В отражении алого хрусталя

flightless bird, american mouth – iron&wine

Свет погашен. Плотные шторы завешены и не дают любопытным огням шумного Сеула пробраться в тишину квартиры. В каждой комнате пусто, темно и тихо, лишь негромкий звук воды в ванной даёт знать, что кто-то здесь есть, и высокий торшер в гостиной, что разливает по стенам и махровому ковру тёплый искрящийся свет. Он протягивается тусклой дорожкой в кухню, где так же тихо, но уже не так пусто. Тэхён молчаливо и недвижимо сидит на высоком стуле за барной стойкой. В его руке — бокал на тонкой ножке, наполненный рубиновым вином. Он делает небольшой глоток, и суховатая сладость винограда растекается по языку, оставляя после себя лёгкое, приятное жжение. Тэхён прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Тишина, вино и… ожидание. — Пить в одиночестве — первый признак алкоголизма, ты знал? – разносится над ухом такой же пряный, как вино, шёпот, и чужие, но до безумия родные руки ложатся на плечи. — Завидуешь? – также тихо отвечает и щекой ластится к коже ладони на своём плече. – Ожидание тебя из душа оказалось более тягостным, чем месячное из армии, Гук, – посмеиваясь говорит, – так что не осуждаем, развлекаюсь как могу. — Понял, – шепчет Чонгук, касаясь губами мочки уха. – Больше никаких ванн в одиночестве. Пальцы на плечах сжимаются немного сильнее, и мужчина поворачивается. Его взгляд встречается с глазами Чонгука – глубокими, тёмными, словно ночное небо, усеянное звёздами. Взгляд Тэхёна скользит по лицу, ниже, к шее, ключицам и ниже. Губы, только что касавшиеся его уха, теперь растягиваются в улыбке, игривой и в то же время нежной. — Украл мою секси-футболку, – констатирует Тэхён. – Тебе идёт, – добавляет он с ухмылкой. — Хотел посмотреть, стану ли я таким же Аполлоном в ней, как один бессовестный соблазнитель сегодня в эфире. — О ужас, неужели я кого-то посмел соблазнить? – притворно вопросительно говорит Ким. — Проверишь сегодня ночью, – Чонгук уводит блестящий озорством взгляд и тянет руку к бокалу. — Хочешь? — Тэхён поднимает бокал, делает глоток, и рубиновый отблеск скользит по тонкому стеклу, отражаясь в тёмных глазах напротив. — Спрашиваешь ещё… Ты лучшая реклама пьянства. Тэхён смеётся, берёт второй бокал, заранее поставленный на стойку, и наливает чуть меньше половины. Вновь разворачивается к парню, и тот тут же придвигается ближе, вставая между его ног вплотную. Тёплые, цепкие, чуть шершавые от нелёгкой работы в армии пальцы касаются чужого подбородка, приподнимают его и заставляют пить из собственных рук. Прохладное стекло касается губ, и тонкая красная струйка скатывается по шее, оставляя за собой влажный след. — Не проливай, — голос звучит почти ласково, но в нём слышится сталь. Губы смыкаются вокруг края бокала, и сладко-терпкий вкус гранатового вина заполняет рот. Взгляд снизу вверх — тёмные глаза наблюдают, как дёргается кадык, как веки дрожат от нахлынувшего тепла. — Вкусно? — спрашивает, и пальцы слегка проводят по челюсти, оставляя за собой мурашки. Ответа не нужно. Всё и так ясно по расширенным зрачкам, по учащённому дыханию, по тому, как тело само тянется к источнику этого странного, опьяняющего контроля. Младший, как всегда, заводится с полуоборота. — Как же тебе это нравится… — шепчут губы где-то рядом с ухом. — Айщ, – выдыхает Чон, когда бокал пустеет, и чуть отстраняется, – не соблазняй меня. Давай потанцуем, — просит, и в голосе его столько домашнего, их драгоценного семейного уюта, что даже не нужно отвечать. Чонгук тянется к телефону, включает музыку, и из динамика начинает литься мелодия — нежная, текучая, словно само вино, что они пьют. Фортепиано переплетается с тихим голосом скрипки, и мужчина позволяет себе быть ведомым, позволяет рукам обвить свою талию, а губам — снова найти путь к его уху. — Я скучал, — шёпот, что звучит как неслыханное ранее признание, хотя это и не так. — Знаю. Они двигаются медленно, почти не отрываясь друг от друга. Ноги путаются в махровом ковре, но это неважно — важно лишь то, как тепло становится в груди, как биение сердца под ладонью кажется громче любой музыки. — Ещё вина? — спрашивает он, но даже не дожидается ответа, прежде чем губы находят чужие, а пальцы в его волосах слегка сжимаются. — Позже. И правда — зачем вино, когда можно напиться этим моментом, этим тихим, смеющимся шёпотом, этими прикосновениями, которые пронзили каждую клеточку его кожи, оставляя после себя трепетное, сладкое жжение? Вино — грубая имитация чувства, бледная копия настоящего наслаждения. Они танцуют, пока музыка не растворяется в нежном шелесте ночи, пока темнота за окном не становится глубже, а тени на стенах — длиннее и таинственнее, словно сплетённые из самой ночи. И даже когда звуки окончательно затихают, оставляя после себя лишь эхо в пустоте, они всё ещё качаются в такт невидимой мелодии, сплетённой из их сердечных ритмов, мелодии, которую слышат только они двое, словно скрытый секрет, связывающий их души. — Я скучал, как сумасшедший, — шепчет Тэхён, чьё дыхание уже стало ровным. — Я сильнее. — Ни за что не поверю. Тихий смех разносится по квартире, заполняя пустоту теплом и нежностью. Оба всё понимают, без слов, без объяснений. Они задыхались друг без друга, тосковали, существовали лишь ради этого момента, этого единения, этой абсолютной близости. Вот они, стоят на их кухне, в объятиях полумрака, и это — их истинное счастье. Здесь тепло, как в летний вечер на берегу моря, темно и уютно, как в самой сердцевине уютного гнезда. Здесь не нужны ни слова, ни вино, ни даже музыка. Только они. Их дыхание переплетается, как нити в сложном узоре, создавая единую, гармоничную мелодию. — Поехали на Чеджу, – внезапно предлагает. – Только ты, я и море. — Куда пожелаете, мой Господин, – прямо в губы. – За вами — хоть в адскую бездну. Главное — вместе. За окном медленно, неторопливо тает ночь, уступая место рассвету, рассыпающемуся алмазной пылью на горизонте. Но им нет дела до рассвета. Ведь их мир – это тёплое дыхание на щеке, это сплетение пальцев, как будто две реки сливаются в единое русло, это обещание, витающее в воздухе, которое не нужно произносить вслух. «Вместе». И когда утро окончательно разольётся по комнате золотым светом, они всё ещё будут там — два сердца, бьющиеся в унисон. Потому что их танец никогда не закончится. Впереди — бесконечное множество неспетых песен, множество моментов, которые они будут делить, целовать, помнить и любить. Их танец будет вечным.