в сознании, как заноза, которую невозможно вытащить. Чем дольше она об этом думала, чем больше прокручивала в голове их разговор, тем сильнее её раздражала собственная реакция. Не сам факт того, что Блейз это сказал, в конце концов, в Хогвартсе слухи рождались быстрее, чем совы успевали приносить утреннюю почту, и плодились с той же неумолимой скоростью, с какой грибы после дождя захватывают лесную подстилку. Дело было в другом. Слова Забини засели в голове слишком глубоко, пустили там корни и теперь, словно чужеродный, ядовитый организм, исподволь, незаметно меняли всё задним числом. Они отравляли воспоминания. Каждый взгляд Тео, который она раньше списывала на случайность или на его обычную, немного отстранённую манеру наблюдать за окружающими. Каждая странная пауза в их разговорах, которую она привыкла считать просто особенностью его речи, кто угодно мог делать паузы, в этом не было ничего необычного. Его привычка замечать её состояние раньше остальных, его почти сверхъестественная способность угадывать, когда ей плохо, когда она злится, когда ей нужно, чтобы кто-то был рядом, всё то, что она годами считала просто частью их дружбы, их давней, сложной, запутанной истории… Теперь всё это вспоминалось иначе. Под совершенно другим углом. В новом, слепящем, беспощадном свете, который не оставлял места для привычных, удобных оправданий.       И Атрии хотелось одновременно рассмеяться от абсурдности происходящего и больше никогда, никогда об этом не думать. Запереть это знание в самой дальней, самой тёмной комнате сознания, захлопнуть дверь, навесить замок, выбросить ключ в Чёрное озеро.       Она раздражённо перевернула страницу, даже не заметив этого. Её пальцы, действовавшие на чистом автоматизме, выполнили знакомое движение, шершавая бумага скользнула под подушечками, едва слышно прошелестев в тишине гостиной. Лишь спустя несколько секунд она осознала, что прочитала один и тот же абзац уже несколько раз подряд, и от этого открытия её раздражение вспыхнуло с новой силой, теперь уже направленное не на Блейза, не на его слова, а на саму себя.       И именно в этот момент она услышала шаги. Этот звук, такой мягкий, размеренный, почти неслышный на фоне потрескивания огня, проник в её сознание помимо воли и мгновенно переключил всё внимание. Ей даже не нужно было поднимать голову, не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто вошёл в гостиную. Тело узнало его раньше мыслей. Походку, ритм дыхания, сам воздух, который, казалось, менялся в его присутствии. Это осознание пришло мгновенно, на каком-то древнем, животном, интуитивном уровне, и было таким привычным, будто её тело само, без её ведома и согласия, давным-давно научилось замечать Тео раньше, чем она успевала это осмыслить.       И от этого внутри что-то неприятно, резко дрогнуло. Так вздрагивает струна, когда её задевают слишком сильно.       Теодор Нотт вошёл в гостиную с тем своим обычным, непроницаемым выражением спокойной, почти сонной отстранённости, которое обманывало почти всех вокруг. Эта маска совершенная, отточенная годами практики, делала его похожим на человека, которому нет дела ни до чего и ни до кого, который существует словно бы в параллельной реальности, лишь по случайному совпадению пересекающейся с реальностью всех остальных. Он коротко, едва заметно кивнул Малфою, сидевшему в компании Пэнси и Дафны у дальнего окна, что-то негромко ответил, кажется, на вопрос о домашнем задании по Зельям, но его голос прозвучал ровно и безэмоционально, как всегда. Со стороны могло показаться, что он просто проходит через гостиную, думая о чём-то своём и не замечая ничего вокруг.       Но Атриа всё равно почувствовала тот самый момент. Момент, когда его взгляд остановился именно на ней. Без того короткого, сканирующего движения глазами, каким обычно окидывают комнату, чтобы найти нужного человека. Он не искал её. Он знал, где она сидит, с самого начала. Будто вошёл в гостиную уже с этим знанием, будто оно было встроено в него так же естественно, как умение дышать.       И почему-то именно это сейчас ощущалось особенно остро. Как заноза, которую наконец нащупали пальцами. Как порез, о существовании которого забываешь, пока не попадёт вода.       Она всё-таки подняла глаза от книги. Медленно, нехотя, словно против собственной воли, словно какая-то сила, более могущественная, чем её разум, заставила её это сделать. И почти сразу пожалела об этом. Потому что Тео уже смотрел на неё. Слишком долго для обычного случайного взгляда. Его тёмные, глубокие, как вода в озере за окном, глаза встретились с её, и между ними повисло что-то невысказанное, какая-то напряжённая, звенящая тишина, которую не могли заглушить ни треск камина, ни далёкий шёпот младшекурсников.       И в груди раздражающе, предательски кольнуло воспоминание о словах Блейза.

«Он смотрит на тебя так, будто в комнате больше никого нет».

      Раньше она просто не замечала этого. Вернее, позволяла себе не замечать. А теперь, когда кто-то произнёс это вслух, когда кто-то дал этому определение, она не могла не видеть. Это было как оптическая иллюзия, которая, однажды открывшись глазу, уже никогда не исчезает.       Тео подошёл ближе. Медленно, неспешно, но с той непреклонной, почти магнетической уверенностью, с какой Луна движется по своей орбите вокруг Земли. Он остановился совсем рядом с её креслом на расстоянии вытянутой руки, не меньше, но и не больше. Атриа почувствовала, как напряжение внутри неё сгущается, становится почти физическим, почти болезненным, словно воздух между ними наэлектризовался до предела. Хотя внешне ничего не происходило. Совершенно ничего. Просто Нотт стоял рядом с её креслом, как делал это сотни раз до этого на протяжении всех их лет в Хогвартсе, всех тех бессчётных вечеров, когда они, уставшие от дневных интриг и чужих ожиданий, молча сидели у этого самого камина, находя странное, никому больше не понятное утешение в обществе друг друга.       Только раньше всё было проще.       Раньше она не знала, раньше она могла притворяться. Раньше его присутствие не отзывалось внутри неё этим новым, тревожным, совершенно нежеланным эхом. А теперь что-то изменилось и она ещё не знала, сможет ли когда-нибудь стать прежней.       — Ты сейчас дыру в книге прожжёшь, — произнёс он тихо, почти вполголоса, и его низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал так близко, что Атриа вздрогнула, хотя всеми силами постаралась этого не показать. Тео скользнул взглядом по раскрытым страницам, лениво, едва заметно, но она знала этот взгляд слишком хорошо, чтобы обмануться его кажущейся небрежностью. За этим взглядом всегда стояло больше, чем он хотел показать.       — А ты, как всегда, слишком много наблюдаешь за другими, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, как всегда. Но предательское напряжение всё равно просочилось в интонацию тонкой, едва заметной трещинкой на гладкой поверхности льда. Она сама услышала это и мысленно поморщилась.       Уголок его губ едва заметно дрогнул. Это не было улыбкой в полном смысле слова, скорее, её тенью, мимолётным движением, которое заметил бы только тот, кто знал его очень давно и очень близко. Тот, кто привык читать его лицо, как карту звёздного неба по едва уловимым созвездиям микродвижений.       — Кто-то должен, — ответил он просто, и в этих двух словах было столько невысказанного, что у Атрии на мгновение перехватило дыхание.       Он чуть наклонился, совсем немного, едва уловимо, будто действительно хотел посмотреть, что именно она читает. Или, может быть, то был лишь предлог, оправдание для этого движения, для этого сократившегося расстояния, которое вдруг перестало быть просто физической величиной и превратилось в натянутую струну, в зыбкое, дрожащее пространство, наполненное тем, чему ещё не было названия. Расстояние между ними внезапно стало слишком маленьким. Настолько, что Атриа уловила знакомый, до боли, до щемящей тоски в груди знакомый запах мяты, старого пергамента и ещё чего-то холодного, терпкого, неуловимого, что было неизменно связано у неё с Тео с самого первого курса. Этот запах был якорем, возвращавшим её в прошлое, в те времена, когда всё между ними было проще, понятнее, когда не было этого липкого страха и этого предательского тепла под рёбрами.       И это почему-то выбило из равновесия сильнее, чем должно было. Гораздо сильнее, как будто запах пробрался не в ноздри, а куда-то глубже под кожу, в кровь, в ту часть души, которую она так старательно запирала на все замки.       Она резко захлопнула книгу. Звук вышел громче, чем она рассчитывала. Глухой, решительный хлопок, эхом разнёсшийся по притихшей гостиной и заставивший пару младшекурсников у дальнего стола на мгновение поднять головы, но Атрии было всё равно. Ей нужно было что-то сделать руками, что-то резкое, что-то, что вернуло бы ей контроль над ситуацией, над собой, над этим странным, пугающим ощущением, будто земля уходит из-под ног.       Тео приподнял бровь. Медленно, почти лениво, но в его глазах мелькнуло что-то острое и внимательное, искра интереса, смешанного с лёгким, едва заметным удивлением.       — Я мешаю? — Спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Только спокойный, ровный вопрос, который, однако, почему-то прозвучал как приглашение к чему-то большему.       — Нет, — ответила она и тут же, не успев остановить себя, прикусить язык, одёрнуть, добавила, — просто ты слишком близко.       Фраза вырвалась раньше, чем она успела подумать. Раньше, чем успела оценить, как это прозвучит, как это будет воспринято. Она сорвалась с губ сама, обнажённая, честная, лишённая привычной брони иронии или холодности. И от этой честности, от этой неожиданной, пугающей обнажённости Атрии стало не по себе.       На секунду между ними повисла тишина, но не та привычная и уютная, которая иногда наступает между старыми друзьями и не требует заполнения. Эта тишина была иной. Густой, вязкой, звенящей от напряжения, как воздух перед грозой. Она была наполнена недосказанным, непроизнесённым, тем, что годами копилось где-то на дне их отношений и теперь вдруг поднялось к самой поверхности, грозя прорвать тонкую плёнку привычного порядка вещей.       И эта тишина вдруг стала какой-то опасной. Тео смотрел на неё внимательно, не отводя глаз, от чего у Атрии перехватило дыхание. Он не двигался, не говорил, а просто смотрел. Но этот взгляд был красноречивее любых слов. В нём была и осторожность человека, боящегося спугнуть, и какая-то странная, тихая надежда, и бесконечное, неисчерпаемое терпение, такое, какое бывает лишь у тех, кто привык ждать годами.       И девушка неожиданно поймала себя на том, что сама перестала дышать нормально. Её дыхание стало поверхностным, неровным, грудная клетка словно забыла, как делать полный вдох. Потому что сейчас, в эту самую секунду, впервые за долгое, мучительно долгое время между ними не было ни привычной лёгкости старой дружбы, когда можно было говорить о чём угодно и смеяться над глупыми шутками, ни колких перепалок, за которыми они оба привыкли прятаться, когда становилось слишком некомфортно.       Будто они оба стояли слишком близко к чему-то, чего ещё не назвали вслух. К какой-то невидимой границе, за которую достаточно сделать один крошечный шаг и обратной дороги уже не будет. И самое страшное, самое пугающее заключалось в том, что Атриа не знала, хочет ли она отступить.       — Ты сегодня странная, — сказал он тише обычного. Его голос звучал иначе. Мягче, интимнее, словно эти слова предназначались только ей одной и больше никому во всём мире. В них не было ни упрёка, ни осуждения. Только констатация факта и, может быть, лёгкая, едва уловимая тревога.       — Спасибо, Нотт, — она попыталась усмехнуться, но усмешка вышла бледной, вымученной, лишённой обычной остроты. — Очень полезное замечание.       — Я серьёзно, — он не поддержал её игру, не улыбнулся в ответ, не отступил на безопасную дистанцию привычной пикировки. Его взгляд стал ещё пристальнее, ещё внимательнее, и Атриа вдруг почувствовала себя до ужаса прозрачной, словно он видел не только её лицо, не только дрожащие пальцы, сжимающие книгу, но и всё то, что творилось у неё внутри.       Она отвела взгляд первой. Не потому, что хотела, а потому, что выдерживать его спокойное, всепонимающее внимание становилось почти невозможным. Это было всё равно что смотреть на солнце, ещё немного, и ослепнешь. Она уставилась в тлеющие угли камина, чувствуя, как жар приливает к щекам, и отчаянно надеясь, что в зеленоватом полумраке гостиной он этого не заметит.       — Просто устала, — сказала она, и это было самое жалкое, самое беспомощное оправдание из всех, что она когда-либо произносила. Она сама слышала, насколько неубедительно оно звучит. Как фальшивая нота в хорошо знакомой мелодии.       Тео молчал ещё секунду. Долгую, тягучую, как замковый мёд, секунду. И по его молчанию, по тому, как он чуть склонил голову набок, этот жест она знала наизусть, было очевидно: он не поверил..       — Куда-то собираешься? — Спросил он наконец.       Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, но Атриа почему-то сразу напряглась. Её плечи едва заметно дрогнули, пальцы стиснули книгу чуть крепче. Потому что она действительно собиралась уходить. На тренировку Отряда Дамблдора в Выручай-комнату. Туда, куда ей нельзя было никого приводить, о чём нельзя было рассказывать, что нужно было хранить в секрете ото всех и особенно от тех, чьи семьи были связаны с людьми, подобными Амбридж, с людьми, подобными… она оборвала мысль на полуслове.       И сейчас, глядя на Тео, на человека, которому она привыкла доверять больше, чем кому бы то ни было, на человека, который столько раз прикрывал её, поддерживал, был рядом, когда весь остальной мир отворачивался, она впервые за всё время почувствовала, как ей неприятно, почти физически больно от необходимости ему врать. Ложь, всегда дававшаяся ей легко и непринуждённо, вдруг застряла в горле, как рыбья кость, царапая и мешая дышать.       — В библиотеку, — ответила она. Слова вылетели раньше, чем она успела придать им нужную, спокойную интонацию.       Тео чуть склонил голову набок. Его тёмные глаза сузились на долю миллиметра, верный признак того, что он внимательно, дотошно, с той самой, свойственной только ему дотошностью анализирует каждое её слово, каждый жест, каждую микроэмоцию, промелькнувшую на лице. И от этого взгляда ей стало не по себе. Потому что он выглядел так, будто слышал не только слова, но и всё то, что она пыталась скрыть за ними. Всё то, о чём она молчала.       — В такое время? — Спросил он, и в его голосе не было ни капли подозрения. Только лёгкое, почти невинное удивление, которое, впрочем, совсем не обмануло Атрию.       — Некоторые люди действительно занимаются учёбой, — парировала она, пытаясь вернуть разговору привычное русло лёгкой, ни к чему не обязывающей перепалки. Получилось не очень.       — Да? — Тихо усмехнулся он, и в этой усмешке промелькнуло что-то тёплое, почти нежное, отчего сердце Атрии пропустило удар. — Тогда почему ты последние пятнадцать минут читаешь одну и ту же страницу?       Атриа замерла, ведь вопрос ударил под дых. Он следил за ней. Всё это время, все эти пятнадцать минут или даже дольше, кто знает, как давно он стоял там, у входа, наблюдая за тем, как она бессмысленно переворачивает страницы, смотрит в одну точку, думает о нём. О нём, Мерлин её забери. Она раздражённо захлопнула книгу во второй раз, теперь уже с такой силой, что звук вышел похожим на пистолетный выстрел, и поднялась слишком резко. Кресло качнулось, едва не опрокинувшись.       — Ты следишь за мной? — Выпалила она, и в её голосе прозвенел металл. Но за этим металлом, за этой привычной защитной реакцией пряталось совсем другое. Страх быть увиденной насквозь, страх, что он уже всё понял.       — Было бы сложно не заметить, — ответил Тео, и снова этот спокойный, ровный тон, от которого хотелось одновременно и ударить его, и что-то совсем другое, о чём она даже думать себе запрещала.       Но почему-то именно это его спокойствие, его чёртово, невыносимое, бесконечное спокойствие, заставляло её нервничать сильнее всего. Потому что когда на тебя кричат, ты можешь кричать в ответ. Когда тебя обвиняют, ты можешь защищаться. Но что делать, когда на тебя просто смотрят с пониманием, которое хуже любых обвинений?       Она сделала шаг мимо него, резкий, порывистый, собираясь закончить этот разговор, этот вечер, этот опасный, слишком интимный момент, потому что ещё немного и ей станет слишком трудно делать вид, что всё осталось прежним. Что слова Блейза ничего не изменили.        — Спокойной ночи, Нотт, — бросила она через плечо, уже почти пройдя мимо, уже почти вырвавшись на свободу из этого душного, напряжённого пространства между ними.       Но Тео вдруг тихо произнёс:       — Не задерживайся одна.       И Атриа замерла. Замерла, будто налетев на невидимую стену. Замерла так резко, что каблуки её туфель скользнули по каменному полу с тихим, сдавленным шорохом. На одно короткое, украденное у времени мгновение, но этого хватило.       Потому что в его голосе не было ни привычной холодности, ни отстранённого равнодушия, ни попытки командовать, ни даже той собственнической нотки, которую она слышала порой у Малфоя, когда тот обращался к Пэнси. В его голосе было только беспокойство. Слишком заметное, слишком обнажённое для того Теодора Нотта, которого знали все остальные. Холодного, язвительного, прячущего эмоции за семью печатями.       Беспокойство за неё. Страх за неё.       Нежность, та самая, которую он никогда не высказывал вслух, которую прятал за колкостями, за молчанием, за долгими, внимательными взглядами, но которая сейчас вдруг проступила сквозь два простых, обыденных слова, как кровь проступает сквозь повязку.       Она медленно, словно против собственной воли, подняла взгляд. И вдруг поняла, насколько близко они стоят. Оказывается, она замерла всего в каком-то полушаге от него, и теперь ей было видно всё: каждое едва заметное движение его лица, тень усталости, залёгшую под глазами, тонкую линию напряжённых пальцев, которыми он, сам того не замечая, теребил край мантии. От этого внутри стало ещё хуже. Тревожно, жарко, слишком шумно, будто кто-то включил у неё в груди целый оркестр, и теперь все инструменты играли вразнобой.       Атриа тут же отдёрнула взгляд. Резко, как будто обожглась о пламя камина. Щёки вспыхнули, она чувствовала, как к ним приливает жар, и в зеленоватом полумраке гостиной это, должно быть, было заметно, должно быть, он видел, должен был видеть.       — Я не ребёнок, Тео, — сказала она тихо, и её голос прозвучал не так как хотелось. В нём больше не было ни стали, ни брони, только странная, непривычная теплота, которую она сама в себе не узнавала.       — Я знаю, — так же тихо ответил он.       И почему-то от этих двух простых, коротких слов стало ещё тяжелее дышать. Потому что в том, как он их произнёс, низко, с какой-то особенной, только им двоим понятной интонацией, было всё. Было признание того, что он видит её. Не ребёнка, не Блэк, не слизеринскую принцессу, не объект для пересудов, а её. Атрию. Настоящую. Ту, которую она так старательно прятала от всего мира.       Она нашла в себе силы развернуться и уйти. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом, а воздух в гостиной вдруг стал густым и вязким, как патока. Она шла, чувствуя спиной его взгляд, долгий, внимательный, тот самый, о котором говорил Блейз, тот самый, который она теперь не могла не замечать.       Через несколько минут она уже почти бежала по пустым коридорам Хогвартса к Выручай-комнате. Её шаги гулким эхом разносились под древними сводами, факелы на стенах вздрагивали от сквозняка, а за высокими окнами всё так же беззвучно плакало дождём небо. Она пыталась убедить себя, что дрожь внутри — это просто усталость, просто последствия нервного разговора с Блейзом, просто реакция на бесконечное напряжение последних недель, на Амбридж, на декреты, на всё сразу. Она повторяла это про себя снова и снова, как заклинание, как мантру, в истинность которой отчаянно хотелось верить.       Она не знала только одного.       Что Тео вышел из гостиной почти сразу после неё. Вышел бесшумно, как тень, движимый не подозрением, не желанием уличить, а тем самым беспокойством, которое не смог скрыть в голосе. Потому что он с самого начала понял, что в библиотеку она не пошла. Слишком хорошо он её знал, слишком долго любил, слишком привык замечать каждую фальшивую ноту в её голосе, каждое неискреннее движение, каждую тень на лице. И теперь он шёл сквозь тёмные коридоры спящего замка, не чтобы следить, не чтобы контролировать, а чтобы, если понадобится, оказаться рядом.       Потому что по-другому он уже не умел.

***

      Вечерний Хогвартс всегда становился другим — это было не просто наблюдение, а непреложный, почти мистический закон старого замка, известный каждому, кто хоть раз бродил по его коридорам после отбоя. Днём замок жил шумно и беспокойно, наполненный гулом голосов, топотом спешащих на уроки ног, хлопаньем бесчисленных дверей, взрывами смеха из гостиных, спорами над учебниками и звонким эхом заклинаний с практических занятий. Сами камни, казалось, вибрировали от этой молодой, кипучей, неуправляемой энергии, от сотен жизней, сплетённых в единый, громогласный, многоголосый хор.       Но ближе к вечеру всё менялось. Неуловимо, постепенно, как меняется свет перед закатом. Коридоры пустели, не сразу, а слой за слоем, словно замок медленно сбрасывал дневную кожу, обнажая что-то более древнее, более тёмное, более таинственное. Последние шаги стихали в отдалении, последние голоса таяли за поворотами, и на смену им приходила та особенная, глубокая, почти осязаемая тишина, какую можно найти лишь в очень старых каменных зданиях. Факелы на стенах, разгонявшие дневной сумрак весёлым, ярким пламенем, начинали гореть тише, приглушённее, словно и они погружались в дрёму. Их свет уже не разгонял тьму, а лишь подчёркивал её длинные, дрожащие языки пламени отбрасывали на серый камень неровные, колышущиеся тени, в которых чудилось скрытое движение. А старые каменные стены, помнившие времена Основателей, будто впитывали в себя остатки дневного шума, оставляя после себя только гулкое эхо редких шагов и то самое, тревожное, почти неуловимое ощущение чего-то затаившегося в темноте, чего-то, что ожидало именно этого часа, чтобы пробудиться.       Атриа Блэк быстро, почти бесшумно шла по коридору седьмого этажа. Она крепче, до боли в костяшках, сжимала палочку в рукаве мантии. Тёплое, чуть шершавое дерево привычно легло в ладонь, и от этого прикосновения становилось немного спокойнее. Совсем чуть-чуть. Потому что она опаздывала, и каждая секунда промедления сейчас была на вес золота. Сегодняшнее собрание Отряда Дамблдора должно было начаться раньше обычного. Гарри настоял на этом после того, как несколько старост, которым он всё ещё доверял, сообщили ему тревожную новость: Амбридж усилила вечерние патрули. Слухи об Отряде, о тайных сборах, о том, что Поттер что-то замышляет, уже начинали расползаться по школе, как ядовитый туман, просачиваясь в каждую щель, в каждый разговор шёпотом, в каждый испуганный или, наоборот, слишком любопытный взгляд.       После этих слухов всё стало напряжённее. Воздух в Хогвартсе сгустился, пропитался недоверием и страхом. Слишком много взглядов она ловила на себе в последние дни, быстрых, скользящих, оценивающих. Слишком много вопросов, заданных словно бы невзначай, слишком много недосказанных фраз. И хуже всего — слизеринцы из Инспекционной дружины, получившие от Амбридж крошечную, жалкую толику власти, начали вести себя так, будто им официально разрешили чувствовать себя выше всех остальных. Этакие сторожевые псы в мантиях, сующие нос в чужие дела и с наслаждением смакующие свою безнаказанность.       Атриа свернула за угол, уже мысленно, почти машинально повторяя в голове заветную формулу «место, где нас не найдут, место, где нас не найдут», как излюбленная мантра, как якорь, который должен был привести её к безопасности. Но она не успела сделать и нескольких шагов, когда впереди, из густой, разрезанной лишь одиноким факелом тени, вдруг раздался знакомый, тяжёлый, утробный смешок. От этого звука, грубо разорвавшего тишину коридора, Атриа замерла на месте как вкопанная. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.       У стены, в небрежных, ленивых позах, стояли Винсент Крэбб и Грегори Гойл. Огромные, массивные, похожие на двух неуклюжих каменных горгулий, сошедших со своих постаментов. Свет факела падал на их лица снизу вверх, делая грубые черты ещё более зловещими, выхватывая из тьмы то квадратную челюсть Крэбба, расплывшуюся в гадкой, предвкушающей усмешке, то маленькие, глубоко посаженные глазки Гойла, в которых светилось тупое, жестокое любопытство. И судя по этим усмешкам, по тому, как они оба разом отлепились от стены, синхронно, словно по команде, они ждали именно её. Возможно, давно. Возможно, следили.       У Атрии внутри сразу, мгновенно, неприятно похолодело. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят, смывая остатки самообладания. Встреча с кем-то из Инспекционной дружины сейчас означала лишь одно — проблемы.       Крэбб лениво, всем своим грузным телом оттолкнулся от стены и шагнул на середину коридора, перегораживая путь. Каменный пол чуть заметно дрогнул под его тяжестью.       — Ну надо же, — протянул он с той особенной, мерзкой, тягучей интонацией, от которой у Атрии всегда сводило скулы. Его толстые губы растянулись в ухмылке. — Кого мы тут нашли.       Гойл громко, глухо хмыкнул, звук, больше похожий на ворчание зверя, чем на человеческий смех.       — Блэк куда-то спешит, — констатировал он, и в его голосе слышалось смакование этого факта, будто сама мысль о том, что она спешит, а они могут её задержать, доставляла ему несказанное удовольствие.       Атриа медленно, очень медленно выпрямилась в полный рост, стараясь унять дрожь в пальцах. Она знала: с ними нельзя показывать страх. Страх они чуяли, как акулы чуют кровь в воде. Она подняла голову, и её глаза в полумраке коридора блеснули холодной, непримиримой сталью.       — Отойдите, — произнесла она. Голос прозвучал ровно, без единой эмоции, ледяным клинком рассёк спёртый воздух. Ни мольбы, ни просьбы, а приказ, не терпящий возражений.       Крэбб усмехнулся шире, обнажив неровные зубы. Его маленькие глазки вспыхнули злым весельем.       — Даже не поздороваешься? — Он картинно прижал руку к груди, изображая оскорблённое достоинство.       — А мы ведь с тобой, можно сказать, коллеги. Оба слизеринцы. Оба следим за порядком.       — У меня нет привычки здороваться с идиотами, — отрезала Атриа, даже не моргнув.       Эффект был мгновенным. На секунду его лицо дёрнулось, грубая, самодовольная маска дала трещину, и сквозь неё проступило настоящее, неприкрытое раздражение. Желваки заходили под кожей. Крэбб не умел проигрывать словесные дуэли и именно это бесило его больше всего.       Гойл шагнул ближе. Его тень накрыла Атрию, огромная, тяжёлая, пахнущая потом и чем-то затхлым.       — Осторожнее со словами, Блэк, — прорычал он низким, угрожающим басом. Его ручищи, похожие на окорока, сжались в кулаки.       — А то что? — Холодно спросила Атриа, не отступая ни на дюйм. Она смотрела ему прямо в глаза, снизу вверх, потому что он был на голову выше, но в её взгляде не было и тени страха. Только презрение. Ледяное, уничтожающее презрение, которое ранило сильнее любых слов.       Крэбб достал палочку. Медленно и демонстративно, с наслаждением растягивая момент, как хищник, уверенный в своей добыче. Кончик палочки тускло блеснул в свете факела.       — А то мы отведём тебя к Амбридж, — произнёс он, смакуя каждое слово. — Прямо сейчас.       Атриа почувствовала, как внутри всё напряглось до предела. Каждая мышца, каждый нерв натянулись струной, готовой вот-вот лопнуть. К Амбридж — это не просто допрос, это провал. Это конец Отряда, конец всему.       — На каком основании? — Она всё ещё держала голос ровным, хотя внутри уже бушевал ураган.       — Может, на том, что ты постоянно где-то шляешься вечерами? — Усмехнулся Гойл, и от этой усмешки его лицо, и без того не отличавшееся привлекательностью, стало и вовсе отталкивающим. — Думаешь, никто не замечает? Думаешь, мы слепые? Ты каждый вечер исчезаешь неизвестно куда.       — Или на том, что Поттер слишком часто с тобой разговаривает, — добавил Крэбб, и это прозвучало как решающий, перевешивающий чашу весов аргумент. — В библиотеке, в коридорах. Амбридж будет очень, очень интересно это послушать. Она, знаешь ли, очень ценит информацию о подозрительной активности.       Атриа спокойно выдержала его взгляд. Ни один мускул на её лице не дрогнул, хотя внутри всё уже кричало.       — Тогда ведите, — сказала она просто.       На секунду оба будто растерялись. Переглянулись быстро, недоумённо. Палочка в руке Крэбба чуть дрогнула. Они явно ожидали другой реакции. Испуга, мольбы, попытки оправдаться, может быть, даже слёз. К этому они были готовы, а к безоговорочной капитуляции нет. Растерянность на их лицах промелькнула быстро, как тень летучей мыши, но Атриа успела её заметить. И это дало ей крошечную, мизерную надежду.       Гойл прищурился. Его маленькие глазки недоверчиво сощурились, превратившись в две тёмные щёлочки.       — Сначала расскажешь, куда идёшь, — потребовал он.       — Не ваше дело.       — Теперь уже наше, — отрезал Крэбб.       Он резко, без предупреждения, шагнул вперёд и схватил её за локоть. Толстые пальцы впились в нежную кожу, оставляя синяки. Атриа дёрнулась, пытаясь вырваться, но хватка была стальной.       — Убери руки, — прошипела она. В голосе звенела сталь.       — Не дёргайся, Блэк, — процедил Крэбб ей в самое лицо, обдавая смрадным дыханием. — Или будет хуже.       Она резко потянулась к палочке и пальцы уже сомкнулись на тёплом дереве, готовясь к броску, но Крэбб оказался быстрее.       Грубым, резким движением он выдернул её палочку из рукава мантии так, что Атриа едва не потеряла равновесие. Знакомое, родное ощущение дерева в руке исчезло мгновенно, и вместе с ним внутри что-то оборвалось. Без палочки она была просто одинокой, хрупкой девушкой против двух громил в пустом коридоре. Абсолютно, тотально беззащитной.       У Атрии внутри всё похолодело. Не просто страхом, а ледяным, сковывающим ужасом.       — Верни, — произнесла она тихо, но в голосе звучала уже не холодная угроза, а что-то иное. Что-то, похожее на отчаянную мольбу.       — Сначала расскажи, куда идёшь, — ухмыльнулся он, с издевательской, садистской медлительностью поворачивая палочку в своих толстых, как сардельки, пальцах. — А то вдруг мы подумаем, что ты решила устроить что-то против Амбридж. И тогда нам придётся не просто отвести тебя к ней, а… провести небольшой допрос самостоятельно.       Гойл сильнее сжал её руку и Атриа закусила губу, чтобы не вскрикнуть.       — Хотя знаешь… — он склонил голову набок, и в его голосе прорезалось мерзкое, похотливое любопытство. — Мне кажется, ты именно этим и занимаешься.       Блэк резко, без предупреждения, ударила его локтем в грудь. Вложила в этот удар всю свою злость, весь страх, всю бессильную ярость.       Гойл выругался грязным, многоэтажным ругательством, отшатнулся, но хватку не отпустил. Его пальцы всё так же мёртвой хваткой сжимали её руку.       — Сука! — Выдохнул он, глотая ртом воздух.       — Ещё раз тронешь меня, — тихо, почти шёпотом, сказала она, — и я тебе руку сломаю в двух местах. Без магии.       Крэбб рассмеялся. Громко, заливисто, с каким-то почти искренним весельем. Эхо его смеха заметалось под сводами.       — Чем? — Спросил он, отсмеявшись, и в его голосе звенело глумливое торжество. — Без палочки? Что ты нам сделаешь, Блэк? Поцарапаешь?       Он направил её же палочку ей в лицо. Кончик палочки, всё ещё хранившей тепло её ладони, упёрся почти в самый лоб. Атриа видела его совсем близко, крошечную, тёмную точку, от которой сейчас зависела её судьба.       — Последний раз спрашиваю: куда ты идёшь? — Голос Крэбба стал жёстким, требовательным. Терпение его явно заканчивалось.       Но Блэк молчала. Сердце колотилось слишком быстро, гулко, отчаянно, как птица в клетке, бьющаяся о прутья. В висках стучала кровь. Если они приведут её к Амбридж сейчас — это проблема. Огромная, катастрофическая проблема. Допросы, проверки, подозрения. Но если они проследят за ней до Выручай-комнаты, если они увидят, куда она идёт, тогда это будет не просто проблема. Это будет катастрофа. Конец всему.       Гойл снова дёрнул её за руку. Резко, сильно. Плечо пронзила острая боль.       — Отвечай! — Рявкнул он.       Атриа вскинула на него глаза, и в этом взгляде было столько жгучей, нерастраченной ненависти, что он на мгновение опешил.       — Пошёл к чёрту, — выплюнула она.       Крэбб раздражённо шагнул ближе. Теперь они стояли почти вплотную, огромные, потные, давящие. Атриа оказалась зажатой между ними и холодной каменной стеной. Ловушка.       — Какая же ты всё-таки бешенная, Блэк, — процедил он сквозь зубы. В его голосе не было злости, только усталое презрение, смешанное с чем-то похожим на брезгливое восхищение. — Вечно лезешь не в своё дело, вечно строишь из себя неприступную принцессу. Думаешь, ты лучше нас?       — А ты тупой, как тролль, — отозвалась она. — И такой же уродливый.       Это было последней каплей. Он резко, грубо схватил её за подбородок, заставляя поднять голову. Толстые пальцы впились в нежную кожу, насильно разворачивая её лицо к себе. Смотрел он прямо в глаза, зло, жестоко, с каким-то тёмным, нездоровым торжеством победителя.       — Следи за языком, — прошипел Крэбб. — Иначе я лично прослежу, чтобы профессор Амбридж узнала не только о твоих ночных прогулках, но и о том, с кем именно ты встречаешься. А может, даже о том, что ты из этих… из грязнокровок защитников. Тебе же это очень не понравится, правда?       Атриа стояла, парализованная, чувствуя, как под его пальцами пульсирует собственная кровь. В голове билась одна-единственная мысль: «Только не Выручай-комната. Только не они. Только не сейчас».       — Последний раз говорю, убери от меня руки, — произнесла она, и голос её, несмотря на боль и страх, всё ещё звучал ровно и холодно. Каждое слово давалось с трудом, потому что пальцы Крэбба всё ещё сжимали подбородок, заставляя смотреть в его маленькие, налитые злобой глаза. Но она не отводила взгляда. Не дождётся.       — А если нет? — Крэбб осклабился, и в его голосе было столько самодовольства, что Атрии захотелось плюнуть ему в лицо. — Что ты мне сделаешь, Блэк? Ты без палочки, одна, в пустом коридоре.       — Тогда это сделаю я.       Голос прозвучал откуда-то из темноты. Атриа узнала его сразу, узнала этот холодный, сдержанный тон, который не предвещал ничего хорошего.       Все трое обернулись одновременно. Теодор стоял в нескольких шагах от них, у самого края света, отбрасываемого факелом. Он не выглядел ни взбешённым, ни испуганным, лишь внимательным, собранным, как человек, который точно знает, что делает. Руки он держал в карманах мантии, но даже в этой расслабленной позе чувствовалось напряжение, едва заметное, как сжатая пружина. Взгляд его тёмных глаз был устремлён на руку Крэбба, всё ещё сжимавшую подбородок Атрии, и в этом взгляде читалось что-то такое, отчего даже Крэбб чуть ослабил хватку.       — Нотт, это не твоё дело, — буркнул Гойл, но голос его прозвучал куда менее уверенно, чем минуту назад.       Тео медленно перевёл взгляд на палочку в руке Крэбба, потом на побелевшие от напряжения пальцы Атрии, на красные следы на её запястье. Что-то в его лице неуловимо изменилось, стало жёстче, холоднее, словно кто-то провёл невидимую черту, за которую лучше было не заступать.       — Я сказал, отойди от неё, — произнёс он, и это прозвучало не как просьба и даже не как требование. Как констатация факта. Как единственно возможный вариант развития событий.       Тишина в коридоре стала почти звенящей.       Атриа смотрела на Тео, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. Он не кричал, не угрожал, не размахивал палочкой, просто стоял там, в полумраке, и каким-то непостижимым образом само его присутствие меняло расстановку сил. Она вдруг поняла, что он действительно зол. Не раздражён, не насмешливо холоден, как обычно, когда кто-то из младших нарушал его покой в гостиной. По-настоящему зол той тихой, сдержанной, оттого ещё более пугающей злостью. И от этого осознания у неё внутри что-то дрогнуло ещё сильнее.       — Мы вообще-то выполняем приказ Амбридж, — упрямо сказал Крэбб, но уверенности в голосе уже заметно поубавилось. Он всё ещё держал палочку Атрии, но теперь она была направлена куда-то в пол.       — Тогда иди и выполняй его подальше от неё, — холодно ответил Тео. — И, возможно, вам стоит придумать, что вы скажете профессору Снейпу, когда он спросит, с какой стати вы вдвоём напали на старосту в пустом коридоре.       Крэбб замер. На его лице промелькнуло что-то похожее на тот страх, что вызывают не угрозы, а другой, более глубокий и неприятный. Страх перед последствиями. Снейп действительно не прощал глупости, особенно когда они бросали тень на факультет. А нападение на собственного старосту — это было не просто глупостью, это было откровенным идиотизмом, за который декан мог наказать так, что исключение из Инспекционной дружины показалось бы наградой.       — А то что? — Всё ещё хорохорился Гойл, но его голос сорвался на неуверенную ноту.       Тео перевёл на него спокойный, почти ленивый взгляд, но от этого спокойствия веяло чем-то куда более опасным, чем от крика.       — Ты правда хочешь проверить?       Крэбб замолчал, потому что все на их курсе знали одну простую вещь. Тео Нотт почти никогда не угрожает впустую и все на их курсе знали ещё кое-что: на занятиях по дуэлям он стабильно входил в число лучших. Не гений, не непобедимый мастер, а просто один из тех, с кем мало кто хотел бы столкнуться в тёмном коридоре. Его движения были точными и экономными, он не тратил время на показные жесты и невербальные заклинания осваивал быстрее многих. Сейчас, стоя в этом полумраке, он не выглядел ни грозным, ни устрашающим, просто собранным и очень, очень спокойным. Но именно это спокойствие заставило Гойла первым отвести взгляд.       Он раздражённо, почти с отвращением сунул палочку Атрии ей в руки.       — Псих какой-то, — пробормотал он себе под нос.       — Ещё слово, — тихо произнёс Тео, — и ты пожалеешь, что вообще подошёл к ней.       И в этот момент даже Атриа поверила, что это не пустые слова.       Крэбб зло выругался сквозь зубы, наконец отдёргивая руку от её лица, и отступил на шаг. На его лице читалась смесь злости и унижения, проигрывать они не любили, но связываться с Ноттом, который явно не шутил, хотелось ещё меньше.       — Вы оба ненормальные, — бросил он, сплюнув на каменный пол.       — Уходите, — холодно сказал Тео.       На этот раз спорить они не стали. Тяжёлые шаги быстро растворились где-то в глубине коридора, грузные, торопливые, позорно ретирующиеся. И только когда последний звук их шагов окончательно исчез за поворотом, Атриа поняла, насколько сильно всё это время была напряжена. Запястье неприятно ныло от хватки Гойла. Сердце билось слишком быстро, гулко и неровно. Кожа на подбородке горела в тех местах, где в неё впивались пальцы Крэбба.       А Тео всё ещё стоял слишком близко. Ближе, чем она ожидала. Она не заметила, когда он успел подойти, кажется, в тот самый момент, когда Крэбб и Гойл исчезли за поворотом. Он не двигался, не говорил, просто смотрел на неё и в его взгляде, который только что был холодным и жёстким, теперь читалось совсем другое.       — Ты как? — Спросил он тихо. Голос звучал хрипловато, но мягко совсем не так, как минуту назад, когда он приказывал им убираться.       Атриа попыталась ответить, но слова застряли где-то в горле. Она лишь коротко кивнула, не глядя ему в глаза. Потому что если бы посмотрела, она не знала, что бы случилось.       Блэк всё ещё тяжело дышала. Грудь вздымалась и опускалась слишком часто, слишком неровно, и каждый вдох давался с трудом, словно воздух в коридоре вдруг стал густым и вязким. Она стояла, привалившись плечом к холодной каменной стене, чувствуя, как шершавый камень холодит кожу даже сквозь плотную ткань мантии, но это прикосновение казалось почти приятным. Единственное, что удерживало её в реальности, не давая окончательно провалиться в липкий, удушливый страх.       Пальцы крепко сжимали палочку, настолько сильно, что костяшки побелели, а ногти больно впились в ладонь. Она чувствовала каждый удар собственного сердца, не в груди, а где-то выше, в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми она всё ещё машинально поглаживала тёплое, чуть шершавое дерево. Палочка снова была при ней, Гойл вернул её, трусливо, поспешно, едва не швырнув на пол, но ощущение чужой грубой хватки на запястье, чужих пальцев, сжимавших подбородок, не проходило. Оно въелось в кожу, как клеймо, как грязный след, который невозможно стереть.       Это была даже не столько боль, хотя запястье неприятно ныло, а на подбородке, там, где в него впивались толстые пальцы Крэбба, кажется, назревал синяк. Это была ярость. Жгучая, обжигающая изнутри, почти неконтролируемая ярость, которая поднималась откуда-то из глубины и требовала выхода. Ярость от собственного бессилия. От унижения, через которое её заставили пройти. От того, как грубо Гойл держал её за руку, дёргал, сжимал, не обращая внимания на её сопротивление. От того, как Крэбб направил на неё её же собственную палочку, медленно, с наслаждением, смакуя момент, и смотрел на неё с этим мерзким, липким торжеством в маленьких, глубоко посаженных глазках. От того, как они оба смотрели на неё, с этим ощущением полной, абсолютной власти, которое Амбридж раздавала слизеринцам, словно подачку, словно награду за преданность и готовность быть её цепными псами.       Они чувствовали себя неуязвимыми. Они были уверены, что значок Инспекционной дружины даёт им право на что угодно: хватать, допрашивать, унижать. И, что хуже всего, в этой уверенности не было ни капли сомнения. Амбридж создала для них мир, в котором сила и жестокость были единственной валютой, и они пользовались этим с тупой, бездумной радостью детей, которым впервые дали в руки опасную игрушку.       И хуже всего было то, что Тео это видел. Видел её слабой. Видел её проигравшей. Видел её такой, какой она никому и никогда не позволяла себя видеть. И от этой мысли, что он стоял там, в тени, и наблюдал за всем этим, к ярости примешивался стыд. Глухой, тяжёлый, почти невыносимый стыд, который душил сильнее, чем страх перед Крэббом и Гойлом.       Она резко отвернулась, разрывая зрительный контакт, и прижалась лбом к холодному камню стены. Шершавая поверхность холодила разгорячённую кожу, и это помогало, совсем чуть-чуть, но помогало. Она закрыла глаза, пытаясь вернуть дыхание в норму, заставить сердце биться медленнее, ровнее, спокойнее.       Теодор Нотт не ушёл. Он стоял неподалёку всё то время, пока она пыталась совладать с собой, и теперь сделал несколько осторожных шагов в её сторону.       Он остановился рядом, но не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Будто чувствовал, что сейчас одно неверное движение, одно неосторожное слово может заставить её снова вспыхнуть. Оттолкнуть его, как она делала уже столько раз за последний год.       Несколько секунд он молчал. Она слышала только его ровное, спокойное дыхание, такое разительно отличающееся от её собственного, сбивчивого и рваного. Где-то в глубине коридора всё ещё слышалось эхо удаляющихся шагов Крэбба и Гойла, но оно быстро таяло, поглощаемое тишиной старого замка.       Потом он тихо спросил:       — Они сделали тебе больно?       Вопрос прозвучал тихо, почти сдержанно, но Атриа слишком хорошо его знала, чтобы не услышать в этом спокойном тоне плохо скрываемое раздражение. Он всё ещё был зол, та самая, тихая, сдержанная злость, которую он умел прятать лучше всех, кого она знала, но которая сейчас проступала в едва заметном напряжении в голосе, в короткой паузе перед вопросом, в том, как он, произнося эти слова, явно сдерживал что-то большее.       — Я в порядке, — автоматически ответила Атриа. Голос прозвучал глухо, безжизненно, как заученная строчка из учебника. Она сама не поверила в эти слова, но они были единственным, что она могла сейчас сказать.       Тео коротко усмехнулся, без всякого веселья. Это был даже не смех, а скорее выдох, сухой и горький.       — Ты всегда так говоришь.       Она хотела съязвить в ответ. Хотела привычно отмахнуться, перевести всё в шутку, спрятаться за колкостью, как делала это сотни раз. Сказать что-нибудь вроде: «А ты всегда такой заботливый, Нотт». Но слова застряли где-то в горле, потому что он стоял слишком близко и смотрел на неё слишком внимательно, будто пытался убедиться, что с ней действительно всё нормально, и не просто из вежливости, не потому, что так принято, а потому, что ему было не всё равно, потому что он переживал. И это читалось в его глазах, тёмных, глубоких, таких знакомых до боли, с той самой пугающей, обезоруживающей прямотой, которую она так старалась не замечать все эти годы.       Теодор сделал ещё шаг ближе. Медленно, осторожно, словно давая ей время отступить, если она захочет. Она не отступила и он протянул руку и осторожно взял её за запястье. Его пальцы были тёплыми, неожиданно нежными, и от этого контраста, от того, как бережно он прикасался к ней после грубой хватки Гойла, по коже пробежала слишком заметная дрожь. Он чуть повернул её руку к свету факелов, рассматривая следы от пальцев Крэбба, которые уже начинали краснеть, обещая к утру превратиться в синяки. Большой палец Тео скользнул по краю покраснению, легко, почти невесомо, и от этого простого, почти невинного движения у Атрии перехватило дыхание.       Она видела, как изменилось его лицо, пока он смотрел на эти следы. Как потемнел взгляд, как напряглась челюсть, как на скулах заходили желваки.       — Прекрасно, — тихо процедил он сквозь зубы, и в его голосе не было ни капли сарказма или иронии. Только злость, сдержанная, холодная, опасная злость, которую он редко кому позволял видеть. — Если они ещё раз к тебе подойдут…       — Тео.       Он поднял на неё взгляд и Атриа вдруг поняла. насколько он всё ещё зол. Это ощущалось в каждом движении, в напряжённых, но всё ещё таких осторожных пальцах, всё ещё державших её запястье, в том, как он едва сдерживался, чтобы не развернуться и не пойти обратно за Крэббом и Гойлом. Чтобы не догнать их в тёмном коридоре, чтобы не сделать с ними что-то такое, о чём потом, возможно, пожалел бы или не пожалел бы вовсе.       — Что ты вообще здесь делал? — Спросила она тише, внимательно глядя на него. Вопрос прозвучал почти требовательно, но под этой требовательностью скрывалось что-то другое: растерянность, непонимание, смутное, ещё не до конца осознанное подозрение, которое уже начинало складываться у неё в голове.       Тео замолчал на секунду, но этого молчания уже хватило, чтобы она всё поняла. Он не отвёл глаз, не стал оправдываться. Просто смотрел на неё, всё так же спокойно, и в этом спокойном молчании ответ был яснее любых слов.       — Ты пошёл за мной, — медленно произнесла Атриа. Это был не вопрос, даже не догадка, а констатация факта.       Он не стал отрицать, только чуть отвёл взгляд в сторону, не от стыда, не от неловкости, а так, будто это действительно не имело значения. Будто то, что он пошёл за ней по тёмным коридорам, чтобы убедиться в её безопасности, было чем-то само собой разумеющимся.       — Ты соврала про библиотеку, — сказал он просто.       — И поэтому ты решил следить за мной?       — Я решил убедиться, что с тобой ничего не случится.       Сказано это было спокойно. Слишком спокойно для фразы, от которой у неё внутри всё вдруг стало тяжёлым и горячим одновременно. Как будто он только что признался в чём-то огромном и важном, но даже не заметил этого. Или заметил, но не счёл нужным скрывать.       Блэк нервно усмехнулась. Усмешка вышла дёрганой, какой-то сломанной, совсем не похожей на ту, какой она обычно защищалась от неудобных разговоров.       — Нотт, это вообще-то звучит ненормально.       — Зато, как выяснилось, полезно, — отозвался он, и в его голосе промелькнула тень прежней, привычной иронии. Но даже она сейчас звучала иначе, мягче, теплее, без острых колючек.       Она открыла рот, чтобы снова начать спорить, возражать, отшучиваться, что угодно, лишь бы разрушить эту внезапно возникшую между ними близость, которая пугала её до чёртиков. Но слова застряли, потому что Тео всё ещё держал её за руку и , кажется, даже не замечал этого. Или замечал, что было ещё хуже.       Его тёплые пальцы осторожно скользнули по её запястью, не настойчиво, не требовательно, а так, словно он хотел убедиться, что синяков действительно не осталось. От этого простого, почти невесомого прикосновения у Атрии сбилось дыхание сильнее, чем от всей предыдущей стычки с Крэббом и Гойлом. Она вдруг осознала, как близко он стоит, на расстоянии одного неуверенного шага. Она чувствовала тепло его тела сквозь ткань мантии, видела каждую тень на его лице, каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у глаз, замечала, как медленно, едва заметно вздымается и опускается его грудь. Он смотрел на неё не как обычно, не вскользь, не с привычной отстранённостью, а открыто, внимательно, серьёзно, будто в этом коридоре, в этом замке, в целом мире сейчас действительно существовала только она.       И именно в этот момент в голове снова вспыхнули слова Блейза.       «Все вокруг уже давно заметили. Он смотрит на тебя так, будто в комнате больше никого нет».       Сердце ударилось слишком тяжело. Так, что она почти физически ощутила этот удар где-то в солнечном сплетении.       Тео слегка нахмурился, его пальцы на мгновение сжались чуть крепче, видимо, он почувствовал, как она дрожит.       — Ты дрожишь, — сказал он.       — Нет.       — Атриа.       Её имя, произнесённое этим низким, чуть хрипловатым голосом, ударило по ней сильнее, чем она могла ожидать. Она резко отвела взгляд, уставившись куда-то в стену, в дрожащий свет факела, куда угодно, лишь бы не встречаться с ним глазами. Потому что ещё немного и он заметит слишком многое. Прочитает на её лице всё то, что она так старательно прятала. Всё то, в чём она сама себе боялась признаться. Или уже заметил.       — Мне нужно идти, — быстро сказала она, уже собираясь выдернуть руку и сбежать.       Но Тео не отпустил, его пальцы даже не сжались сильнее, а просто остались на месте, тёплые и осторожные, удерживая её скорее самим фактом своего присутствия, чем силой. Но этого хватило, чтобы она замерла и снова подняла на него взгляд.       — Куда? — Тихо спросил он.       И вопрос был не про коридоры Хогвартса. Не про Выручай-комнату или библиотеку. Он был о чём-то гораздо большем. Почему скрывает, почему прячется, почему не подпускает ближе? Почему не доверяет ему, хотя он столько раз доказывал, что ему можно доверять? Почему всё время убегает из гостиной, из разговоров, из моментов, которые могли бы стать чем-то важным, если бы она только позволила?       И от осознания этого ей стало почти страшно. Она слишком сильно хотела ему доверять. После всего, после года молчания — этого мучительного, полного недосказанности года, когда они оба делали вид, что ничего не случилось, хотя случилось всё. После той ссоры, которая разорвала их компанию на куски и разбросала всех по разным углам. После того, как она сама убеждала себя, ночами, лёжа в постели и глядя в зелёный полумрак спальни, что больше никогда не позволит Тео снова стать настолько важным. Что справится без него, что ей никто не нужен.       И именно поэтому нельзя было оставаться рядом с ним сейчас. Нельзя было продолжать этот разговор, стоять здесь, чувствовать его тепло, позволять ему держать её за руку. Потому что ещё немного и она действительно всё расскажет. И неизвестно, что будет страшнее: то, что он может не понять, или то, что он поймёт и поддержит её, и тогда ей придётся признать то, от чего она так долго убегала.       Тео всё ещё смотрел на неё молча, терпеливо, с тем самым бесконечным, обескураживающим спокойствием, которое всегда выбивало её из колеи. Будто ждал, когда она наконец перестанет убегать от него хотя бы в этот раз. Будто знал, что этот момент наступит, не сегодня, так завтра, не завтра, так через месяц, и готов был ждать столько, сколько потребуется.       И это стало последней каплей.       Атриа медленно перевела взгляд с его глаз на губы. Почти против собственной воли, на секунду, но этого хватило, чтобы внутри всё окончательно смешалось: злость на Крэбба и Гойла, страх за Отряд, напряжение последних месяцев, его прикосновения, этот взгляд, от которого невозможно было спрятаться, слова Блейза, которые звенели в ушах, и собственное предательское сердце, которое колотилось так громко, что, казалось, заглушало все разумные мысли.       Она поняла, что если сейчас не сделает хоть что-нибудь, то просто сдастся. Растворится в этом моменте, в этих тёмных глазах, в этом невыносимом, невозможном чувстве, которое она так долго душила в себе. Она сама не поняла, в какой именно момент перестала думать. Когда здравый смысл, осторожность и многолетняя привычка всё контролировать просто отступили, оставив после себя только чистый, обжигающий импульс.       Всё произошло слишком быстро, ещё секунду назад между ними висело это тяжёлое, густое, как патока, напряжение, его пальцы всё ещё осторожно держали её за запястье, а взгляд был таким внимательным, будто Тео действительно видел её насквозь, видел всё, что она так старалась спрятать, и именно это стало невыносимым. Именно это толкнуло её через край.       А потом Атриа просто шагнула ближе и поцеловала его.       Сначала резко, почти импульсивно, словно пыталась этим движением заставить замолчать и его, и себя, и все мысли разом. Это был не продуманный, нежный поцелуй — это был отчаянный, почти агрессивный порыв человека, который слишком долго держал всё в себе и наконец дал чему-то вырваться наружу. Она прижалась к его губам своими и на мгновение весь мир сузился до одной-единственной точки соприкосновения.       Она чувствовала, как Тео замер от неожиданности. Его пальцы чуть сильнее сжались на её запястье, рефлекторно, удивлённо, и Атриа ощутила эту короткую секунду чужого ошеломления всей кожей, всем своим существом. Именно эта секунда, когда он ещё не ответил, когда он всё ещё осознавал происходящее, ударила по ней сильнее всего. Потому что она вдруг поняла: пути назад больше нет. Она переступила черту, она сделала то, чего уже нельзя отменить, нельзя притвориться, что этого не было, нельзя списать на случайность или мимолётную слабость. Она поцеловала его.       Коридор вокруг будто исчез. Перестали существовать и холодные каменные стены, и дрожащий свет факелов, и далёкое эхо чьих-то шагов где-то на соседнем этаже. Остался только Тео, слишком близко, слишком настоящий, с едва сбившимся от неожиданности дыханием и тёплыми, мягкими губами, к которым она прижималась так, будто пыталась спрятаться от самой себя. Будто в этом прикосновении было единственное спасение от всего того хаоса, что творился внутри неё.       И хуже всего было то, что он ответил почти сразу.       Не резко, не жадно, не так, как она боялась, не с победным торжеством человека, который наконец получил то, чего давно хотел. Его ответ был другим, осторожным, почти благоговейным, словно он всё ещё не верил в реальность происходящего. Так, будто он сдерживался уже очень, очень давно и теперь наконец позволил себе то, что запрещал все эти годы. Его губы, чуть сухие и тёплые, мягко двинулись в ответ, и от этой нежности, от этой почти невыносимой аккуратности у Атрии что-то внутри надломилось.       Свободной рукой Тео осторожно коснулся её талии, легко, почти невесомо, будто спрашивал разрешения, и притянул её ближе. Его пальцы легли на ткань её мантии, чуть сжались, и от этого движения у Атрии внутри всё болезненно, сладко дрогнуло. Между ними почти не осталось расстояния ткань цеплялась за ткань, мантия холодила мантию, и она вдруг слишком отчётливо, слишком остро почувствовала его тепло, его дыхание, прерывистое и неровное, пальцы, которые теперь медленно и осторожно скользнули выше по её спине, будто он до конца не верил, что это действительно происходит. Будто боялся, что она исчезнет, растает, окажется лишь плодом его воображения.       У Атрии закружилась голова, от нехватки воздуха, от переизбытка чувств, от всего сразу. Она не понимала, как долго длился этот поцелуй: несколько секунд или целую вечность, потому что время в этот момент перестало существовать. Рассыпалось на атомы. Исчезло. В голове было пусто и шумно одновременно, все мысли, все тревоги, все страхи отступили куда-то на задний план, оставив только чистое, обжигающее ощущение его губ, его рук, его близости.       Сердце билось так сильно, так гулко, что ей казалось, что Тео должен чувствовать это через все слои одежды, через прикосновения, через сам воздух, разделяющий их. Должен был слышать этот оглушительный стук, который, наверное, разносился по всему коридору.       И именно это испугало её в какой-то момент сильнее всего, потому что это перестало быть просто способом отвлечь его. Перестало быть импульсом, минутной слабостью, случайностью. Это стало чем-то слишком настоящим. Чем-то, что невозможно было отрицать или списать на стресс. Чем-то, что меняло всё.       Тео чуть медленнее выдохнул ей в губы. Тёплый, неровный выдох, и в этом было столько осторожности, столько почти болезненной нежности, что Атриа почувствовала, как где-то глубоко внутри, в той части души, которую она всегда держала под замком, что-то треснуло. Блейз был прав. Все были правы и Дафна, и Мелисента, и каждый, кто хоть раз бросал на них многозначительные взгляды. И, возможно, она сама тоже была прававсе эти годы, когда чувствовала что-то, но не позволяла себе даже думать об этом. Возможно, всё это время она тоже…       Эта мысль ударила резко, почти панически.       Она первой отстранилась. Словно очнулась от наваждения, словно её ударило током. Отступила на шаг пошатываясь, тяжело дыша, чувствуя, как губы всё ещё горят, а внутри всё перевернулось и встало с ног на голову.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Тяжело дыша. Тишина в коридоре стояла почти оглушительная, ни шагов, ни голосов, ни даже обычного потрескивания факелов. Только их сбивчивое дыхание и гулкий стук сердец, который, казалось, можно было услышать.       Атриа с пугающей ясностью осознала, как выглядит Тео сейчас. Растрёпанные тёмные кудри, упавшие на лоб, потемневший, всё ещё затуманенный взгляд, в котором читалось что-то, чему она не могла подобрать названия, пальцы, всё ещё лежащие у неё на талии, будто он забыл их убрать или просто не хотел этого делать. И выражение лица, совершенно новое, незнакомое, такое, какого она у него никогда раньше не видела за все пять лет знакомства. Что-то тёплое и уязвимое, что-то, что он, должно быть, прятал годами.       Он выглядел… потерянным. Счастливым и потерянным одновременно, как человек, который долго брёл в темноте и вдруг увидел свет и не знает, верить ли своим глазам.       — Атриа… — тихо начал Тео, всё ещё не сводя с неё глаз. Его голос прозвучал низко, хрипловато, и в этом единственном слове, её имени, произнесённом так, как он никогда не произносил его раньше, было столько всего, что у неё перехватило дыхание.       Она резко отступила ещё на шаг. Потому что если он сейчас скажет хоть что-нибудь, признание, вопрос, что угодно, она не выдержит. Развалится на части прямо здесь, в этом холодном пустом коридоре. Не сможет снова начать врать, не сможет сделать вид, что ничего не произошло, не сможет сбежать от того, что только что сделала.       — Прости, — выдохнула она раньше, чем успела подумать. Слово сорвалось с губ само, хриплое, сломанное, полное всего того, что она не могла выразить.       И Тео нахмурился почти сразу. Лёгкая складка залегла между его бровей, взгляд стал острее, внимательнее.       — За что ты извиняешься?       Но она уже качала головой, чувствуя, как к горлу подступает комок, горячий, плотный, и как внутри всё окончательно выходит из-под контроля. За поцелуй. За то, что использовала его, не до конца осознанно, но всё же, чтобы отвлечь от разговора, к которому не была готова. За то, что ей понравилось слишком сильно, так, что она не могла думать ни о чём другом. За то, что теперь, после этого, всё стало в тысячу раз сложнее, чем было утром. За то, что она не знала, что делать дальше.       — Прости, — повторила Атриа тише. И в этом шёпоте было больше искренности, чем в любых других словах, которые она произносила за последний год.       А потом просто развернулась и почти сбежала.       Шаги гулко, оглушительно громко отдавались по пустому коридору, многократно усиленные эхом. Мантия путалась в ногах, цеплялась за каменные выступы. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло. Она не оборачивалась. Ни разу. Потому что знала, если остановится хоть на секунду, если бросит всего один взгляд через плечо, то уже не сможет уйти. Ноги сами понесут её обратно, и она сделает что-то, о чём будет жалеть ещё больше. Или, наоборот, не будет жалеть вовсе и именно это пугало сильнее всего.       Только когда за ней захлопнулась тяжёлая дверь слизеринской спальни, когда холодное дерево с тихим, окончательным стуком отделило её от всего остального мира, Атриа наконец остановилась. Прижалась спиной к двери, чувствуя, как шершавое дерево холодит лопатки даже сквозь мантию, и медленно сползла вниз. Закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Попыталась восстановить дыхание, медленно, на счёт: вдох, два, три, четыре, выдох, два, три, четыре.       Губы всё ещё горели от его поцелуя. Она всё ещё чувствовала его вкус, мята, чай, что-то тёплое, что-то, чего она не могла назвать словами, но что было так знакомо, так оглушительно знакомо. И тепло его пальцев на талии, и осторожное прикосновение к запястью, и этот тёмный, глубокий, полный всего взгляд, что он не говорил вслух.       А в голове, перекрывая все остальные мысли, снова и снова звучал один и тот же настойчивый, неумолимый, как биение сердца вопрос.        Что она только что натворила?       Ответа у неё не было. И это пугало больше всего.       А далеко в пустом коридоре, где всё ещё горели факелы и где эхо её шагов давно растворилось в тишине, Тео всё ещё стоял на том же месте. Он не двинулся с места ни на дюйм. Просто стоял, глядя в темноту, туда, куда она убежала, и на его лице застыло выражение, совершенно не свойственное сдержанному, замкнутому Теодору Нотту. Он выглядел как человек, которому только что дали ответ на вопрос, который он боялся задать вслух. Как человек, который долго надеялся, но не позволял себе верить, и вдруг получил доказательство, что его надежды не были напрасны.       Он медленно, рассеянно коснулся своих губ кончиками пальцев. Там всё ещё теплился отголосок её прикосновения, горячего, отчаянного, настоящего. И впервые за долгое, бесконечно долгое время у него в голове не было ни одной мысли. Только одна единственная. Простая и оглушительная, как гром среди ясного неба.

Атриа поцеловала его первой.