Реинкарнация Ризли.

***

Строгий ритм молотка судьи Нёвиллета эхом отдавался в высоких сводах Палаты Эпиклеза, где каждый взгляд и жест имели вес приговора. Гидро-дракон, облачённый в безупречную мантию, сдержанно вёл заседание, его разум был полностью поглощён тонкостями юриспруденции Фонтейна, анализируя каждое слово, каждую крупицу доказательств, прежде чем вынести свой вердикт. Вода в амфорах по бокам зала мерно плескалась, отражая холодный свет люменкамней, и этот привычный звук добавлял церемонии неизменную торжественность, подчёркивая незыблемость закона. Внезапно привычная тишина зала была нарушена. Едва заметное движение у боковой двери, торопливый шаг молодого судебного клерка, который обычно не смел подходить к Верховному судье во время заседания. В руке клерка, зажата была сложенная записка. Нёвиллет, лишь слегка нахмурившись от неожиданного прерывания, принял записку. Привычным движением он развернул её, и строгие черты его лица исказились. «Ризли смертельно ранен». Эти слова, начертанные торопливым, неровным почерком, словно выжгли клеймо прямо на его сетчатке. Мир вокруг померк, превратившись в невнятный гул. Судебный зал, голоса адвокатов, ожидающие приговора обвиняемые — всё исчезло. Он не помнил, как отменил заседание, его обычно педантичный разум отказывался фиксировать этот хаос. Осталось лишь одно, всепоглощающее желание: быть рядом с Ризли. Он мчался по улицам, игнорируя встречные взгляды, его шаги были неистовы, а внутри всё кричало от боли и непонимания, пока Фонтейн размывался перед его глазами. Длинные, стерильные коридоры больницы, казалось, тянулись бесконечно. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались чугунными. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом медикаментов, что лишь усиливало внутреннее смятение. Когда он наконец ворвался в палату, зрелище, представшее его взору, пронзило его насквозь. Там, на белой простыне, окружённый мерцающими экранами мониторов и сплетением трубок, лежал Ризли. Бесчисленные приборы мерно пищали, отображая жизненные показатели, каждый из которых казался предательски слабым, едва поддерживая искру жизни в могучем капитане Сумрачного двора. Его кожа была неестественно бледной, а дыхание едва заметным. И Нёвиллета охватил панический ужас. Непроницаемая маска судьи, всегда защищавшая его, рассыпалась в прах. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Они встречались уже десять лет, целая декада, наполненная общими радостями и скрытыми горестями, взаимной поддержкой и глубокой, непоколебимой любовью. Десять лет он знал Ризли как нерушимую скалу, как капитана отряда Сумрачного двора, чья сила и мужество были легендарными, и теперь его, этого непобедимого человека, просто какой-то урод пронзил кинжалом в самое сердце. Воспоминания проносились в его голове калейдоскопом, болезненно яркие, не давая покоя. Он вспомнил их первую встречу, когда строгий судья, Нёвиллет, иронично отнёсся к дерзкому капитану, чья улыбка могла обезоружить даже самых закоренелых преступников. Он тогда и подумать не мог, что этот человек станет для него целым миром. Ему вспомнилось, как они, после одного из опасных совместных расследований, сидели на крыше, наблюдая за мерцающими огнями Фонтейна. Ризли тогда легкомысленно говорил о пустяках, а Нёвиллет, слушая его голос, впервые ощутил, что его ледяное сердце начинает оттаивать. Эти тихие вечера, полные несказанной нежности, были для Нёвиллета самым драгоценным. Вспомнились его смех, его крепкие объятия, тепло его рук – всё то, что делало его мир полным. Как в тумане, Нёвиллет шагнул ближе, его рука дрожала, когда он потянулся к ледяному лбу Ризли. Холод, исходящий от него, пронзил Нёвиллета до самых костей. Монитор рядом с кроватью продолжал пищать, но эти звуки казались далёкими, приглушёнными. Казалось, что время остановилось, застыло в этом мгновении между жизнью и смертью. Вдруг, Ризли зашевелился. Слабое, почти незаметное движение. Нёвиллет затаил дыхание, впиваясь взглядом в его лицо. Ресницы дрогнули, и медленно, с огромным усилием, его глаза открылись, впуская в себя тусклый больничный свет. Они были затуманены болью, но в их глубине Нёвиллет увидел проблеск узнавания, искру той самой неизменной силы духа. Нёвиллет, – еле слышно прошептал Ризли, его голос был сухим, надтреснутым, но всё же его. Это имя, произнесённое его губами, наполнило Нёвиллета странной, горькой надеждой. Он присел, опустившись на колени рядом с кроватью. Он наклонился очень близко к его лицу, боясь пропустить даже малейшее дыхание, боясь, что это всего лишь мираж, игра его обезумевшего от горя разума. Его собственное дыхание стало прерывистым, а из глаз хлынули горячие слёзы, обжигая щёки. Он не мог поверить в происходящее, не мог принять этот ужас. Ризли, – плача прошептал Нёвиллет, его голос был сломан от отчаяния, – как же я без тебя? Что я буду делать? Мой мир… он просто рухнет без тебя. Ты не можешь… ты просто не можешь меня оставить. Слёзы душили его, слова застревали в горле. Он сжал руку Ризли, его пальцы были холодными и бессильными. Каждая клеточка его существа кричала от боли. Он не представлял своей жизни без этого человека, который стал его опорой, его единственной слабостью и его величайшей силой. Ризли еле улыбнулся, тонкие губы дрогнули, но в этой улыбке была нежность и глубокая печаль. Он собрал последние силы, чтобы ответить Нёвиллету. Его взгляд был сосредоточенным, несмотря на физическую слабость, и Нёвиллет почувствовал, как сердце сжалось от предчувствия неизбежного. Я так тебя сильно люблю, Нёвиллет. – Его голос был едва слышен, каждое слово давалось с неимоверным трудом, но он говорил с такой уверенностью, которая могла исходить только от истинной любви. – Мы ещё встретимся в следующей жизни. Я найду тебя… Я обязательно найду тебя. Эти слова, сказанные с последним выдохом, были обещанием, эхом любви, которая не знала границ жизни и смерти. Пронзённый болью, Нёвиллет чувствовал, как его мир безвозвратно меняется. Глаза Ризли медленно закрылись, его взгляд потух, и лёгкая улыбка сошла с его губ, уступая место безмятежности. Писк монитора, так долго поддерживавший надежду, превратился в сплошной, протяжный сигнал. Длинная, ровная линия на экране безжалостно подтвердила ужасную правду. В этот момент его сердце остановилось. Нёвиллет остался один. Вся палата наполнилась абсолютной тишиной, лишь мерный гул аппаратов, которые теперь были бесполезны, нарушал её. Он продолжал держать холодную руку Ризли, его разум отказывался принять это. Мир, который он знал, исчез в один миг, оставив после себя лишь опустошающую пустоту и невыносимое, жгучее горе. Обещание Ризли — единственное, что теперь удерживало его на краю бездны.

***

Сто пятьдесят лет. Сто пятьдесят лет с тех пор, как мир Нёвиллета, строгий, упорядоченный мир юстиции Фонтейна, рухнул, оставив его в опустошающей пустоте. Каждый день был бесконечным повторением ритуалов, обязанностей, решений, за которыми скрывалась лишь пронзительная тоска. Он по-прежнему был Гидро-драконом, Председателем Верховного суда, но его сердце, прежде холодное и отстраненное, теперь несло невидимый шрам – след ушедшей любви, обещавшей вернуться. Сегодняшний вечер не отличался от сотен предыдущих: сумерки спускались на Фонтейн, окрашивая шпиль Оперы Эпиклеза в багровые тона, а Нёвиллет неспешно направлялся домой, к своему привычному одиночеству. Его шаги были размеренны, мысли погружены в предстоящие дела, когда внезапно, словно удар молнии, его взгляд зацепился за что-то настолько невероятное, что время для него остановилось. На скамейке у фонтана, в самом сердце района, где шумные голоса детей обычно сливались в единый гомон, сидел мальчишка. Ему было не больше девяти лет, но его облик… он был до боли знакомым. Точь-в-точь таким же, каким Нёвиллет представлял себе Ризли в детстве. Эти взъерошенные, непослушные волосы, торчащие во все стороны, словно их обладатель только что пережил ураган, и эти бездонные, пронзительно голубые глаза. В них читались хитрость и дерзость, но одновременно с этим – глубокая, почти невыносимая грусть, та самая печаль, что Нёвиллет так часто видел в глазах взрослого Ризли, которую тот так умело скрывал за маской иронии. Нёвиллет застыл, не в силах оторвать взгляд. Его драконья натура, привыкшая к абсолютному контролю над эмоциями, дала трещину. Он не верил своим глазам. Его сердце, казалось, замедлило свой привычный, вековой ритм, застыв в груди. Неужели это возможно? Мальчик тоже замер, заметив на себе пристальный взгляд высокого, странно неподвижного мужчины. Его голубые глаза, словно два омута, изучали Нёвиллета с неприкрытым любопытством. И вдруг, в их глубине вспыхнула крошечная, едва заметная искра – что-то вроде узнавания, проблеск того самого пламени, которое Нёвиллет так отчаянно желал вновь увидеть. Это было то, чего он ждал полтора столетия, хотя и не смел даже мечтать об этом. Могло ли это быть правдой? Неужели это не плод его многовековой тоски, не мираж, вызванный безумной надеждой? В его голове закружились мысли, стремительные и хаотичные. Как такое могло случиться? Неужели и люди способны к реинкарнации, к возрождению, подобно элементальной энергии, которая просто меняет форму? Но люди… они были конечны. Их жизни были коротки, их души уходили в поток, не возвращаясь. Вся его драконья мудрость, всё его знание о циклах бытия в Тейвате, казалось, опровергалось одним лишь взглядом этого маленького создания. Невероятно, – прошептал он себе под нос, голос его был непривычно хриплым. В памяти Нёвиллета внезапно всплыли слова, произнесённые тихим, умирающим голосом Ризли, словно вырезанные на сердце: «Я вернусь, жди». Он ждал. Он ждал эти долгие сто пятьдесят лет, не теряя надежды, хотя разум упрямо твердил, что это невозможно. Обещание, казалось бы, данное в бреду, теперь обретало реальные очертания. Он, Верховный судья, хладнокровный и рассудительный, вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ком, а глаза щиплет от слёз, которые он не позволял себе пролить так долго. Он сделал шаг, затем еще один, приближаясь к мальчику, стараясь выглядеть как можно более естественно, хотя внутри него бушевал ураган эмоций. Мальчик не отшатнулся, лишь наклонил голову в сторону, не отрывая взгляда. Нёвиллет опустился на одно колено, стараясь быть на одном уровне с ребенком, чтобы не пугать его своей огромной фигурой. Его губы дрогнули, складываясь в самую искреннюю улыбку, которую он не дарил кому-либо за последние полтора века. Это была улыбка, полная надежды и страха одновременно. Привет, малыш, – голос Нёвиллета прозвучал мягче, чем обычно. – Как тебя зовут? Мальчик на мгновение задумался, а затем, словно по наитию, произнес: Ризли. Этот звук, это имя, произнесённое детским голосом, пронзило Нёвиллета до глубины души. Казалось, мир качнулся под его ногами, а сердце, что было нерушимым и холодным тысячи лет, сжалось так сильно, что едва не остановилось. Инфаркт – это было бы смешно, учитывая, что он гидро-дракон, существо, для которого такие человеческие недуги были неведомы. Но ощущение было именно таким: полная остановка, оцепенение от невообразимого. Ризли… – эхом повторил Нёвиллет, лишь одними губами, стараясь не выдать внутреннего потрясения. Он хотел схватить этого мальчика, обнять его, убедиться, что это не сон, не обман. Но он сдержался, понимая, что ребенок не поймет его реакции. Это было просто сверх фантастики, что-то, что выходило за рамки любого логического объяснения, любой теории, которую он когда-либо слышал или разрабатывал. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Его взгляд изучал мальчишку, каждую черточку его лица, каждую веснушку. Каждое движение, каждый жест, каждое выражение эмоций — все это казалось знакомым до последней клеточки, и это знание было одновременно утешающим и пугающим. Ему нужна была информация, любая зацепка, чтобы понять, что происходит. Он не мог отпустить его, не узнав больше. Ризли, а где ты живешь? – спросил Нёвиллет, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно и обыденно, хотя внутри все кричало от волнения. Он надеялся, что мальчик даст ответ, который хоть как-то прояснит ситуацию, подтвердит или опровергнет его дикие догадки. Мальчик с готовностью ответил, указывая рукой куда-то в сторону: Я живу тут неподалёку, меня усыновили приёмные родители. И нас таких много. У меня много сестер и братьев. «Нас таких много». Эта фраза мгновенно заставила Нёвиллета насторожиться. Много? Что значит «таких»? Были ли другие дети с подобными чертами, с такой же странной аурой? Это открывало новую, еще более загадочную перспективу. Значит, это не единичный случай, не случайная прихоть судьбы, а нечто гораздо более масштабное и, возможно, тревожное. Мальчик, в свою очередь, с детской непосредственностью посмотрел на Нёвиллета, его голубые глаза блеснули любопытством. А вас как зовут? – спросил он, протягивая руку, словно пытаясь коснуться его мантии. Нёвиллет, – ответил Верховны Судья, произнеся своё имя четко и размеренно, как произносил его сотни тысяч раз в судебных залах. Это имя всегда вызывало благоговейный трепет или уважение. Но реакция этого мальчика была иной. Ризли, словно смакуя каждый слог, медленно произнёс: " Н-ё-в-и-л-л-е-т". Он слегка нахмурился, его взгляд стал задумчивым, а на маленьком личике появилось выражение глубокой концентрации, словно он пытался ухватить ускользающую мысль, что-то важное, что было на грани сознания. В его глазах мелькнула тень древнего воспоминания, почти неуловимая, но такая значимая для Нёвиллета. Это было не просто повторение имени. Это было узнавание. Это было подтверждение. Неужели он действительно вернулся? Как и обещал. Этот мальчик, этот маленький Ризли, был живым доказательством чуда, началом новой главы, которую Нёвиллет ждал целых полтора столетия.

***

Нёвиллет, завершив свои дела в Палате Правосудия, чувствовал себя непривычно опустошенным. Вечерний Фонтейн медленно погружался в акварельный полумрак, золотистые отблески фонарей зажигались по периметру, отражаясь в дождевых лужах, но его сердце оставалось тяжелым, словно погруженное в непроглядную тьму. Он машинально, шаг за шагом, направился к той самой улице, где много недель назад его взор приковал к себе мальчишка, так поразительно похожий на Ризли. Каждый вечер, после изнурительных судебных заседаний и нескончаемой бумажной волокиты, он надеялся вновь увидеть эти голубые, пронзительные глаза, вздернутый нос и непослушные вихры темных волос, но улицы оставались предательски пустыми. Он всматривался в каждую тень, в каждое скопление играющих детей, пытаясь отыскать знакомый силуэт. В памяти вновь и вновь всплывали те мгновения: мальчик на скамейке, его дерзкий взгляд, и это имя, произнесенное детским голосом – «Ризли». Нёвиллет замедлял шаг, останавливался, вслушивался в шум вечернего города, надеясь услышать хотя бы отголосок того голоса, который однажды произнес его имя. Неужели это был просто мираж? – прошептал он себе, голос был почти неслышен. Улица, как и всегда, была пуста. Лишь редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая никакого внимания на его задумчивое, почти скорбное лицо. Эта бесплодная надежда медленно, но верно истощала его. Шли месяцы, сменялись сезоны, Фонтейн переживал свои дожди, а затем возвращался к сияющему солнцу, но Нёвиллет продолжал свои вечерние прогулки, упорно возвращаясь к пустому фонтану. Надежда, этот хрупкий росток, постепенно угасала, уступая место горькому разочарованию. Он стал реже приходить сюда, а потом и вовсе перестал, понимая бессмысленность своих поисков. В глубине души он начал сомневаться, не был ли тот мальчик лишь плодом его тоскующего воображения, болезненной игрой света и тени, обманувшей его уставшие чувства, вызванной долгими годами одиночества и тоски по утраченной любви. Я слишком многого ждал, – произнес он однажды в пустоту своего кабинета, стараясь убедить себя, что это было лишь минутное наваждение. Прошло долгих три года. Нёвиллет почти смирился с мыслью, что та встреча была лишь иллюзией, прекрасным, но нереальным сном. Он по-прежнему неукоснительно занимался правосудием, вынося справедливые и беспристрастные решения, стараясь быть воплощением самого закона. Но глубоко внутри оставалась зияющая пустота, которую ничто не могло заполнить. Его жизнь, казалось, вернулась в привычное русло холодной отстраненности, однако каждый его шаг сопровождался фантомной болью от не сбывшейся надежды. Однажды, когда вечерние сумерки уже сгущались над Палатой Правосудия, и Нёвиллет готовился завершить свой день, в его кабинет неслышно скользнул судебный пристав, неся папку с документами. На вид это было обычное дело, но стоило ему прикоснуться к пергаменту, как его сердце забилось с бешеной скоростью, предчувствуя нечто необычное, словно сама судьба подавала ему знак. Дело об убийстве. В документах говорилось о двенадцатилетнем мальчике, обвинявшемся в ужасном преступлении – убийстве своих приемных родителей. Нёвиллет, как обычно, начал изучать материалы, стараясь отстраниться от любых эмоций, чтобы его суждение оставалось абсолютно беспристрастным. Его глаза скользили по строкам, вчитываясь в каждую деталь, готовясь к вынесению очередного вердикта. Но когда его взгляд упал на имя обвиняемого, он застыл, словно громом пораженный, а легкие отказались повиноваться, замерли в груди. Ризли… Не может быть, – пронеслось у него в голове, оглушая все остальные мысли. – Это просто совпадение. Это невозможно. Но что-то внутри, глубоко в его драконьей сущности, подсказывало ему, что это не так. Это было не просто совпадение, а приговор его собственному рассудку. Он начал жадно читать материалы дела, впитывая каждую деталь, каждое слово, пытаясь найти хоть что-то, что опровергло бы эту чудовищную реальность. Ризли, этот маленький Ризли, которого он встретил несколько лет назад, признался в убийстве. Он не отрицал своей вины и, что было самым шокирующим, сам явился в полицию, чтобы сдаться. Мотивы были ужасны, пронизывая Нёвиллета до костей ледяным холодом. Приемные родители, как оказалось, занимались тем, что выращивали детей, словно скот, и продавали их в рабство. Ужасающая правда раскрывалась перед ним. Мальчик не выдержал, он отомстил, тем самым спас еще около десяти детей, которых готовили к продаже, обрекая на невыносимые страдания. В его голове прозвучал вопрос: «Как мог ребенок выдержать такое?» Нёвиллета охватила паника, непривычная для его обычно непоколебимой натуры. Он чувствовал себя ответственным за этого мальчика, за его сломанную судьбу. Глубоко в душе он не мог поверить, что тот, кого он считал реинкарнацией его возлюбленного, его единственной надежды, совершил такое страшное преступление. Его внутренний мир разрывался между правосудием и неистовой болью. Он понимал, что Ризли, несмотря на мотивы, не избежать наказания. Убийство – это тяжкое преступление, и закон должен быть соблюден. Никто, даже дитя, не мог быть выше закона Фонтейна, который он сам так рьяно защищал. Но он не мог просто так отстраниться от этого дела, оставив мальчика на произвол судьбы. Он должен был быть там, увидеть его, понять, что произошло. Это был его долг, его ноша. В день заседания Нёвиллет шел в зал суда с тяжелым сердцем, словно неся на себе весь груз судебной системы Фонтейна. Каждый шаг отдавался глухим эхом в его душе. Он чувствовал себя опустошенным и растерянным, его разум метался между долгом и личной трагедией. Когда он вошел в зал и занял свое место за судейским столом, то сразу посмотрел в сторону подсудимого. Ризли стоял, опустив голову, его плечи были сутулы, а фигура казалась слишком хрупкой для тяжести обстоятельств. Но когда он ее медленно поднял, Нёвиллет поразился. Мальчик возмужал, в его чертах появилась какая-то суровость, отпечаток пережитых страданий, но глаза… глаза остались прежними – голубые, пронзительные, полные невыразимой печали и затаенного вызова. На шее и груди Ризли виднелись свежие повязки, пропитанные кровью, скрывающие под собой следы жестокого насилия. Нёвиллет вздрогнул, его кулаки сжались под мантией. Что случилось с этим ребенком? Кто его так изуродовал? – промелькнула гневная мысль. Их взгляды встретились, и в эту секунду мир Нёвиллета замер. Он увидел в глазах Ризли не только вызов, не только боль, но и нечто гораздо более глубокое – то самое, что он ждал полтора столетия. Ризли его вспомнил, вспомнил тот вечер, когда они встретились. Это было знание, не требующее слов, пронзающее до самых глубин души. Нет, ему показалось, просто ему хотелось так думать. Нёвиллет не выдержал этого взгляда. Он резко отвел глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие, непрошеные слезы, которые он так долго сдерживал. Невероятно… – выдохнул он почти неслышно. – Так похож на того Ризли. Судебное заседание прошло как в тумане. Нёвиллет почти не слушал, что говорят адвокаты и свидетели. Он просто смотрел на Ризли, пытаясь понять, кто он – реинкарнация его утерянной любви, вернувшийся из небытия, или просто мальчик, до боли похожий на него, но несущий на себе совершенно иную, чудовищную судьбу. Голоса вокруг него сливались в неразборчивый гул, а его разум был занят лишь одним вопросом: как это могло произойти? В конце концов, суд признал Ризли виновным, вынеся суровый, но справедливый приговор, согласно букве закона. Стража немедленно надела на него наручники, блестящие на его тонких запястьях, и повела в Миропид, подводную тюрьму, где преступники отбывали свои наказания. Нёвиллет не отрывал от него взгляда, пока фигура мальчика не скрылась за дверью, и тихие, бесконтрольные слезы продолжали катиться по его щекам. В этот момент, уже у самого выхода из зала, Ризли обернулся и посмотрел прямо на судью. И усмехнулся. Это была не детская, а дерзкая, презрительная усмешка, полная боли и вызова, от которой у Нёвиллета замерло сердце, предчувствуя, что это лишь начало их новой, трагической истории.

***

На следующий день, едва рассветные лучи коснулись окон Палаты Правосудия, Нёвиллет уже сидел в своем кабинете. Его разум, обычно безупречно ясный и бесстрастный, был затуманен тяжелыми мыслями о вчерашнем дне. Образ Ризли, его сутулая фигура под тяжестью приговора, пронзительный, полный вызова взгляд и эти свежие, кровоточащие повязки – все это стояло перед глазами, как кошмарный фантом. Он чувствовал невыносимую боль, жжение в груди, словно осколок старого горя вновь вонзился в его драконье сердце. Ему было не по себе от осознания того, что он, Верховный судья Фонтейна, был вынужден вынести приговор тому, в ком увидел реинкарнацию своей давно утраченной любви. Он не мог оставить мальчика на произвол судьбы в этом жутком месте. Чувство беспомощности было нестерпимым. Нёвиллет протянул руку и взял со стола тонкий лист пергамента, на котором неровным почерком было выведено имя Сиджвин. Она была его единственной надеждой, его давней соратницей, другом и милюзин, которая знала его лучше, чем кто-либо другой. Она видела его боль, его тоску, его надежду, его невысказанную, глубокую любовь к тому Ризли, и его страх потерять его вновь. К тому же, она была медсестрой в крепости Меропид – идеальный человек, чтобы присмотреть за мальчиком. Пригласите Сиджвин, как только она сможет прийти, – произнес Нёвиллет своим обычным, но на этот раз чуть более напряженным голосом в сторону двери, за которой уже ждал судебный пристав. Голос его был сух, но сквозь эту сухость проступала глубокая тревога. Он ждал. Часы тянулись медленно, каждый удар напольных часов эхом отдавался в опустевшем кабинете. Нёвиллет пытался погрузиться в работу, но буквы расплывались перед глазами, а мысли неизменно возвращались к Ризли, к его юному лицу, к его судьбе. Он не мог сосредоточиться. Его обычно непроницаемое выражение лица выдавало внутреннюю борьбу, которую он тщательно скрывал ото всех. Наконец, ближе к обеду, дверь тихонько приоткрылась, и в кабинет бесшумно скользнула миниатюрная фигурка Сиджвин. Ее голубые волосы были аккуратно уложены, а ее миловидное личико, обрамленное большими, выразительными глазами, излучало спокойствие и непоколебимую доброту. Она сразу заметила несвойственное Нёвиллету напряжение. Вызывали, Верховный судья? – спросила Сиджвин, ее голос был мягким и мелодичным, как звон колокольчиков, но в нем слышались нотки понимания. Нёвиллет поднял взгляд, и в его обычно холодных глазах Сиджвин увидела отблеск отчаяния. Он указал ей на кресло напротив своего стола, и милюзин аккуратно присела, ожидая. Она знала, что что-то важное и личное мучило его. Обычно Нёвиллет был воплощением бесстрастности, и видеть его таким взволнованным было крайне редко. Сиджвин, – начал Нёвиллет, его голос был низким, почти шепотом, – мне нужна твоя помощь. Ризли… этот мальчик… – он запнулся, словно имя застряло у него в горле, – он отправлен в Миропид. Он так молод, и… – Нёвиллет глубоко вздохнул, стараясь собрать мысли. Я хочу, чтобы ты присмотрела за ним. Обязательно говори мне, если ему что-то понадобится. Сообщай о его состоянии, о его жизни там. Обо всем. Сиджвин слушала его с неизменным вниманием, ее мягкие глаза не отрывались от его лица. Она знала и понимала, что Нёвиллет в этом мальчике увидел того давнего Ризли, того, кого он любил и потерял полтора столетия назад. Она видела его надежду, ту хрупкую надежду, что он не потеряет его вновь, и его глубокий, почти парализующий страх. Она знала, что он хочет защитить его, спасти его от той участи, которая ему, возможно, уготована в этих мрачных стенах. Она видела его боль, его нежность, его стремление уберечь этого мальчика. Хорошо, Нёвиллет, – ответила Сиджвин, ее голос был полон искреннего сочувствия. Я присмотрю за ним. Я буду сообщать тебе обо всем, что с ним происходит. Можешь быть спокоен. Она улыбнулась ему своей особой, хитро-доброй улыбкой, которая всегда успокаивала его. Он доверял ей абсолютно, и это доверие было взаимным. Нёвиллет кивнул, чувствуя, как с его плеч спадает часть невыносимого груза. Он был благодарен ей за ее понимание без лишних вопросов, за ее готовность помочь. Теперь оставалось лишь ждать. Дни, недели, месяцы текли в привычном ритме Фонтейна, но для Нёвиллета они были отмечены ожиданием писем. Сиджвин держала свое слово. Она писала Нёвиллету постоянно, и каждое ее письмо было для него как глоток воздуха, позволяющий дышать полной грудью. Ее послания были подробными, откровенными, наполненными тонкой наблюдательностью. Она начала писать о том, как Ризли адаптируется к жизни в подводной крепости. В первых письмах она сообщала о его физическом состоянии. Его раны, полученные от приемных родителей, затягиваются, – писала Сиджвин, – но шрамы, к сожалению, останутся навсегда. Он очень изобретателен, Нёвиллет. Чтобы скрыть эти отметины на шее и груди, он использует узкие ленты, мастерски завязывая их, делая некое подобие галстука. Это выглядит весьма… своеобразно, но помогает ему держать лицо. Он по-прежнему очень молчалив и замкнут, но я вижу, что он наблюдает. В его глазах так много боли, но и столько же силы. Ему тяжело, но он не сломлен. Затем ее письма стали рассказывать о его характере, о его стремлении выжить. Она писала, что Ризли начал участвовать в  боях, которые были обыденностью в крепости, чтобы заработать больше денег и обеспечить себе хоть какой-то комфорт в этих суровых условиях. Он дерется с невероятной яростью, – писала Сиджвин. – В нем какая-то первобытная сила и решимость. Другие заключенные уважают его, но и побаиваются. Он не ищет проблем, но и не позволяет себя обижать. У него уже появилась репутация, Нёвиллет. Он не проигрывает. Нёвиллет читал эти строки с замиранием сердца. Он гордился его стойкостью, но в то же время его беспокоила жестокость, окружавшая мальчика. Он знал, что бои – это обычная практика в Миропиде, но не мог смириться с тем, что Ризли приходится через это проходить. В одном из своих писем Сиджвин сообщила неприятную новость. Управляющий крепостью, – писала она, – господин Эмерсон, не взлюбил Ризли. Он видит в нем угрозу, полагаю. Ризли слишком независим, слишком… честен. Эмерсон пытается усложнить ему жизнь, придирается по пустякам, отказывает в самых элементарных вещах. Но я всеми силами стараюсь Ризли помогать, Нёвиллет. Я использую свое положение медсестры, чтобы облегчить ему жизнь. Приношу дополнительную еду, лекарства, стараюсь защищать от несправедливости Эмерсона. Это непросто, но я не оставлю его. Это известие о предвзятом отношении управляющего к Ризли сильно обеспокоило Нёвиллета. Мысль о том, что мальчик подвергается еще большему давлению, не давала ему покоя. Он решил, что не может больше ждать, не может полагаться только на Сиджвин. Вопреки своей занятости и строгим правилам, он принял решение спуститься в Миропид и встретиться с Ризли, поговорить с ним лично, попытаться защитить его. Он понимал, что это рискованно, но его внутренний голос, голос его сердца, не мог игнорировать этот зов. Он оставил все дела и, преодолев формальности, спустился в бездонные глубины Меропида. Однако, едва он ступил на стальные мостки, ведущие к административной части крепости, его путь преградил сам управляющий Эмерсон. Нёвиллет встретил его взгляд, полный неприязни и какого-то скрытого торжества. Эмерсон категорически запретил встречу с заключенным, ссылаясь на недавно ужесточенные правила. Прошу прощения, Ваша честь, – надменно произнес управляющий, – но согласно новому указу Верховного трибунала, встречи с заключенными строго запрещены, кроме как в рамках официальных процедур дознания. Я не могу сделать для Вас исключения. Что очень насторожило Нёвиллета. Но он ничего не мог сделать, правила нынешней подводной крепости действительно запрещали кому-либо, даже Верховному судье, встречаться с заключенными вне рамок судебных или официальных дознаний. Это было вопиющим препятствием. Он был бессилен, и эта беспомощность разъедала его. Нёвиллету оставалось надеяться только на Сиджвин, на ее доброту и преданность. Однажды Сиджвин написала ему особенно тревожное письмо. Ризли подкараулили другие заключенные, – писала она, – это была группа из трех человек. Они сильно его избили, поранили, но он живой и идет на поправку. Он очень крепок, но это было жестоко. Заключенные забрали все деньги, которые накопил Ризли в боях. Ему очень тяжело, Нёвиллет, но он держится. Нёвиллет был опустошен, прочитав это. Он чувствовал прилив ярости и беспомощности. Мысль о том, что Ризли, его Ризли, страдает там, мучила его. Он не мог сидеть сложа руки. Через надежного посыльного, которому он полностью доверял, Нёвиллет послал Сиджвин большую сумму моры, новую, прочную одежду, несколько редких книг по истории и механике. Передай это Ризли, – просил он в своем послании к Сиджвин. – Сделай так, чтобы он не знал, от кого это. Скажи, что это от анонимного благотворителя, или что-то в этом роде. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным. С писем Сиджвин Нёвиллет понял, что они с Ризли очень подружились, и что мальчик только ей доверял. Она стала для него опорой в этом мрачном месте. Нёвиллет постоянно напоминал ей: ни в коем случае не говорить, откуда все, что она передает Ризли, появляется. Он не хотел, чтобы Ризли знал и чувствовал себя ущемленным, не хотел, чтобы на его и без того тяжелую ношу легло еще и чувство долга или зависимости. Он видел, что несмотря на суровое пребывание в крепости, Ризли не стал черствым, наоборот – он много читал, учился, причем очень хорошо. Он проявлял удивительные для такого места чувства справедливости, причем очень рьяно, заступаясь за слабых и требуя соблюдения правил, насколько это было возможно. Это очень радовало Нёвиллета. Каждый раз, читая о его успехах, о его непокорном духе, о его стремлении к знаниям, сердце Нёвиллета наполнялось тихой, но глубокой радостью. Это был его Ризли, тот самый, что вернулся, пусть и в иных обстоятельствах. Он был уверен, что Сиджвин сможет уберечь его от полного очерствения и поможет сохранить его уникальные качества, несмотря на жестокость и несправедливость Меропида.

***

Дни и недели, плавно перетекая в месяцы, а затем и в годы, проносились над подводной крепостью Меропид, неся с собой необратимые изменения. Заточение, которое сломило бы многих, для Ризли стало горнилом, закалившим его характер и волю. Он больше не был тем испуганным двенадцатилетним мальчиком, которого привели сюда много лет назад. Теперь он стал двадцатипятилетним мужчиной, чье присутствие ощущалось каждым обитателем крепости. Его суровый, но справедливый нрав, его готовность прийти на помощь любому, кто попал в беду, быстро завоевали ему безусловное доверие и глубочайшее уважение среди заключенных. Если раньше его дерзость была лишь проявлением юношеского отчаяния, то теперь она стала символом непоколебимой принципиальности. Ризли не просто выживал — он процветал, превращаясь в негласного лидера, к которому обращались за советом и помощью. Ризли, как думаешь, эта сделка с поставками пресной воды честная? - Как-то спросил один из старых заключенных, почесывая затылок. - Что-то мне подсказывает, что тут нечисто. Нечисто, – без колебаний ответил Ризли, его голос стал ниже, бархатистее, чем в юности, но сохранил прежнюю решимость. - Всегда так, когда дело касается важных ресурсов. Я проверю контракты. Посмотрим, кто здесь мутит воду. Он стал участвовать в боях уже не как новичок, отчаянно борющийся за выживание, а как настоящий профессионал. Его движения были отточены, каждый удар выверен, каждый блок безупречен. Он сражался не ради зрелища, а ради результата, демонстрируя невероятную самодисциплину и мастерство. Его фигура, некогда угловатая, теперь была статной и мускулистой, тело стало воплощением силы и гибкости. Шрамы, оставленные приемными родителями, которые так тревожили Нёвиллета, теперь лишь добавляли ему брутальности, подчеркивая пройденный путь и пережитые испытания. Они не уродовали его, а делали уникальным, притягивая взгляды и вызывая невольное уважение. Сиджвин, верная своему обещанию, исправно отправляла Нёвиллету подробные письма, описывая каждую стадию взросления Ризли. Она замечала мельчайшие изменения в его внешности и характере. В своих письмах она с нескрываемым восхищением рассказывала о его трансформации. Нёвиллет, вы бы его видели сейчас! – писала она в одном из писем, ее аккуратный почерк, казалось, передавал теплоту ее голоса. – Он вытянулся, стал таким статным, настоящим мужчиной. Его плечи широкие, руки сильные. И эти шрамы… поверьте мне, они не делают его страшным. Наоборот, они придают ему какую-то особую, почти героическую брутальность. Он словно высечен из камня, но в его глазах все та же печаль и мудрость, что и в детстве. Он стал невероятно… красивым. Она восхищалась его способностью адаптироваться и не терять себя в этой суровой обстановке. Ее слова, словно кисть художника, рисовали в воображении Нёвиллета все более четкий образ повзрослевшего Ризли. Он с трепетом вчитывался в каждое описание, представляя себе его новую внешность, его силу, его дерзкий, но справедливый нрав. В каждом письме Сиджвин чувствовалась ее искренняя забота и восхищение, и это радовало Нёвиллета, хотя и усиливало его тоску по личному контакту. Нёвиллет, в свою очередь, продолжал неустанно снабжать Ризли книгами, тщательно подбирая их тематику, исходя из своих представлений о его развитии и потребностях Меропида. С каждым месяцем посылки становились объемнее, а содержимое разнообразнее. Юриспруденция, техника, психология, история Фонтейна, даже труды по архитектуре и управлению Ризли поглощал знания с невероятной жадностью, словно наверстывая упущенное. Он превратился в образованного, эрудированного человека, способного рассуждать на любую тему, обладающего глубоким пониманием не только человеческой натуры, но и сложных механизмов мира. Его дерзкий нрав никуда не делся, но теперь он был подкреплен острым умом и сформировавшимся собственным мнением на жизнь, которое он не боялся высказывать. Нёвиллет с гордостью читал в отчетах Сиджвин о том, как Ризли умело применяет полученные знания, решая конфликты между заключенными или улучшая быт в крепости. Эта книга по инженерным сетям, Сиджвин, просто кладезь информации, – говорил Ризли, задумчиво перелистывая страницы, испачканные маслом и тюремной пылью. – Мы могли бы улучшить систему очистки воды, тогда и пайки можно было бы распределять эффективнее. Управляющий, конечно, не пошевелится, но… мы можем это сделать сами. Осторожнее, Ризли, – предупреждала Сиджвин, ее тонкие брови хмурились. – начальник  не любит самодеятельности. Он привык, что все подчиняются его воле. Пусть привыкает к новому, – усмехнулся Ризли, и в его глазах вспыхнул тот самый вызов, который когда-то поразил Нёвиллета в зале суда. - Не всем же быть марионетками. Его интеллектуальный рост был источником огромной радости для Нёвиллета. Однако, глубоко внутри, его терзало горькое сожаление. Он не видел Ризли лично с того рокового дня в суде, не видел, как он взрослеет, меняется, превращается из мальчика в мужчину. Ему оставалось лишь представлять, каким стал Ризли, опираясь на строки писем Сиджвин, которые, несмотря на свою подробность, не могли передать живого присутствия. Этот разрыв причинял Нёвиллету невыносимую боль. Осознание того, что Ризли осталось всего полгода до окончания срока, было для него одновременно облегчением и предвкушением. Но ожидание было нарушено самым неожиданным образом. Однажды, в обычный рабочий день, когда Нёвиллет был погружен в изучение очередного дела, на его стол легли срочные донесения из Меропида. Документы гласили о невероятном: в крепости произошел инцидент, в результате которого начальник тюрьмы, тот самый скользкий начальник , который издевался над Ризли, бесследно исчез. Он сбежал. Причина столь ошеломляющего поворота событий повергла Нёвиллета в шок, граничащий с гордостью. Инициатором всего оказался никто иной, как Ризли. Он, благодаря своей наблюдательности и знаниям, почерпнутым из книг Нёвиллета, сумел уличить начальника тюрьмы в масштабных преступлениях: систематической краже государственных пайков, присвоении средств, выделенных на содержание крепости, и, что самое возмутительное, в незаконной контрабанде запрещенных товаров, использованием тюремных каналов. Это было преступление против самого Фонтейна, и Ризли не мог пройти мимо. Тщательно, шаг за шагом, он собирал неопровержимые доказательства, фиксируя каждую махинацию, каждый украденный пай, каждую незаконную сделку. Это была кропотливая, опасная работа, но Ризли, благодаря своему уже сформировавшемуся авторитету, смог заручиться поддержкой многих заключенных, которые тоже были сыты по горло коррупцией начальника тюрмы. Сиджвин, – сказал Ризли, когда все доказательства были собраны, увесистая папка лежала на столе между ними. Его взгляд был серьезен, почти торжественен. -Мне нужно, чтобы ты передала это в Палату Правосудия. Немедленно. Это разоблачение касается не только начальника тюрмы, но и тех, кто его покрывает. Ризли, это очень опасно, – прошептала Сиджвин, ее маленькие ручки дрожали, когда она брала папку. – Если начальник  узнает, он… Он уже ничего не узнает, – прервал ее Ризли, его голос был холодным, как вода бездны. - Он поплатится за все, что натворил. Передай это лично Нёвиллету. Скажи, что это от Ризли. И что справедливость должна восторжествовать даже в самых темных глубинах. Следствием этого разоблачения стало нечто беспрецедентное. Единогласно, по собственной воле, заключенные Меропида приняли решение, что Ризли должен возглавить крепость вместо сбежавшего коррупционера. Они видели в нем не просто одного из них, а истинного лидера, способного навести порядок и защитить их интересы. Нёвиллет, получив через Сиджвин полную папку с уликами, был потрясен. Доказательства были настолько убедительными, что не оставляли ни малейших сомнений в виновности бывшего начальника тюрьмы. Чувство глубокого удовлетворения, смешанное с облегчением за Ризли, наполнило его. Он действовал быстро и решительно, как никогда ранее. За считанные часы были оформлены все необходимые документы о досрочном снятии срока Ризли и его официальном назначении на должность начальника тюрьмы Меропида. Это было не просто освобождение, это было возвышение, признание его заслуг, его непоколебимого духа и его уникальных способностей. Нёвиллет не мог сдержать легкой улыбки, отправляя все эти важные бумаги уже лично Ризли. Он приложил к ним официальное приглашение – прошение о прибытии Ризли в Палату Правосудия для личного подписания документов о вступлении в должность. Это была не просто формальность; это была возможность для них наконец встретиться, спустя столько лет разлуки, после всех пережитых испытаний. Нёвиллет ждал этой встречи с нетерпением, но и с волнением, которое редко посещало его, обычно хладнокровного и сдержанного Гидро-Дракона. Каким он будет? Сможет ли он узнать в этом повзрослевшем, закаленном мужчине того маленького мальчика, которого он отправил в Меропид? Эти мысли терзали его, создавая в груди приятное, но тревожное ожидание.

***

Дыхание Фонтейна, такое знакомое, но теперь совсем иное, наполнило легкие Ризли, когда он сделал первый шаг из подземной крепости Меропид. После долгих тринадцати лет, проведенных в глубинах, каждый вдох казался глотком свободы, обжигающим легкой прохладой. Его новые, идеально сидящие одежды – черная шелковая рубашка, обтягивающие брюки и ярко-красный жакет, дополненные высокими батфортами на платформе, – делали его силуэт статным и внушительным. Он накинул любимое пальто с мехом, которое подчеркивало его величественный вид. Чувство благодарности Сиджвин, которая так заботливо помогала ему все эти годы, проявляя искреннюю поддержку и верность, грело его сердце. Он предвкушал встречу с Нёвиллетом, не понимая до конца, почему эта мысль вызывала в нем такое странное, почти ликующее волнение. Неужели это всего лишь жажда свободы или, нечто большее? Я так рада за тебя, Ризли, – прошептала Сиджвин, ее большие глаза-бусинки светились от счастья, когда она провожала его к выходу. Наконец-то ты на свободе. Идешь к нему, да? Да, – ответил Ризли, его голос был низким и хриплым, но звучал уверенно. Нужно разобраться с делами, Сиджвин. А ты, ты будешь поддерживать порядок, пока я не вернусь? Конечно, начальник! – воскликнула она, впервые назвав его в новым статусе. - Мы здесь справимся! А ты… будь осторожен. Фонтейн изменился. Прогулка по Фонтейну стала для Ризли настоящим откровением. Город, который он покинул ребенком, преобразился до неузнаваемости. Футуристические здания из стекла и металла устремлялись ввысь, перекликаясь с изящными классическими постройками. Повсюду висели плакаты Гидро Архонта Фурины, ее изящный силуэт и пронзительный взгляд следовали за ним на каждом шагу, напоминая о ее безграничной власти над душами и судьбами граждан. Воздух был наполнен ароматами свежей выпечки из уличных кафе, смешанных с легким запахом озона после недавнего дождя. Механические птицы проносились в небе, оставляя за собой едва заметный шлейф пара. Ризли чувствовал себя почти чужим в этом стремительно развивающемся мире, но в то же время ощущал себя его частью, новой и обновленной. Он шел не спеша, пытаясь впитать каждую деталь этого нового, яркого Фонтейна, восстановить связь с миром, который так долго был для него лишь воспоминанием. Воспоминания о суде, том роковом дне, когда его судьба была решена, нахлынули с новой силой, словно волны, бьющиеся о скалы. Он помнил строгий, но пронзительный взгляд Нёвиллета, его бесстрастное лицо, скрывающее, как тогда показалось Ризли, глубокую печаль. Этот образ, образ Верховного судьи, навсегда запечатлелся в его памяти, став почти наваждением. Почему именно Нёвиллет? Почему не другие судьи, которые были там? Ризли не мог найти ответа. Сердце почему-то щемило при одной мысли о нем, словно предвещая нечто важное, что должно было произойти между ними. Он до сих пор помнил тот последний взгляд судьи, когда его уводили в крепость. Ему тогда показалось, что на глазах Нёвиллета блеснули слезы, но Ризли списал это на свое отчаяние, на игру света и собственных искаженных переживаний. Он вспоминал их первую встречу, тот поздний вечер на лавочке, когда судьба их свела совсем ненадолго, но так изменила его жизнь. После того дня жизнь Ризли закрутилась в вихре событий, и они вновь увиделись только в суде, при таких трагических обстоятельствах. Сейчас, когда он направлялся во Дворец Мермония, Ризли ощущал странное, непреодолимое желание вновь увидеть Нёвиллета, хотя сам не мог понять причину этой тяги. Он много слышал о Нёвиллете, о его холодности, беспристрастности и надменности, о том, как он отстранен от всех и вся. Но в глазах судьи Ризли тогда увидел нечто совершенно иное: скрытое сострадание, глубокую мудрость и даже некую печаль, которая поразительно резонировала с его собственной. Репутация Нёвиллета была построена на безупречной логике и непоколебимой справедливости, но Ризли чувствовал, что за этой маской скрывается нечто более глубокое, нечто, что он интуитивно понимал и ценил. Эти мысли сопровождали его на протяжении всего пути. Нёвиллет, тем временем, сидел в своем кабинете, закончив все дела раньше обычного. Он чувствовал себя как на иголках, предвкушая предстоящую встречу. Его обычно непоколебимое спокойствие было нарушено легким волнением, ведь он не знал, как именно должна пройти эта беседа. Следует ли вести себя сугубо официально, сохраняя дистанцию, или попытаться установить более дружеский контакт с Ризли? Он не хотел упустить этот шанс. Заранее он попросил свою помощницу принести им чай и воду, помня из писем Сиджвин, что Ризли предпочитает чай, а сам он, как всегда, пьет только чистую воду. Это был небольшой, но важный жест, показывающий, что он помнит о предпочтениях Ризли. Он также строго наказал не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, чтобы ничто не отвлекало их от беседы. Нёвиллет взглянул на часы, стрелки медленно ползли к трем. Господин Нёвиллет, – послышался негромкий голос его помощницы из-за двери, – господин Ризли прибыл. Нёвиллет почувствовал легкое, едва заметное дрожание в руках. Он быстро собрался, выпрямился в кресле, придав лицу привычное бесстрастное выражение, и кивнул, давая разрешение. Его взгляд упал на стопку документов, лежащих перед ним – бумаги о назначении Ризли. Он сглотнул, волнение нарастало. Когда Ризли поднимался по широким, мраморным ступеням Дворца Мермония, его сердце, обычно такое спокойное, забилось сильнее, когда он приблизился к кабинету Верховного судьи. Он замер перед массивной дверью из темного дерева, сам не зная почему, словно ощущая всю важность этого момента. Помощница Нёвиллета, заметив его, вежливо склонила голову и произнесла: Прошу, господин Ризли, господин Нёвиллет Вас ожидает. Ризли глубоко вздохнул, собираясь с духом, и поднял руку, чтобы постучать. Три четких стука разнеслись в тишине. В ответ он услышал приятный, бархатистый, но в то же время строгий голос, который когда-то уже пронзил его насквозь: Войдите. Ризли медленно открыл дверь и шагнул внутрь. Он замер, едва переступив порог, его взгляд моментально столкнулся с взглядом Нёвиллета. Верховный судья тоже замер, его обычно безупречная осанка стала еще более напряженной, а глаза расширились от удивления. Они стояли так, молча, минуту, две, а затем и все пять минут, просто глядя друг на друга, словно пытаясь прочитать в глазах собеседника то, что невозможно было выразить словами. В кабинете повисла плотная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь негромким тиканьем напольных часов. Нёвиллет внутри был абсолютно восхищен преобразившейся внешностью Ризли. Он был по-настоящему красив, его фигура стала статной и мощной, накачанной, но при этом гармоничной. Широкие плечи, сильные руки, которые так отчетливо были видны под обтягивающим шелком рубашки, говорили о его силе и выносливости. Его беспорядочная, чуть взъерошенная прическа, которая так напоминала милые ушки, по-прежнему придавала ему особый шарм, контрастируя с общим суровым видом. Нёвиллет чувствовал, как легкая улыбка пытается пробиться сквозь его обычную сдержанность. Ризли тоже стоял, не отрывая взгляда от Нёвиллета. Он внимательно рассматривал каждую черточку его лица, отмечая, что за все эти годы Верховный судья ни на йоту не постарел. Его лицо оставалось таким же безупречным, его взгляд – таким же строгим и пронзительным. Он был таким же вытянутым, с той же безупречной осанкой, облаченный в свою идеальную мантию Юдекса, которая, казалось, была частью его самого. Ничто не изменилось в его облике, кроме, быть может, едва заметной усталости в глазах, которая придавала ему еще большую загадочность. Это удивило Ризли, заставив задуматься о природе Нёвиллета. Наконец, дверь снова отворилась, и вошла помощница, неся поднос с чайником, двумя чашками и графином с водой. Ее появление словно разорвало невидимую нить, связывавшую их взгляды, и вернуло их к реальности. Она поставила поднос на низкий столик рядом с креслом, стоящим напротив массивного стола Юдекса, и, кивнув, бесшумно удалилась. Ризли воспользовался этим моментом, чтобы наконец оторвать взгляд от Нёвиллета и подойти к креслу. Приветствую Вас, – произнес Ризли, понимая, что нужно с чего-то начать, прервать затянувшееся молчание. Его голос, хриплый, но удивительно приятный, словно бархат, прорезал слух Нёвиллета, вызвав легкую дрожь, которая, впрочем, тут же была подавлена. Уголки губ Нёвиллета едва заметно дрогнули, он подавил порыв ответить что-то более личное, сохраняя маску официальности. Взаимно, – ответил он, его голос был ровным, как обычно. -Прошу, Ризли, присаживайтесь. Могу я Вас называть по имени? Ризли кивнул, опускаясь в глубокое кресло. Он взглянул на Нёвиллета с легкой, почти незаметной усмешкой, в которой сквозила доля сарказма, но в то же время и вызов. Ну, если Вам так будет угодно, – произнес он, его слова заставили Нёвиллета ощутить легкий шок, смешанный с непонятной эйфорией, – называйте как будет удобно, ведь еще буквально неделю назад я был просто заключенным под номером.... Вдруг Ризли замолчал. Нёвиллет нахмурился, его брови слегка сошлись на переносице, но в его взгляде читалось что-то, похожее на уважение. Он слегка подался вперед, положив руки на стол. Ваше примерное поведение, ваше рвение к улучшению крепости, ваша инициатива и ваш текущий статус говорят сами за себя, – произнес Нёвиллет, его голос стал чуть мягче. Вы достойны быть начальником крепости Меропид, и я очень надеюсь, что Вы наведете там должный порядок. Я Вас не тороплю, но думаю, что полгода Вам хватит, чтобы разобраться с тем безобразием, которое оставил ваш сбежавший предшественник. Ризли кивнул, его взгляд стал серьезным. Он оценил доверие, которое Нёвиллет ему оказывал. – Благодарю за доверие, господин Юдекс, – произнес он, делая глоток чая. Чай оказался на удивление вкусным, с легким цитрусовым привкусом. – И за чай. Затем, словно невзначай, совсем по-свойски, он продолжил: – А как вообще дела в Фонтейне? Что нового произошло, пока меня не было? На поверхности… Их разговор, начавшийся с формальностей и скрытых намеков, неожиданно начал протекать в простой, дружеской атмосфере. Нёвиллет, пораженный столь непринужденным вопросом, почувствовал, как напряжение, скопившееся в нем за дни ожидания, начало постепенно отступать. Он рассказывал Ризли о последних судебных делах, о изменениях в законодательстве, о новых технологиях, появившихся в Фонтейне. Ризли внимательно слушал, задавал острые, проницательные вопросы, демонстрируя глубокие знания, полученные из книг, которые присылал ему сам Нёвиллет. Но Ризли об этом не знал. Нёвиллет был поражен эрудицией Ризли, его способностью мыслить масштабно и видеть корень проблем. Он окончательно убедился, что крепость Меропид действительно находится в надежных руках, и его выбор был абсолютно верным. Они говорили о политике, о жизни простых людей, о будущем Фонтейна, и Нёвиллет чувствовал себя на удивление комфортно, как будто они давно были уже друзьями и давно знали друг друга. Они не заметили, как часы неумолимо приближались к полуночи, отбивая каждую прошедшую минуту. Темнота за окном стала почти абсолютной, лишь редкие огоньки города проникали в кабинет. Ризли наконец отставил опустевшую чашку, ощущая приятное тепло внутри. Благодарю Вас за приятную беседу, господин Юдекс, – произнес он, поднимаясь с кресла. - Мне пора откланяться. Дела в крепости не ждут, нужно наводить порядок. Нёвиллет тоже поднялся, его взгляд был немного растерянным, словно он не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Я тоже благодарен Вам, Ризли, – произнес он, и в его голосе проскользнула нотка искренней радости, которую он редко позволял себе. -Я очень рад этой встрече. И, признаться, был бы не прочь иногда встречаться и проводить время. Вы очень интересный собеседник, и ваше общество мне приятно. Ризли поклонился, на его губах появилась легкая, загадочная улыбка. Он чувствовал этот невысказанный призыв, но понимал свою ответственность. Я принимаю ваше предложение, господин Юдекс, – ответил он, его голос был чуть тише, чем обычно. -Но пока я не наведу полный порядок в крепости Меропид, вряд ли наши встречи будут скорыми. Времени катастрофически не хватает. На этом они попрощались. Нёвиллет протянул руку, и Ризли пожал ее. В тот момент, когда их ладони соприкоснулись, между ними проскользнуло нечто неуловимое, что-то, что невозможно было выразить словами. Оба почувствовали легкое, приятное тепло, разливающееся по всему телу, словно легкий электрический разряд, но ни один из них не подал виду. Они отпустили руки, и Ризли повернулся, чтобы выйти из кабинета, унося с собой это странное, необъяснимое чувство. Нёвиллет остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь, пытаясь понять, что же только что произошло.

***

Дыхание Фонтейна, которое еще недавно казалось таким пьянящим глотком свободы на поверхности, теперь, в глубинах Меропида, вновь сменилось привычным, слегка тяжелым воздухом подводной крепости. Ризли, вернувшись из кабинета Нёвиллета, почувствовал, как на него навалилась вся тяжесть ответственности. Он прошел по извилистым коридорам, осматривая каждый закоулок, и его взгляд цеплялся за следы былого хаоса, оставленного беглым предшественником. Мусор, облупившаяся краска на стенах, неработающее оборудование – повсюду царило запустение, свидетельствовавшее о полном отсутствии порядка и заботы. Заключенные, многие из которых выглядели изможденными и апатичными, слонялись без дела или сидели в своих камерах, их лица выражали безнадежность. Крепость Меропид, казалось, медленно, но верно загнивала изнутри, и Ризли ощущал острый укол боли при виде этого зрелища. Такое положение дел неприемлемо, – пробормотал Ризли, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо еще, его голос был низким, полным решимости. – С этим нужно покончить раз и навсегда. Он быстро собрал совещание с оставшимся персоналом и несколькими уважаемыми среди заключенных лидерами, чувствуя, что нельзя откладывать перемены. Ризли представил свою новую систему, объясняя, что отныне заключенные смогут зарабатывать "купоны’"– особую расчетную валюту Меропида – за свой труд на производстве, за участие в различных работах по благоустройству или даже за победы на арене. Эти купоны давали им возможность покупать не только еду и предметы первой необходимости, но и улучшенные условия проживания, доступ к образовательным материалам или даже возможность отправить письма на поверхность. Это позволит вам не только выживать, но и жить, – произнес Ризли, его взгляд обвел собравшихся, – обрести достоинство, почувствовать себя частью чего-то большего. От вас зависит, как изменится наша жизнь здесь, в глубинах. Новая система не только позволяла зарабатывать, но и легализовала бои на специально оборудованной арене, превратив их из неконтролируемых стычек в регулируемые поединки. Ризли понимал, что агрессия в замкнутом пространстве неизбежна, и лучше направить ее в безопасное русло, дать выход накопившемуся напряжению. Он установил строгие правила: никакой смертельной опасности, никаких нечестных приемов, только равные условия для всех участников. Победа в таких поединках приносила щедрые купоны, что мотивировало заключенных тренироваться и проявлять свои лучшие качества. Это не просто драки, – объяснил Ризли, стоя на краю арены, где несколько заключенных уже начали разминаться, – это способ показать вашу силу, вашу выдержку. И, что самое главное, заработать себе на лучшую жизнь. Так вы хотите, чтобы мы бились за еду? – недоверчиво спросил один из заключенных, скрестив руки на груди. Нет, – твердо ответил Ризли, – за достойную жизнь. А еда будет и так. Для начала. Особое внимание Ризли уделил улучшению питания, ведь многие заключенные страдали от недоедания. Он ввел систему бесплатного двухразового питания для всех. Это была мера поддержки, позволяющая заключенным адаптироваться к новым условиям, набраться сил и приступить к работе без немедленного давления голода. Столовая, которая раньше была грязным и унылым местом, преобразилась: ее отмыли, установили новые столы, а еда стала не только питательной, но и более разнообразной, насколько это было возможно в условиях крепости. Производство запчастей для меков, являющееся основной статьей дохода крепости, требовало немедленной модернизации. Ризли, обладая врожденным техническим чутьем и знаниями, полученными из книг, которые присылал ему Нёвиллет, лично контролировал внедрение новых технологий и оптимизацию производственных процессов. Он пересмотрел старые чертежи, предложил инновационные решения, которые значительно повысили эффективность и качество выпускаемой продукции. Каждая деталь, каждый механизм теперь проходил строгий контроль, и отчеты о проделанной работе, о новых разработках и финансовых показателях он аккуратно составлял и лично отправлял Нёвиллету, как они и договаривались при первой, ставшей для Ризли незабываемой, встрече. Сиджвин, верная своим обязанностям и своему слову, продолжала регулярно писать Нёвиллету подробные письма, описывая каждое нововведение Ризли, его успехи, его бесконечное рвение и порой, как казалось ей, даже излишнее самопожертвование. Она отмечала, как преобразилась крепость под его руководством, как изменилось отношение заключенных, как возродилась надежда в этом мрачном месте. Нёвиллет, в свою очередь, с нетерпением ждал каждого письма, погружаясь в чтение и искренне благодаря миллюзину за столь важную информацию. Он понимал, что Ризли взял на себя невероятно сложную задачу, ведь предыдущий начальник оставил после себя полную разруху, и каждый отчет подтверждал: Ризли – настоящий правитель, ответственный и целеустремленный. Нёвиллет чувствовал легкое облегчение, зная, что его доверие оправдано. Однажды, когда крепость уже начала приобретать более цивилизованный вид, Ризли решил использовать редкий свободный час для исследования тех закутков, куда раньше, будучи заключенным, ему было запрещено входить. Движимый любопытством, он спустился в самые нижние уровни, в старые, пыльные тоннели, которые, по слухам, были заброшены на протяжении десятилетий. Он обнаружил несколько массивных, наглухо запертых помещений, механизмы которых давно вышли из строя. Ризли, всегда любивший возиться с техникой, принялся за работу, день за днем чиня древние замки и приводы, пока наконец не добился своего. С громким скрежетом одна из дверей отворилась, открывая взору огромное здание, больше напоминающее подземный ангар, нежели обычное помещение. Его взгляд сразу упал на гигантский шлюз в центре зала, с огромной стрелкой, которая, судя по всему, показывала давление воды. Сейчас стрелка лежала на нуле, и Ризли почувствовал легкий холодок. Что это за место? Зачем оно здесь? Его разум, привыкший к логике и порядку, пытался осмыслить увиденное. Что же это такое? – прошептал он, медленно продвигаясь вперед. Осмотревшись внимательнее, Ризли заметил, что сам шлюз закрывался не одной, а сразу тремя огромными, массивными железными дверями, каждая из которых была толщиной не менее двух метров. Это поразило его до глубины души. Зачем такая колоссальная защита? Что может быть настолько важным, чтобы требовать такой многослойной изоляции? Мысли вихрем проносились в его голове, но ответы не приходили. Он решил, что обязательно выяснит это позже, возможно, даже спросит у Сиджвин, ведь она была здесь гораздо дольше него и, вероятно, знала историю крепости лучше. Пройдя чуть дальше, Ризли обнаружил еще одно невероятно просторное помещение, явно предназначенное для какого-то масштабного производства. Внутри стояли огромные, промышленные краны, а над головой, в самом потолке, зиял еще один, не менее внушительный шлюз. Этот шлюз, судя по механизмам, можно было в любой момент открыть, и тогда путь на поверхность моря окажется свободным. Ощущение пронзительного холода, смешанного с восторгом от неожиданного открытия, пробежало по его телу. Это было не просто производство- это был прямой путь из Меропида наружу, минуя все обычные контрольные точки. Вот это да, – вырвалось у него, когда он понял весь масштаб находки. – Неужели это… запасной выход? Мысль о такой возможности его одновременно поразила и насторожила. Он немедленно принял решение: все эти новооткрытые помещения должны быть закрыты и объявлены запретной зоной. Доступ к ним будет строго ограничен – только для него и Сиджвин. Ему было жизненно важно понять истинное предназначение этих таинственных мест, и он знал, что Сиджвин, с ее дотошностью и знанием всех секретов крепости, поможет ему в этом. Он развернулся и быстрым шагом направился обратно в свой кабинет, где его ждала гора бумажной работы. Сев за массивный стол, Ризли погрузился в разбирательство отчетов, протоколов и новых дел вновь прибывших заключенных, которые ежедневно пополняли ряды жителей Меропида. Его новая роль вдохновляла его, наполняя энергией. Еще недавно он сам был одним из них, заключенным, а теперь стал полноправным правителем этой подводной иерархии. Да, именно своей, ведь ему удалось, используя убедительные доводы, добиться признания крепости Меропид независимой территориальной автономией. Это наполняло его гордостью и ощущением безграничной свободы, хоть он и продолжал присылать отчеты наверх, в Палату Правосудия и лично Нёвиллету. Но теперь никто из поверхностного мира не имел права приказывать или вносить изменения без его личного ведома или разрешения. Я сам себе хозяин, – пробормотал Ризли, пробегая глазами по списку новых заключенных, – а Фонтейн… пусть остается наверху. Погруженный в работу, он не заметил, как пролетело время. Внезапный стук в дверь заставил его поднять голову. Войдите, – произнес Ризли, откладывая документы. Дверь медленно отворилась, и на пороге, к его полному изумлению, стоял сам Нёвиллет. Ризли поднял глаза и замер, шокированный неожиданным визитом Верховного Судьи. Неужели он пришел лично? Какими судьбами? Он быстро поднялся со своего места, расположенного на втором этаже его кабинета, где стоял массивный стол начальника тюрьмы, и поспешил навстречу Нёвиллету, чтобы поприветствовать его и пригласить присесть на диван для гостей. Верховный Судья, какими судьбами? – воскликнул Ризли, стараясь скрыть удивление, но в его голосе сквозило неприкрытое почтение. Прошу, присаживайтесь. Нёвиллет, как всегда, был невозмутим, его лицо оставалось бесстрастным, а взгляд – пронзительным. Он не стал терять времени на любезности и сразу перешел к делу, его голос звучал строго и холодно, как лед. Ризли, – произнес Нёвиллет, его интонация не допускала возражений, – я дважды отправлял Вам письма с запросом о предоставлении отчета и сметы по производству запчастей для меков. Вы игнорируете либо меня лично, либо всю Палату Правосудия в целом. Это неприемлемо. Ризли опешил, теперь уже во второй раз, от такой прямолинейной и строгой интонации. Он собрался с мыслями, чувствуя легкий укол вины, хотя и понимал, что причина была уважительной. Мои извинения, господин Судья, – начал Ризли, сдерживая порыв оправдываться, – работы было чрезвычайно много. Последняя неделя особенно выдалась напряженной, участились бунты в крепости, и я лично занимался их урегулированием. Поэтому, к сожалению, я не успел разобрать все письма. Нёвиллет, услышав объяснение, немного остыл, и его голос стал чуть спокойнее, хотя и не потерял своей строгости. В таком случае, – произнес он, слегка кивнув, – прошу Вас провести мне экскурсию по крепости, особенно по цехам, где будет налажено производство. Я лично заберу все необходимые бумаги и доставлю их в Палату. Однако тут же его голос вновь обрел прежнюю холодность, от которой у Ризли по телу пробежали мурашки. Это было то же самое ощущение, что и при их первой встрече. Но впредь, Ризли, – продолжил Нёвиллет, его взгляд был прямым и пронзительным, – прошу Вас не игнорировать почту. Если Вы не справляетесь сами, возьмите себе помощников. Не дело всё тянуть на себе. Вы так скоро просто свалитесь от переутомления, а я этого совсем не хочу. Последние слова Нёвиллет произнес как-то иначе, в его голосе проскользнула интонация, которая показалась Ризли удивительно личной, почти заботливой, отчего по его телу снова пробежали мурашки, а сердце пропустило удар. Хорошо, господин Судья, – произнес Ризли, стараясь сохранить невозмутимый вид, – больше такого не повторится. Пойдемте, я Вам всё покажу и расскажу. И у меня еще к Вам возник один вопрос, если будет Вам угодно на него ответить. Нёвиллет слегка наклонил голову, внимательно посмотрев на Ризли, и произнес, его голос был уже вполне обычным, без прежней суровости. Конечно, – ответил он, – всё, что в моих силах, я отвечу и помогу. И они направились по помещениям крепости, где Ризли с гордостью показывал Нёвиллету все свои нововведения: как он переоборудовал систему вентиляции, обеспечив постоянный приток свежего воздуха, как усовершенствовал очистку воды, сделав ее пригодной для питья, как преобразил столовую и даже камеры заключенных, которые теперь выглядели гораздо более прилично. Они прошли через цеха, где теперь царил образцовый порядок и дисциплина, где механизмы работали слаженно, а рабочие трудились с явным рвением. Нёвиллет был просто поражен масштабом проделанной Ризли работы, его невероятным упорством и рвением, с которым он взялся за такую непростую задачу. Я Вас не тороплю, – произнес Нёвиллет, когда они осматривали один из цехов, его голос был полон искреннего восхищения, – Вы и так проделали огромную работу за эти пять месяцев. Прошу, отдыхайте больше, выходите на поверхность. Вам нужен свежий воздух, Ризли. Ризли благодарно кивнул, его губы растянулись в легкой улыбке. Последую Вашему совету, – произнес он, чувствуя, как тепло разливается по груди от этих слов заботы. Вот и хорошо, – сказал Нёвиллет, его взгляд смягчился. -Тогда завтра суббота, и я Вас приглашаю в кафе на чашку чая. Заодно и поговорим, и обсудим все Ваши вопросы в неформальной обстановке. Ризли поблагодарил, чувствуя странное, едва уловимое возбуждение от предстоящей встречи, и сказал, что будет рад ей. Они попрощались. Нёвиллет направился наверх, а в душе у него была радость и нескрываемая гордость за Ризли. Вот только грусть проявлялась от того, что Ризли был просто Ризли, и он не помнил своей прошлой жизни, как это помнил сам Гидро-дракон. Ведь этот Ризли даже не догадывался, кто на самом деле был Верховный Судья. После неожиданного, но такого желанного визита Верховного Судьи, мысли Ризли не давали ему покоя. Он попытался сосредоточиться на кипах документов, лежавших на его массивном столе, но слова расплывались перед глазами, а цифры сливались в бессмысленный узор. Вся его внутренняя сущность пребывала в каком-то необъяснимом волнении, которое нарастало с каждой минутой, проведенной после отъезда Нёвиллета. Это было странное, почти пугающее ощущение, словно внутри него что-то сломалось, перевернулось с ног на голову, заставляя неестественно дрожать. Он чувствовал непреодолимое восхищение этим строгим, но таким неожиданно внимательным человеком. Это раздражало до глубины души. Ризли не мог дать этому состоянию никакого рационального объяснения. Но в то же время, это тепло, разливающееся по всему телу при одной только мысли о Судье, было чертовски приятно. Приятно до неприличия, до глупой улыбки, которая невольно появлялась на его губах. Черт, неужели я запал на Верховного Судью? – пробормотал он, откидываясь на спинку стула и потирая виски. – Дожился… Такой поворот событий был совершенно немыслим для него, человека, который всю свою жизнь полагался на логику и трезвый расчет. Чувства? К Нёвиллету? Это было так не вовремя, так… неправильно. Но отмахнуться от этого навязчивого ощущения он не мог. Вместо того чтобы продолжать тщетные попытки работать, Ризли принял решение отложить бумаги в сторону и отправиться в лазарет к Сиджвин. Он должен был узнать о тех помещениях, что обнаружил. Это было первостепенной задачей. Лазарет, как обычно, был пуст и тих, наполненный слабым запахом дезинфицирующих средств. Сиджвин сидела за своим небольшим столом, полностью погруженная в изучение каких-то древних, толстых книг. Ее маленькая фигурка была почти незаметна за стопкой фолиантов. Она всегда что-то изучала, это было неотъемлемой частью ее мелюзинской натуры. Будучи мелюзиной, Сиджвин обладала уникальной способностью к эмпатии и проницательности. Ей было безгранично интересно изучать людей – их поведение, эмоции, скрытые мотивы. Она изучала и Ризли, внимательно наблюдая за ним с самого его прибытия в крепость. Для нее он уже давно стал полностью открытой книгой, его душа была нараспашку, как и у Нёвиллета, который по своей физиологии был близок к мелюзинам и чувствовал их на ментальном уровне. Сиджвин видела каждую перемену в выражении лица начальника, могла без труда определить его настроение или понять, что его беспокоит. И вот сейчас, лишь только Ризли вошел, она сразу поняла: он в каком-то сильном смятении. Его обычная дерзость и уверенность сменились легкой рассеянностью, а глаза блуждали, не находя себе места. Мелюзина мягко закрыла свою книгу, отложила ее в сторону и, подняв на Ризли свои пронзительные глаза, тихо спросила, ее голос был полон неподдельной заботы: Что случилось, Ризли? Ты выглядишь… озадаченным. Ризли прошел к одной из кроватей и тяжело опустился на нее, его плечи поникли. Он вздохнул, собираясь с мыслями, прежде чем начать говорить, его голос был чуть хрипловат от недавнего напряжения. Он внимательно посмотрел на Сиджвин, пытаясь понять, как лучше сформулировать свой вопрос, чтобы не показаться слишком невежественным или взволнованным. Я… я хотел поговорить с тобой, Сиджвин, – начал он, потирая подбородок. Ты же давно уже в крепости. Гораздо дольше меня, – он сделал паузу. Я тут недавно обнаружил помещения, о которых, по моим убеждениям, кроме меня никто не должен знать. Ну, по крайней мере, я так думал, – он нервно усмехнулся. Но я не пойму, для чего они, Сиджвин. Может быть, ты мне сможешь рассказать? Он замолчал, его взгляд умоляюще уперся в мелюзину, ожидая ее ответа. В голове Ризли кружились образы гигантского шлюза, трехметровых дверей, таинственного подземного ангара, ведущего куда-то на поверхность моря. Это было слишком грандиозно, слишком таинственно, чтобы быть просто заброшенными помещениями. Он чувствовал, что за этим скрывается нечто гораздо большее, нечто, что может изменить все его представления о Меропиде, а может быть, и о Фонтейне в целом. Сиджвин внимательно слушала, ее глаза не отрывались от Ризли. Она быстро поняла, о чем идет речь, и что именно нашел новый начальник крепости. Она, конечно же, знала о тех помещениях, о том шлюзе. Она знала и гораздо больше, чем мог представить Ризли. Но она не думала, что это произойдет так скоро, что он доберется до них так быстро. Легкая тень беспокойства пробежала по ее лицу, но тут же исчезла. Она вздохнула, словно сбрасывая с себя невидимый груз, и произнесла, ее голос стал тише, почти шепотом. Да, Ризли, я знаю, что это. Ты нашел шлюз Первозданного моря. Ризли опешил. Он резко выпрямился на кровати, его глаза расширились от удивления. Идея о существовании Первозданного моря была для него чем-то из области мифов и древних легенд, чем-то, во что никто из здравомыслящих людей не верил. Он всегда был прагматиком, и подобное заявление, исходящее от Сиджвин, потрясло его до глубины души. В его голосе прозвучало недоверие, смешанное с легкой насмешкой, попыткой скрыть свой внутренний шок. Первозданного моря? – переспросил Ризли, его брови поползли вверх. То есть ты хочешь сказать, что оно существует? – он усмехнулся, пытаясь обернуть ситуацию в шутку. И еще скажи, что существует Гидро-дракон, да? Сиджвин внимательно на него посмотрела, ее взгляд был серьезным и проницательным, лишенным даже тени веселья. Она не стала отвечать на его усмешку, лишь склонила голову, словно размышляя, стоит ли продолжать, и произнесла тихо, почти загадочно, оставляя простор для догадок и сомнений. Как знать, Ризли. Всему свое время. Она выдержала паузу, позволяя Ризли переварить ее слова, затем продолжила, ее голос стал более серьезным, предупреждающим. Она подняла на него взгляд, полный какой-то древней печали и предостережения, словно знала что-то, что ему еще только предстояло узнать. Это было что-то, касающееся всего Фонтейна, и Ризли почувствовал, как по его спине пробежал холодок, осознавая всю серьезность момента. Ты, наверное, слышал уже о пророчестве, да? – спросила она, и не дожидаясь ответа, продолжила. Так вот, Ризли, тебе нужно очень внимательно следить за уровнем воды в этом шлюзе. Боюсь, что все это в скором времени произойдет, но никто не знает, когда именно. Возможно, раньше, чем мы думаем. Ризли уставился на Сиджвин, его мозг лихорадочно перерабатывал полученную информацию. Пророчество, Первозданное море, уровень воды… Это было слишком много, слишком масштабно. Он долго молчал, его обычно активный ум был парализован осознанием возможной катастрофы. Это не было похоже на обычные бунты в крепости или проблемы с поставками. Это было нечто глобальное, угрожающее самому существованию Фонтейна. Наконец, он протяжно произнес, его голос был полон потрясения. Ну и дела… Он тяжело вздохнул, пытаясь собрать свои мысли воедино. С одной стороны, ему хотелось остаться и расспросить Сиджвин обо всем до мельчайших подробностей, узнать историю пророчества, понять, что означал этот шлюз и почему он так важен. С другой стороны, время поджимало. Встреча с Нёвиллетом была назначена, и он не мог опоздать. Внутренний голос, та самая интуиция, которая никогда его не подводила, подсказывала, что разговор с Верховным Судьей был сейчас не менее важен. Он поднялся с кровати, чувствуя, как вновь возвращается его обычная решимость. Ладно, Сиджвин, – произнес он, кивая. – Мне пора. У меня встреча с Нёвиллетом. Потом продолжим. Я обязательно зайду к тебе еще раз, обещаю. При упоминании Нёвиллета, Сиджвин заметно оживилась. Ее глаза заблестели, а на лице появилась озорная улыбка. Ее интерес к Юдексу был известен всем в крепости, и Ризли это всегда немного забавляло. Она даже казалась более взволнованной, чем сам Ризли. Ты встречаешься с Юдексом? – радостно воскликнула она, ее маленький хвостик завилял от нетерпения. – Как здорово! Это так важно для вас обоих. Ну да, – произнес Ризли, стараясь выглядеть небрежно, но чувствуя, как тепло вновь разливается по груди. Он сказал, что мне нужно больше быть на поверхности, и пригласил меня на чашку чая в кафе на набережной. Деловой разговор, не более того, – добавил он, хотя сам в это не верил. Передавай от меня пламенный привет! – быстро проговорила Сиджвин, уже протягивая ему небольшую, ярко-синюю склянку с какой-то мерцающей жидкостью. И вот еще, передай ему этот коктейль. Он очень много работает, и этот напиток точно поднимет ему настроение и придаст сил. Скажи, что это от Сиджвин, – ее голос был полон неподдельной заботы, она часто готовила свои специальные настойки для тех, кто нуждался в поддержке. Ризли взял склянку, покрутил ее в руках, и на его лице появилась легкая усмешка. Значит, он не единственный, кто пользуется заботой и чудодейственными коктейлями Сиджвин. Это было забавно. Мелюзина, видя его улыбку, хитро прищурилась, словно читая его мысли. Значит, я не один такой, кто пьет твои коктейли, да? – спросил Ризли, игриво подмигивая ей. Конечно, не один, – хитро произнесла мелюзина, ее глаза блеснули. – Есть и другие, кому нужна моя помощь. И кто умеет ценить мои рецепты. Ризли попрощался с Сиджвин и покинул лазарет. Его шаги были быстрыми, но в то же время он чувствовал какое-то странное предвкушение. Он направлялся на поверхность, чтобы встретиться с Нёвиллетом. Теперь к его мыслям о шлюзе и пророчестве добавилось и осознание собственных, пока еще неясных, но сильных чувств. Он хотел поговорить с Судьей не только о рабочих моментах, но и о том, что услышал от Сиджвин. Почему-то он доверял ему, этому холодному и бесстрастному внешне человеку, безгранично верил его словам. И Ризли знал: его интуиция никогда, ни разу его не подводила. Ризли поднялся на поверхность и, войдя на террасу кафе, где было почти безлюдно, занял столик в самом укромном уголке. Вечерние сумерки уже сгущались над городом, окрашивая небо в нежные оттенки лилового и оранжевого, и воздух был прохладным, чуть влажным от близости моря. Нёвиллета еще не было, и Ризли, опустившись в кресло, уставился вдаль, на бесконечную водную гладь, где первые огни города зажигались, словно упавшие звезды. Его мысли возвращались к недавнему разговору с Сиджвин, словно навязчивый мотив. Пророчество, которое она упомянула, эхом отзывалось в его сознании: «Все люди растворятся в воде, и только Гидро Архонт останется тихо плакать на своём троне». Эта фраза, полная мистического ужаса, казалась ему нелепой, но голос Сиджвин был так серьезен, когда она говорила о шлюзе Первозданного моря, найденном в его же крепости. Он никак не мог увязать эти два элемента воедино, не понимал, при чем здесь древнее море и почему оно находится в таком стратегически важном месте. Неужели Меропид – это не просто тюрьма, а ключ к выживанию или гибели всего Фонтейна? В глубине души теплилась надежда, что именно Нёвиллет, Верховный Судья, обладающий куда большей информацией и влиянием, сможет пролить свет на эту мрачную загадку. Ризли чувствовал себя частью чего-то гораздо большего, чем просто управляющий тюрьмой, и это осознание давило, но и придавало сил. К тому же, помимо глобальных угроз, его беспокоили собственные чувства, непонятно откуда взявшиеся после их последней встречи. Приятное тепло, о котором он думал ранее, вновь разлилось по его телу при воспоминании о взгляде Юдекса. Нёвиллет задерживался. Ризли нетерпеливо постукивал пальцами по столу, затем вытащил из кармана склянку с синим мерцающим коктейлем, которую передала Сиджвин. Он покрутил ее в руках, усмехнувшись: Надеюсь, этот "подниматель" настроения подействует на него так же, как и на меня. Мысли вновь переключились на Юдекса. Ему до сих пор было трудно поверить, что он так остро реагирует на присутствие другого человека, тем более столь отстраненного и холодного, как Судья. Вскоре он увидел статную фигуру, приближающуюся к кафе по набережной. У Ризли замерло сердце. Это был Нёвиллет. Он шел размеренно, словно само воплощение спокойствия и достоинства. Его длинные волосы, собранные в высокий хвост, и простая, но строгая одежда придавали ему какое-то невероятное, притягательное величие. Это был не просто Судья, а словно могущественное, не от мира сего, существо, которое соизволило снизойти и поговорить с обычным смертным, кем Ризли себя и ощущал в этот момент. Нёвиллет приблизился к столику, мягко кивнув в знак приветствия, его глаза задержались на Ризли чуть дольше обычного. Он занял место напротив, его движения были безупречны. Затем, склонив голову, произнес низким, бархатистым голосом, от которого по коже Ризли пробежали мурашки: Прошу прощения за опоздание. Меня задержала Фурина, а от этого эксцентричного Архонта очень тяжело просто так уйти. Вы ведь знаете, какова она бывает, когда увлечена своей новой идеей. Ризли лишь кивнул в ответ, словно принимая его извинения, хотя в его груди всё ещё бушевал вихрь эмоций от появления Судьи. Слова о Фурине, хоть и были сказаны мимоходом, вызывали в нем легкую улыбку, ведь характер Гидро Архонта был известен всему Фонтейну. Официант незамедлительно подошел к их столику. Нёвиллет заказал себе обычную воду, а Ризли – любимый чай. Ожидая напитки, они сидели несколько минут в молчании, которое не было неловким, а скорее наполненным невысказанными мыслями. Ризли чувствовал напряжение, но одновременно и удивительное спокойствие, исходящее от Нёвиллета. Он собрался с духом, решив, что нельзя медлить с важным вопросом. Нёвиллет… – начал Ризли, его голос был чуть хрипловат, – я перед нашей встречей разговаривал с Сиджвин. Нёвиллет поднял взгляд, в его глазах появилось легкое любопытство. Она мне сказала, что пророчество сбудется, и еще кое-что… Ризли замолчал, пытаясь сформулировать свой вопрос так, чтобы он звучал максимально ясно, но при этом не выдавал его внутренней тревоги. Он перевел взгляд на Нёвиллета, на его лице было написано ожидание. Ризли глубоко вдохнул, готовясь к реакции Судьи. Я нашел шлюз. Сиджвин сказала, что там Первозданное море, – он поднял голову и пристально посмотрел на Нёвиллета, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в его обычно непроницаемом выражении. Нёвиллет медленно кивнул, его взгляд оставался спокойным, но в нем промелькнула едва уловимая тень понимания. Он сделал небольшой глоток воды из своего стакана, затем произнес, его голос был тихим, но предельно ясным, каждое слово будто высечено из камня. Да, Ризли, оно существует, как существует и угроза пророчества. Но я еще не могу тебе сам точно сказать, когда и как это произойдет. А Архонт Фурина… она хранит молчание. Похоже, она не желает делиться информацией о таких серьезных вещах. Или, возможно, сама не знает всей правды. Повисла долгая, тяжелая тишина. Ризли переваривал услышанное, ощущая, как его сердцебиение учащается. Подтверждение существования Первозданного моря и неизбежности пророчества было оглушительным. Это было нечто куда более масштабное, чем он мог себе представить. Ему казалось, что он стоит на краю бездны, глядя в ее пугающую глубину. Нёвиллет нарушил молчание, его голос стал чуть мягче, словно он понимал, какое бремя легло на плечи Ризли. Он протянул ему небольшой, но искусно выполненный кристалл, сверкающий холодным, лазурным светом – Глаз Бога Крио. Вот возьми, – произнес Нёвиллет, – это тебе. Ризли опешил, его глаза расширились от изумления. Он уставился на Глаз Бога, затем перевел взгляд на Нёвиллета, не веря своим глазам. Этот дар был неожиданным и слишком значимым, чтобы быть простой вежливостью. Это был знак доверия, признание его силы и важности. Это… мне? – прошептал Ризли, его голос дрогнул. Да, это тебе, – подтвердил Нёвиллет, его взгляд был прямым и серьезным. Ты стал правителем крепости Меропид и знаешь о шлюзе. Крио тебе очень может пригодиться. В условиях, которые могут наступить, сила льда и холода будет бесценна для поддержания порядка и, возможно, для защиты. Ризли с благоговением взял Глаз Бога, ощущая его приятную тяжесть и холодное мерцание. Это был невероятный жест. Он поблагодарил Нёвиллета, его голос звучал искренне, затем, осознав всю серьезность положения, задал главный вопрос, который не давал ему покоя: И что мне делать? Как защитить свою крепость и в целом Фонтейн? Я не хочу оставаться в стороне, когда нависла такая угроза. Нёвиллет посмотрел на Ризли с какой-то теплотой, от которой у Ризли екнуло сердце. Это было мимолетное, но такое сильное ощущение, что Ризли едва не потерял нить разговора. Он вновь ощутил то странное, приятное смятение, которое так сбивало его с толку. Нёвиллет ответил с едва заметной улыбкой: Ты и не останешься. Но все чуть позже, я сейчас этим занимаюсь. Можешь быть уверен, я делаю все возможное, чтобы подготовиться к неизбежному. Твоя роль в крепости Меропид станет ключевой, Ризли. Очень ключевой. Внезапно на лице Нёвиллета появилась маска глубокой грусти, словно тяжелая завеса опустилась на его обычно спокойное выражение. Словно по мгновению ока, легкий моросящий дождь, который до этого едва чувствовался, усилился, превращаясь в настоящий ливень. Крупные капли начали барабанить по навесу кафе, и воздух мгновенно наполнился запахом свежести и озона. Ризли поднял голову, ощущая на лице брызги, и невольно пробурчал, больше себе под нос, чем собеседнику, - а я зонтик не взял. Нёвиллет, казалось, отвлекся от своих раздумий и медленно перевел взгляд на Ризли. Он выглядел немного потерянным, словно только что вернулся из далекого путешествия по собственным мыслям. Что? – переспросил Нёвиллет, его голос звучал слегка рассеянно. Дождь пошел, а я зонт не взял, – повторил Ризли, внимательно глядя на Нёвиллета, пытаясь понять причину такой внезапной перемены в его настроении и погоде. Он заметил, как грусть на лице Судьи словно усиливала ливень, и эта связь начала медленно складываться в его голове. А ты об этом, – произнес Нёвиллет, легкая улыбка, полная меланхолии, скользнула по его губам. – Он скоро кончится. Он произнес это так, будто знал не только когда именно дождь прекратится, но и почему он вообще начался. В его голосе звучала некая древняя уверенность, которая заставила Ризли вздрогнуть. Они еще немного посидели, обсуждая текущие дела крепости Меропид, новые правила, введенные Ризли, и планы по улучшению производства. Нёвиллет внимательно слушал, задавая уточняющие вопросы, и Ризли чувствовал его искренний интерес. Дождь действительно прекратился так же внезапно, как и начался, когда они перешли на более будничные темы. Прощаясь, они обменялись рукопожатиями. Ризли чувствовал, как между ними проскользнуло что-то неуловимое, приятное тепло, разливающееся по телу, но никто из них не подал виду. Ризли шел к своей подводной обители, и его мысли не давали ему покоя. Дорога казалась бесконечной, а каждый шаг отдавал в голове новым вопросом. Неужели я схожу с ума? – размышлял он. ‘Но мне явно не показалось: Нёвиллет загрустил – и пошел дождь, а как мы переменили тему, через время дождь прекратился. Что это? Совпадение? Или…? В его памяти всплыла старая детская кричалка, которую он слышал от мальчишек на улице Фонтейна, когда шел дождь: «Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь!» Холодок пробежал по его спине. Неужели он? Не может быть! – Ризли решительно встряхнул головой, пытаясь отогнать эту абсурдную мысль. А может… Он уже спускался в крепость, направляясь в свой кабинет, весь в мыслях. Сегодня ему дали столько информации, что можно было просто сойти с ума. Пророчество, Первозданное море, Глаз Бога, связь Нёвиллета с дождем… Это было слишком много для одного вечера. Но это был бы не Ризли, если бы он не докопался до истины, какой бы пугающей она ни была. Он решил, что ему нужно просто сейчас поспать, дать мозгу отдохнуть, а утром с новыми силами он примет решения и поставит себе задачи. Как насчет Нёвиллета, так и насчет всего остального, что открылось ему сегодня. Зайдя в кабинет, он налил себе чаю, сел в кресло и достал Глаз Бога. Его холодное сияние успокаивало. Это был великий и приятный жест доверия от Нёвиллета, и Ризли было очень приятно. Он чувствовал, что их связь укрепилась, и это было для него важнее любых тайн и пророчеств в этот момент.

***

Дни шли, недели, словно течение реки, уносили события в небытие, но в крепости Меропид жизнь бурлила под строгим, но справедливым руководством Ризли. Он, облаченный в свою неизменную форму, с уверенностью обходил производственные цеха, проверял отчеты и общался с заключенными, выслушивая их нужды и предложения. Слухи о его честности и непредвзятости, о том, что он – самый ответственный и справедливый правитель подводной обители, уже давно поползли по Фонтейну, достигая даже самых верхних эшелонов власти. Его репутация росла. Нёвиллет, верховный судья, не оставил Ризли без внимания и прислал двух ученых-гидротехников, чтобы они помогали ему следить за состоянием таинственного шлюза. Эти двое, аккуратные и сосредоточенные, целыми днями проводили у массивных дверей, записывая показания приборов и делая сложные расчеты. Они докладывали о каждом изменении. Однажды, во время очередного обхода, Ризли обратил внимание на стрелку, показывающую давление воды за шлюзом. Она, едва заметно, начала подниматься вверх, отрываясь от минимальной отметки. Это вызвало у него легкое беспокойство, холодок пробежал по спине, напоминая о словах Сиджвин и древнем пророчестве. Неужели начинается? – пронеслось в голове. Но Меропид требовал постоянного внимания. Уйма текущих дел, споры между заключенными, организация новых производственных линий, проверка поставок — все это оттесняло мысли о шлюзе на второй план. Пророчество казалось далекой и призрачной угрозой, пока более насущные проблемы поглощали все его время и силы. Он не мог позволить себе отвлекаться на то, что казалось пока лишь догадками. Тем не менее, в редкие часы отдыха, когда шум крепости стихал, Ризли погружался в старые, пыльные книги, привезенные из Фонтейна. Он искал любую информацию о пророчестве, о Первозданном море, о древних катастрофах, способных уничтожить Фонтейн. Каждое прочитанное слово лишь подтверждало его опасения и давало пищу для размышлений. Он чувствовал, что должен быть готов к худшему. Его взгляд упал на старые схемы. Он обдумывал план. Если пророчество сбудется, и вода действительно поглотит Фонтейн, то единственным шансом на спасение будет корабль. Ризли решил использовать заброшенное здание с огромными, ржавыми кранами, которое он обнаружил на одном из нижних уровней крепости. Его инженерные знания, полученные из книг, теперь казались бесценными. Здесь, под водой, начать строить,чтоб ни кто не знал будет безопасно, – решил он. Его мысли превращались в четкие чертежи и детальные схемы. Каждая линия, каждый расчет были направлены на создание судна, способного выдержать давление вод Первозданного моря и спасти как можно больше людей. Он представлял себе огромный ковчег, который станет последней надеждой для Фонтейна. Этот проект стал его секретным, но жизненно важным делом. Помимо забот о крепости и таинственном шлюзе, в жизни Ризли появилось нечто, что привносило тепло и уют в его суровые будни. Он подружился с Клориндой, знаменитым дуэлянтом из Мермонии. Эта хладнокровная, но по-своему заботливая женщина, часто спускалась в крепость, преодолевая строгие проверки, чтобы провести вечер в обществе Ризли. Их дружба была неожиданной. Ты выглядишь усталым, Ризли, – говорила Клоринда, потягивая свой любимый чай с бергамотом, – слишком много работаешь. Позволь себе иногда отдохнуть. Крепость не рухнет, если ты проведешь пару часов без бумаг. Ризли лишь усмехался, но принимал ее слова к сведению. Они часами сидели в его кабинете, попивая горячий чай, который так любил Ризли, и вели неторопливые беседы. Они обсуждали все: от последних новостей Фонтейна до философских вопросов о жизни и смерти, о справедливости и долге. Эти вечера были для Ризли оазисом спокойствия и искренности в его беспокойной жизни. Иногда кажется, что в Фонтейне нет ничего по-настоящему чистого, кроме этого чая, – как-то заметил Ризли, глядя на дымящуюся чашку. И, пожалуй, твоей честности, Клоринда. Не преувеличивай, – отмахнулась она, но в ее глазах промелькнула благодарность. Мы все лишь пытаемся выжить в этом странном мире. Но я рада, что наши беседы помогают тебе расслабиться. Ты стал… мягче, что ли. Ризли лишь хмыкнул, его щеки чуть порозовели. Эти вечера с Клориндой были прекрасными, дарили чувство дружбы и понимания, которое так редко встречалось в его новом, одиноком статусе главы Меропида. Они стали неотъемлемой частью его жизни. Однажды, как обычно, Ризли разбирал накопившуюся почту. Он старался делать это хотя бы раз в день, чтобы не утонуть в ворохе бумаг. Среди официальных отчетов и прошений он наткнулся на элегантный конверт из плотной бумаги, украшенный гербом Фонтейна. Его брови поднялись от удивления. Что это еще за письмо? – подумал он. Он недоуменно нахмурился, в его голове проносились сотни вопросов. -Что это? Я вроде не косячил, все отчеты вовремя отправлял? Может, это какое-то новое постановление или проверка? - Он не мог припомнить ничего, что могло бы стать причиной такого официального послания, да еще и такого роскошного. Приглашения из Мермонии всегда означали нечто важное. Медленно, почти нехотя, Ризли вскрыл конверт, чувствуя, как его сердцебиение учащается. Внутри оказался свиток из тонкого пергамента, исписанный каллиграфическим почерком. Это было парадное приглашение в Мермонию на торжественную церемонию вручения звания Герцога. Он пробежал глазами по строкам, пытаясь найти имя получателя. Кому же это? Ответ не заставил себя ждать. Конечно же, ему самому, Ризли! Он просто опешил. Глаза его расширились от изумления, а приглашение выпало из ослабевших пальцев, упав на полированный стол. Он не мог поверить своим глазам, глядя на слова, начертанные на пергаменте. Титул герцога! Ему! Бывшему заключенному, а ныне начальнику подводной крепости. Это казалось абсолютно нереальным, какой-то нелепой шуткой. Не может быть… – прошептал он, едва слышно, его голос был полон недоверия и шока. Он снова и снова перечитывал приглашение, пытаясь убедиться, что ему не мерещится, что это не сон и не чья-то злая шутка. Но герб был подлинным, а подпись — несомненно Верховного Судьи. В этот момент дверь его кабинета распахнулась, и на пороге появилась Сиджвин. Она сразу же заметила его изумленное, застывшее лицо, выражение которого явно говорило о чем-то из ряда вон выходящем. Ее милюзинские ушки вопросительно дернулись. Что такое, Ризли? – спросила она, ее голос был полон искреннего беспокойства, которое всегда проявлялось, когда речь заходила о благополучии Ризли. Ризли, словно в забытьи, машинально поднял упавшее приглашение и, протянув его Сиджвин, произнес, его голос все еще звучал отстраненно. -Вот… меня… приглашают на церемонию вручения титула Герцога. Сиджвин взяла свиток и, пробежав по нему взглядом, издала такой пронзительный визг, что Ризли едва не подпрыгнул на месте. Он поморщился, прижимая ладонь к уху. Блин, зачем же так кричать? – мысленно воскликнул он, глядя на раскрасневшуюся от восторга милюзину. Ее реакция была прямо противоположной его собственной. Ризли! Это просто невероятно! – радовалась Сиджвин, ее хвостик-инфузорчик забавно вибрировал от волнения. Это же восхитительно! Вы заслужили это, вы столько сделали для крепости! Это просто чудесно! Да уж, – пробормотал Ризли, пытаясь скрыть свою неприязнь к подобным мероприятиям. Как я не люблю все эти официальные приемы, кто бы знал… Он тяжело вздохнул, представляя себе толпу, блеск и церемониальные речи. Но игнорировать приглашение он не мог. Этот титул дала сама Архонт Фурина, и это было не просто признание, а скорее повеление. На следующее утро, после бессонной ночи размышлений, Ризли нарядился в свой парадный костюм начальника тюрьмы. Черный мундир, украшенный серебряными застежками, идеально сидел на его широких плечах. Он тщательно повязал аккуратную черную повязку на шее, стремясь максимально скрыть шрамы, которые иногда слишком бросались в глаза. Он хотел выглядеть безупречно. Вместе с Сиджвин, которая светилась от гордости и радости, они выдвинулись из крепости Меропид, поднимаясь на поверхность. Ризли чувствовал странное предвкушение, смешанное с легкой тревогой. Он не знал, чего ожидать от этого дня, но понимал, что он будет знаковым в его жизни. Прибыв в Мермонию, они направились в один из самых роскошных залов торжественных приемов. Там уже было полно народу. Представители знати, высокопоставленные чиновники, влиятельные торговцы – все стояли группами, оживленно переговариваясь и что-то обсуждали, их голоса сливались в гулкий фон. В воздухе витал запах дорогих духов и легкого волнения. Ризли, не желая привлекать к себе излишнего внимания, встал в сторонке, поближе к колонне, наблюдая за происходящим. Он ждал начала церемонии, зная, что, помимо него, предполагалось присвоить титулы еще нескольким выдающимся личностям Фонтейна. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке среди всей этой пышности. Внезапно заиграла торжественная, величественная музыка, и все разговоры разом стихли. Из боковой двери вышел Нёвиллет, его фигура в безупречной мантии судьи выглядела особенно статной и внушительной. Он поприветствовал собравшихся низким, бархатистым голосом и с едва заметной ноткой сожаления извинился, что на этом приеме нет самой Гидро-Архонта Фурины, сославшись на ее занятость. Казалось, он сам не очень-то верил в эту отговорку. Окинув зал своим пронзительным аквамариновым взглядом, Нёвиллет медленно перевел его на Ризли. И в этот момент что-то изменилось. В его глазах проскользнуло тепло, а затем и восхищение, которое Ризли не мог не заметить. Да, Ризли выглядел просто сногсшибательно. Его парадный костюм сидел на нем идеально, подчеркивая каждый мускул, каждую черту его накаченного, красивого молодого тела. Его присутствие словно излучало некую первобытную силу. В сторонке, две молодые девушки, едва сдерживая смех, перешептывались, бросая игривые взгляды в сторону Ризли. Они явно обсуждали его внешность, и их хихиканье было довольно громким. Нёвиллет, естественно, это заметил. Он сначала странно посмотрел на них, его взгляд был холоден и осуждающ, а затем снова перевел его на Ризли. И в этот момент Ризли показалось, что Судья посмотрел на него так, будто заявил на него какие-то личные права. Как будто он был его собственностью. Ризли стало не по себе. Он поежился, чувствуя себя пойманным в ловушку чужого, слишком проницательного взгляда. Внутренне он молил про себя, чтобы все это быстрее закончилось, и он мог вернуться в свою подводную крепость, где царили понятные правила и не было таких странных, напряженных взглядов. Ему было невыносимо под этим пристальным вниманием. - Скорее бы домой, – прошептал он себе под нос. Через некоторое время, после того как несколько кандидатов получили свои титулы, торжественно прозвучало имя Ризли. Его сердце екнуло. Он величественно двинулся к Нёвиллету, который стоял на небольшой возвышенности. Ризли преклонил одно колено, как того требовал этикет, и поднял голову, его взгляд встретился с взглядом Судьи. Нёвиллет тоже не отрывал глаз от Ризли, и, произнося свою речь, смотрел прямо на него. Его глаза, глубокие, как океан, просто прожигали необъяснимое чувство, которое неожиданно отозвалось в паху Ризли, вызывая странное, смущающее тепло. Слова Нёвиллета о заслугах и справедливости доходили до него словно сквозь туман, все его внимание было приковано к этому пронзительному взгляду, который, казалось, видел его насквозь. Это было не просто признание, это было нечто гораздо более интимное. Нёвиллет торжественно прикрепил к мундиру Ризли красивый символ его нового величия и звания – Герцог. Золотой знак, искусно выполненный, сверкнул на черном фоне. Ризли кивнул в знак благодарности и, приподнявшись, пожал руку Нёвиллету. Но Судья не сразу ее отпустил. Он зажал руку Ризли в своей, его пальцы слегка сжали запястье, и смотрел на Ризли как-то не так. Как-то по-своему, совершенно не по-деловому. Это был взгляд, полный чего-то большего, чем просто уважение. Ризли, чувствуя нарастающее смущение и пытаясь скрыть легкую дрожь, аккуратно вынул свою руку из руки Нёвиллета. Он отошел в сторону, стараясь выглядеть невозмутимым, но внутри него бушевала целая буря эмоций. Его щеки горели, а сердце бешено колотилось. Что это было? Что означал этот взгляд, это прикосновение? Он попытался унять это странное, необъяснимое смятение, которое так сильно выбило его из колеи. Через некоторое время, когда официальная часть церемонии подошла к концу, и начался менее формальный прием, Ризли, воспользовавшись суматохой, все-таки смог по-тихому покинуть это мероприятие. Он поспешил к лифту, ведущему в глубины, с нетерпением ожидая возможности спуститься к себе, в привычную и понятную атмосферу Меропида. Зайдя в кабинет, он первым делом аккуратно повесил свое парадное пальто на вешалку. Теперь на нем красовался знак его нового, высокопоставленного лица – Герцог! Да вот этого я вообще не мог ожидать! – пробормотал Ризли, глядя на блестящий символ. Он рухнул в свое любимое кресло, устало вытянув ноги. Налив себе горячего чаю, он начал пить его, и почему-то его мысли снова, против его воли, потекли к Нёвиллету. Черт, опять он в моей башке! – злился Ризли, чувствуя себя неловко из-за этих навязчивых мыслей. Он допил чай, его разум был переполнен образами Судьи. Поднявшись в спальню, он лег на кровать, но и там покоя не было. Образ Нёвиллета вновь всплыл перед глазами. Какой он без одежды – эта мысль заставила его смутиться. Да дожил… – мысленно пытался пристыдить себя Ризли. Это было не просто влечение к мужчине. Это было влечение к Верховному Судье. К тому же, что-то в глубине души подсказывало ему, что Нёвиллет – это не просто Судья, а тот самый загадочный и никому неизвестный Гидро-дракон, о котором шептались, но никто его не видел и не знал. Вся картина начала складываться, и от этого становилось еще более неловко, но и возбуждающе. Постепенно, погружаясь в водоворот этих новых, смущающих мыслей, Ризли уснул, надеясь, что утро принесет ясность.

***

Утро в подводной крепости Меропид началось, как и всегда, с привычной рутины. Ризли, облаченный в свою новую, но уже ставшую неотъемлемой частью его образа, форму начальника, приступил к ежедневным планеркам, обходам производственных цехов и изучению кип отчетов. Каждый его шаг, каждое движение было отточено до совершенства, выдавая в нем прирожденного лидера, несмотря на его недавнее прошлое заключенного. Он чувствовал, как этот новый титул, Герцог, еще не до конца осел в его сознании, словно дорогой, но непривычный костюм, который приходилось носить с достоинством. Мои поздравления, господин Герцог! – раздавалось со всех сторон. Заключенные, рабочие, даже старые охранники – все обращались к нему с этим новым, непривычным титулом, их голоса были полны искреннего уважения и немного подобострастия. Ризли лишь величественно кивал, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, и глухо благодарил каждого, кто подходил к нему. Внутри он все еще ощущал некий диссонанс, будто это звание принадлежало кому-то другому, а он был лишь временным хранителем. Работа оставалась его главным приоритетом, неизменной опорой в этом переменчивом мире. Титул лишь добавлял веса его обязанностям. Он продолжал работать в обычном режиме, словно никакого торжественного присвоения и не было, будто это всего лишь очередной пункт в его бесконечном списке дел. Отчеты по производству, планы по модернизации цехов, новые правила для бойцовского ринга – все требовало его пристального внимания. Мысли о Нёвиллете, о его пронзительном взгляде и странном, почти интимном прикосновении к запястью, на время отступили на второй план, вытесненные насущными проблемами Меропида. Но они не исчезли полностью, лишь затаились где-то на периферии сознания, готовые вновь всплыть в любой момент. После обеда, чтобы сбросить накопившееся напряжение и дать выход своей внутренней энергии, Ризли направился на ринг. Он провел несколько интенсивных спаррингов с самыми опытными бойцами крепости, ощущая, как мышцы наливаются приятной тяжестью, а ум очищается от лишних мыслей. В каждом движении, каждом ударе он выплескивал остатки вчерашнего смущения и сегодняшней неуверенности, погружаясь в знакомый ритм боя. Пот стекал по его телу, смывая дневные заботы, но странное чувство тревоги, смешанное с ожиданием, все еще таилось внутри. Герцог, ваши удары сегодня особенно точны! – крикнул один из противников, отступая после мощного апперкота. Ризли лишь хмыкнул, вытирая пот со лба. Ему нравилась эта физическая разрядка, она позволяла ему чувствовать себя живым, настоящим. После тренировки, освежившись и переодевшись, он снова вернулся в свой кабинет. Ожидали новые отчеты, требующие его подписи, проекты, над которыми он работал в свободное время, и, конечно же, его секретное детище – схема постройки того самого корабля, который должен был стать спасением для Фонтейна, если пророчество сбудется. Он раскладывал чертежи, тщательно выверяя каждую деталь, каждый узел, представляя себе его мощные очертания. Это был его личный, скрытый от всех мир, где он мог быть не только Герцогом, но и инженером, изобретателем, спасителем. Уже сгущалась глубокая, непроглядная ночь, окутывая крепость Меропид плотным покрывалом. Время текло незаметно, поглощая Ризли в водовороте мыслей и расчетов. Он чертил, пересчитывал, сверялся с архивными данными, забыв обо всем на свете, кроме своего грандиозного проекта. Часы на стене показывали уже глубокую ночь, когда привычную тишину кабинета нарушил едва слышный скрип. Дверь, которую он, как обычно, оставлял незапертой, медленно отворилась, и кто-то вошел. Ризли моментально напрягся. Он не мог понять, кто это. Только Сиджвин позволяла себе такую вольность, заходя без стука, зная, что Герцог никогда не сердится на нее. Но это не мог быть ее легкий, привычный шаг. Медленно, стараясь не выдать своего удивления, Ризли поднялся из-за стола и подошел к перилам второго уровня, с которого открывался вид на вход в кабинет. Он наклонился, чтобы рассмотреть незваного гостя, и в этот момент его сердце пропустило удар. Его глаза расширились от изумления, а дыхание перехватило. На него, подняв голову, смотрел сам Нёвиллет. Верховный Судья Фонтейна, в своей безупречной мантии, стоял посреди его кабинета посреди ночи, словно призрак из его недавних, смущающих снов. Ризли не мог поверить своим глазам, его мозг лихорадочно пытался найти объяснение этому немыслимому визиту. Он усмехнулся, стараясь скрыть свое изумление за маской привычной иронии, которая всегда помогала ему в непростых ситуациях. Какими судьбами, – произнес Ризли, в его голосе проскользнул легкий сарказм, – не поздновато ли для официального визита, ваша честь? Или вы потеряли чувство времени, погрузившись в дела Палаты Правосудия? Он старался держаться как можно непринужденнее, но внутри все сжималось от предвкушения и необъяснимого волнения. Он не знал, чего ожидать от этого человека, который вызывал в нем столько противоречивых чувств. Нёвиллет ничего не ответил. Он молча начал подниматься по винтовой лестнице, ведущей на второй уровень кабинета, не отрывая взгляда от Ризли. Его аквамариновые глаза, глубокие и проницательные, словно гипнотизировали Ризли, не давая ему отвести взор. Каждый шаг Судьи был размеренным и уверенным, каждый вздох ощущался в сгущающемся воздухе. Это было больше, чем просто визит, это было вторжение. Когда Нёвиллет поднялся и почти вплотную встал перед Ризли, он наконец нарушил молчание, его голос был мягким, но твердым, как течение подводной реки. Уважаемый Герцог, – произнес Нёвиллет, и это звание, произнесенное его устами, прозвучало совершенно по-особому, – вы так вчера спешно покинули нас, что я не поздравил Вас лично с назначением. Его взгляд по-прежнему был прикован к Ризли, но затем, едва заметно, переместился на его губы, задерживаясь на них на мгновение дольше, чем того требовал обычный этикет. Это был взгляд, который не предвещал ничего официального. Сердце Ризли замерло в груди. Он застыл на месте, словно пойманный в ловушку, его мысли метались, пытаясь понять значение этого взгляда, этого визита, этого момента. Он чувствовал, как по его коже пробегают мурашки, а легкие отказываются наполняться воздухом. Он попытался собраться, найти в себе силы, чтобы ответить с присущей ему невозмутимостью, но слова застревали в горле. Вы могли бы сделать это при нашей следующей встрече в вашем офисе, ваша честь, – прошептал Ризли едва слышно, его голос был хриплым, совсем не таким, каким он привык его слышать. Он чувствовал себя обнаженным под этим пристальным, изучающим взглядом, который словно проникал в самую суть его души, обнажая все его скрытые желания и смятение. Нёвиллет слегка наклонил голову, уголки его губ тронула едва заметная улыбка, которая, казалось, лишь усиливала его загадочность. -Я мог бы, – ответил он таким же мягким, но в то же время обволакивающим тоном, который заставил Ризли почувствовать, как дрожь пробегает по его телу. - Но я хотел сделать это лично и именно сегодня, сейчас. - Его слова зависли в воздухе, словно невысказанное обещание, наполняя пространство между ними наэлектризованным напряжением. Воздух вокруг них словно сгустился, стал плотным и тяжелым, наполненным невысказанными желаниями и страстью, которую оба так отчаянно пытались скрыть. Ризли инстинктивно облизнул губы — нервная привычка, которую он не мог контролировать, особенно когда волновался. Этот простой жест не остался незамеченным. Уголки губ Нёвиллета, все еще изогнутые в легкой улыбке, дрогнули. Он медленно протянул руку, и Ризли почувствовал, как его сердцебиение усиливается, предчувствуя прикосновение. Нёвиллет нежно положил ладонь на плечо Ризли, его пальцы слегка сжали ткань мундира, и затем плавно, почти незаметно, притянул его ближе. Их тела почти соприкоснулись, между ними оставалось лишь минимальное пространство, наполненное жаром их дыхания. Ризли ощутил, как его пах предательски наливается жаром, и в голове проскользнула дерзкая мысль: Кажется, не только у меня…. Он поймал себя на мысли, что ему приятно ощущать тепло тела Нёвиллета, его присутствие, его запах. Он уже не понимал, сопротивлялся ли он еще или был полностью сломлен этим пронизывающим и, на удивление, мягким взглядом Верховного Судьи. Их губы встретились в поцелуе, который начался нежно, почти нерешительно, как будто Нёвиллет прощупывал почву, давая Ризли время для отказа, если тот того пожелает. У Ризли перехватило дыхание, но он не отстранился, его тело, словно по своей воле, подалось вперед, отвечая на это неожиданное и желанное прикосновение. Ободренный отсутствием сопротивления, Нёвиллет углубил поцелуй, обвив руками шею Ризли, чтобы притянуть его еще ближе, почти полностью лишая его возможности дышать. Руки Ризли, словно в забытьи, легли на бедра Нёвиллета, крепко сжав их, и он ответил на поцелуй с таким же пылом, с такой же отчаянной жаждой, которую он так долго подавлял. Их языки сплелись в страстном танце, от которого у обоих перехватило дыхание, и мир вокруг них растворился, оставив только их двоих в этом вихре чувств. Поцелуй становился все более страстным, их тела прижимались друг к другу, не оставляя и малейшего зазора. Руки Нёвиллета блуждали по спине Ризли, притягивая его невероятно близко, в то время как пальцы Ризли впивались в бока Нёвиллета, отчаянно желая большего, желая слить их воедино. Они оторвались друг от друга только для того, чтобы глотнуть воздуха, их грудь тяжело вздымалась, прежде чем снова погрузиться друг в друга, их губы слились в страстном порыве, который ни один из них уже не мог отрицать. Чувства захлестнули их, смывая все барьеры, все условности, все мысли о статусе и положении. Отведи меня в свою спальню, – прошептал Нёвиллет ему в кожу, его дыхание было горячим и тяжелым, обжигая шею Ризли и вызывая еще большую волну мурашек. Слова были произнесены так тихо, почти интимно, что Ризли едва различил их сквозь стук собственного сердца. Ризли, уже ничего не соображая, ведомый одним лишь инстинктом и невыносимым желанием, повел Нёвиллета в спальню. Он почти бежал, словно боялся, что если замедлится, то это наваждение исчезнет. Едва они оказались внутри, как их губы вновь слились в поцелуе, и они, не сговариваясь, начали срывать друг с друга одежду, их руки лихорадочно скользили по телам. У Ризли просто снесло башку от осознания того, что такой величественный, строгий и непроницаемый Судья сейчас находится в его объятиях, его тело податливо, а из уст вырываются нежные, страстные стоны от каждого прикосновения. Он уже не мог себя контролировать, отдаваясь на волю инстинктов, шептал слова дерзости и нежности на ухо Нёвиллету, от чего тот покрывался красными пятнами, но еще ближе притягивал Ризли к себе, требуя большего, отвечая на каждый жест с не меньшим пылом. На тумбочке Ризли всегда лежала смазка. Иногда он баловался сам с собой, это был необходимый способ снять напряжение и дать разрядку своему телу. Он потянулся за ней, не прекращая ласкать уже извивающегося под ним Нёвиллета. Плеснул себе на пальцы, ощущая прохладную, гелевую текстуру, и приложил их ко входу. Нёвиллет замер, но затем чуть приподнял таз, словно приглашая, облегчая проникновение. Ризли выдохнул сквозь зубы, его голос был полон одновременно возбуждения и благоговения. Что ты со мной делаешь, господин Судья? – прошептал он, едва касаясь губами шеи Нёвиллета. На что тот, извиваясь под ним, простонал: – Пожалуйста… Ризли наклонился, чтобы снова поцеловать Нёвиллета, и одновременно начал входить внутрь. Сначала один палец, затем второй, ощущая податливость и мягкость. Когда третий палец заходил почти со звуком хлюпанья, Ризли вытащил их и, сфокусировавшись, направил свой возбужденный член ко входу. Он начал потихоньку проталкивать, внимательно наблюдая за реакцией Нёвиллета, боясь причинить боль, но не в силах остановиться. Нёвиллет закрыл глаза, выгнулся дугой и, простонав, прошипел, его голос был полон нетерпения и мольбы: – Ризли, я не девочка, войди в меня. И Ризли, словно по команде, вошел одним мощным толчком. Оба издали протяжный, глубокий стон удовольствия, который, казалось, эхом отдался в стенах комнаты. Ризли замер, давая Нёвиллету привыкнуть к наполнению, ощущая каждую клеточку его тела, обхватившую его. Затем, не в силах сдерживаться дольше, он начал двигаться, его толчки были глубокими и размеренными, ведь под ним находилось такое чудо необыкновенной красоты, что он боялся быстро кончить. Чтобы продлить,а может наоборот ускорить наслаждение, он взял член Нёвиллета в руку и ускорил толчки в такт, поглаживая его, доводя их обоих до грани. Вскоре их накрыла кульминация, от которой у обоих зазвенело в ушах и потемнело в глазах. Они так закричали в один голос, что если бы не улучшенная изоляция в кабинете уже ныне Герцога Ризли, вся крепость узнала бы о страстях, происходящих в спальне их нового начальника. Потные, обессиленные, но невероятно удовлетворенные, они лежали на постели, их тела были переплетены, и молча смотрели друг на друга. Слова были не нужны. Они понимали, что теперь их отношения примут совершенно другую стадию восприятия, что прежних границ больше нет. Но им, как сильным личностям, это нисколько не помешает так же принимать и решать дела государственной важности, защищать Фонтейн, руководить крепостью. Им не нужны были ни объяснения, ни лишние слова, лишь это глубокое, молчаливое понимание между двумя душами, которые наконец нашли друг друга. Утром, едва забрезжил рассвет, Нёвиллет тихо покинул кабинет Герцога. У двери он наклонился и нежно поцеловал Ризли, его губы едва коснулись губ, словно обещая нечто большее. - Надеюсь на еще такую скорую встречу, – прошептал он, – и, может быть, даже не одну. В его аквамариновых глазах читалось нескрываемое желание. Ризли, отвечая на его поцелуй с не меньшей нежностью, улыбнулся. Я не против, – ответил он, его голос был хриплым после бурной ночи, но наполненным небывалым счастьем. День начался совсем по-другому. Совсем по-другому. На его губах играла улыбка, а сердце пело. Он был счастлив, по-настоящему, искренне счастлив. Эта непривычная легкость сопровождала его на протяжении всего дня, раскрашивая рутинные дела новыми красками. Нёвиллет, придя в свой кабинет в Палате Правосудия, закрыл глаза. Он осознал, что этот Ризли, что сейчас рядом с ним, — не тот его погибший Ризли из прошлого, хотя его черты были поразительно похожи. Этот Ризли был лучше, намного привлекательнее, сильнее, и самое главное – их чувства были взаимны. Он тихо улыбнулся, и в его голосе прозвучала нотка удовлетворения и почти собственничества: – Да, и я его заполучил. Он теперь мой.