«Семейная композиция - Козыревы.»

      Стёпа родился ночью. Это Валера очень хорошо запомнил, потому что после смены бежал по улицам Москвы, которые с трудом освещали почти сдохшие фонарные столбы. А ещё шёл дождь и изредка угрожающими рычаниями, и кремовыми искрами била молния. Ветер вылизывал мокрые щёки и прилипшие к лицу кудрявые прядки. Всё нарочито гнало тогда ещё молодого - грёбанные двадцать четыре года - следователя в тёплую и тихую квартирку, но тот всё равно галопом по лужам нёсся в родильный дом где-то за три километра от отделения. На сердце лежало чувство вины за то, что не получилось на родах присутствовать и свою Лизоньку, тогда ещё самую любимую женщину на свете, за ручку держать, успокаивать и хоть как-то там да помочь.       Помнится ещё, как горло покалывало из-за отдышки и голова кругом шла, когда он наконец-то оказался в тёмном помещении больнички. Только собственное дыхание и сердце эхом разносились по молчаливым коридорам бледных цветов. И недовольная рожа дежурной перед глазами восседала. Уж очень сильно она не хотела пускать молодого отца. Правда, Козыреву всё равно удалось проскочить через главную дверь, что-то там наболтав и миленько поулыбавшись. А та ему вслед ругательствами обсыпала и грузно на свой стульчик опустилась, приговаривая про то, какие же беспечные отцы нынче пошли. Посреди ночи к малышам, да ещё и в таком виде потрёпанном и размокшем, хоть бы принарядился. А Валерка времени терять не хотел ещё на эти переодевания, да и позже его бы точно не пустили в роддом вообще. Мягкий запах свежего белья, сладкая молочная нотка и глухой плач где-то за стенами волновали душу перед предстоящей встречей, пока он шёл к дверным стёклам со списками фамилий, пытаясь выискать свою собственную, но уже с другим именем и своим в качестве отчества. Глаза бегали по мелкому почерку и, через пять таких бумажек, тормознули на заветной «К».

«Козырев Степан Валерьевич - 7 мая 1973г.»

В этот момент сердце пару ударов пропустило и, казалось, дышать уже не нужно было вообще. И в груди тепло разлилось, которое задавило всю былую усталость. Осталось только предвкушение. Валерий поспешил в палату ту зайти, осторожно огибая дверь, которую решил настежь не раскрывать, чтобы не было скрипа. Уже третий час ночи, деткам давно пора спать. Не хотелось бы рушить их сладкий сон и потом получать за это по шапке от той же дежурной. Видно было, что рука у неё тяжёлая. Перед очами предстало пять кроваток, в каждой из них по маленькой жизни. Хотелось найти свою, родную. Поэтому понадобилось каждый кожаный квадратик формата четыре на четыре разглядывать. Одна дурацкая лампочка в центре освещала не так хорошо, как хотелось бы, поэтому и пришлось знатно напрячься, чтобы хоть что-то вычитать на тёмной поверхности. Примечательно ещё то, что пишут чернилами тёмного цвета. Это неплохо так затрудняет процесс поиска, но всё же удаётся разглядеть свою фамилию на мелкой кожанке. В носу, как и в глазах, неприятно защипело, а потом и влага подступила. Но ведь от счастья, поэтому ничего страшного в этом не было. Пальцы вцепились в края люльки, а сам Валерка осторожно опустился ниже, разглядывая малюсенькое личико перед собой. Волосы тёмно-русые, одуванчиком уже растрепались. А зенки, как у Лизки, зелёные такие, на изумруды похожи. Или свежую траву в лесу. Ещё пухлые щёки-булочки и губки бантиком. Даже не верилось, что это маленькая часть тебя сейчас вот так вот лежит и лупит глупым взглядом куда-то, кажется, совсем не понимая, что он вообще существует. Так необычно и странно. Козырев на свои обе поднялся, рукава формы засучил и осторожно протянул свои подрагивающие руки к кроватке. Страшно, волнительно и так приятно. Этот момент уж точно навсегда запомнится. Момент, когда он впервые взял своего сына, Степана, на руки. Когда слёзы сами по себе потекли по блестящим после дождя щекам. Когда кончик носа ткнулся в мягкие волосы и с губ сорвался тихий шёпот:

«Я люблю тебя, сынок.»

Ретироваться пришлось уже совсем скоро. Всё таки, эта злая санитарка потопала искать нелегального гостя, дабы потом не получать уже от начальства, мол, пускаете кого попало, лучше тогда уж сами нахуй пойдите. Тут самое ценное у страны хранится - это будущее. И у Валерки тоже тут будущее лежит. И он клянётся, что за него отдаст всё на свете. Даже свою жизнь.       Правда, знал бы он, через что придётся будет пройти и сколько всего пережить... Жизнь никогда не была легка и благосклонна к нему. Всегда подкидывала какого-то дерьма, которое обязательно повернётся боком к Козыреву и усугубит всё в несколько раз.       Козырев Евграф Вениаминович, родной отец Валерия, был довольно строгим и холодным человеком, который знал только армейское воспитание и в нём же растил сына, пытаясь сделать из него железного человека, совсем наплевав на детские потребности. И вот именно таким человеком Валера пообещал себе не быть. Такая уж ненависть зародилась и зарылась глубоко в нутро, обиженный внутренний ребёнок, которому нужно было совсем другое и совсем немножко...       Два дня прошло почти незаметно. Работа крутила часы так быстро, что даже ничего успевать не получалось. Вся бумажная работа и нередкие выезды утомляли достаточно, чтобы заснуть на ровном месте и пропустить немаловажные моменты: выписка, поздравления, фотосессия и поездка домой. Валера не собирался оставаться в стороне. Ну и ему бабуля родная пригрозила, что голову открутит, если он на Лизу все заботы о ребёнке скинет. Это ведь их ребёнок, их маленькая семья и оберегать её они тоже должны вместе. Поэтому ночные подъёмы из-за детского плача в четвёртый час стали ещё одной обыденностью для Козыревых на следующие восемь месяцев.       – Лиз, твой сын плачет... – бубнил уставший следователь, покрепче жену за талию обнимая и носом в её плечо тыкаясь.       – Сегодня ночью он твой сын... – в ответ шептала она, зарываясь лицом в подушку. Дурацкая договорённость. Но ладно. Свой родительский долг нужно выполнять, как на посту в отделении. Перед уходом Валера смазанно чмокал Лизу в щёку, на её голые плечи натягивал одеяло и потом уже поднимался со скрипучего матраса, шлёпая босыми ногами до детской комнаты. Предусмотрели всё заранее и отдельную комнату обустроили, чем, кстати говоря, облегчили жизнь и себе. Дверь слегка скрипит, как и прохладные половицы под ногами, а потом щёлкает настольная лампа. Правда, хныканье со стороны люльки это никак не успокаивает, поэтому Козырев тянет руки к ревущему комочку на постельке.       – Тише-тише-тише, ну ты чего? – он аккуратно жмёт к себе младенца, слегка покачиваясь в стороны и касаясь губами тёплой щёчки, – Стёп, ну всё, не плачь...       Лиза кормила его всего полчаса назад, да и пелёнки ещё были чистыми. Значит, просто не может уснуть? На памяти не было ни одной колыбельной, совсем не запомнились они, а делать что-то нужно.       Перехватив маленького Стёпушку так, чтобы его голова лежала на сгибе собственного локтя, Валера голову чуть-чуть опустил, разглядывая блестящее от света лампы личико.       – В небе блещут звезды золотые... – он не умел петь, да и не любил особо, хотя голос был что надо. Просто, сейчас совсем не знал, что делать, – Но ярче звезд очей твоих краса-а.       И ведь помогло. Детские всхлипы после второй строчки затихли, что не могло не радовать. На губах даже улыбка растянулась уставшая.       – Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза-а... – и вправду. Теперь природный цвет свежести и молодости для Валерия имел особое значение, – Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза-а... Маленькие веки опустились на такие же очи и вальяжно поднялись снова. Козырев с тумбочки соску-пустышку взял и сунул её Стёпке в рот, дабы ускорить процесс и побыстрее убаюкать его.       – В небе блещут звезды золотые. – сказать честно, руки прилично затекли, несмотря на то, что вес у малыша был почти ничего. Валерка просто ещё не привык правильно его держать без вреда для себя, сколько бы Лизка не мучилась с объяснениями, – Но ярче звезд очей твоих краса-а...       Кстати о Лизе. Она уже тихонько выползла из под одеяла и к двери прошла, закутываясь в свой махровый халатик. На косяк плечом опирается, складывает руки на груди и за этой нежной картиной наблюдает, кажется, оказываясь явно поражённой в самое сердце и голосом своего мужа, и тем, что сейчас лицезрела.       – Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза-а... – Козырев ласково коснулся губами малюсенького лба, оставляя там еле ощутимый поцелуй, после чего вновь голову поднял, замечая, что Стёпка глаза свои наконец-то прикрыл, пустышку посасывая, – Только у любимой могут быть такие необыкновенные гла-аза...       Теперь в комнате стало тихо. Валерий осторожно опустил младенца в люльку, медленно убирая от него руки и поправляя пелёнку под ним. Потом на корточки присел, придерживаясь за край и разглядывая уснувшего Степана.       – Я люблю тебя, сынок...– шепчет он, глазами поблёскивая.       – И он тебя любит, Валер. Очень сильно любит... – наконец подаёт голос Козырева, медленно к тому со спины подходя и руку на плечо ему укладывая, этим самым заставив его невольно дёрнуться от неожиданности. Она тихо хихикает следом, – И я тебя люблю.       Естественно, такие слова не могли остаться проигнорироваными. Валерка улыбается чуть шире, потом поднимается и Лизу за поясницу обнимает, теперь уже её в лоб чмокая.       – Пойдём спать...