«Семейная композиция - Козыревы.»

      Стёпа, когда повзрослел немного, мальчиком бесстрашным стал. Ну, почти.       Его не пугали злые собаки на улице, большие дяди с мрачным видом и червячки с пауками. Он перестал бояться острых иголок в больницах, врачей в бледных халатах и марлевых повязках, дурацких драк на улице. Иногда нагоняли паники мамины угрозы, случайные документы с папиной работы, потому что там были страшные чёрно-белые фотографии, на которых ничего не было понятно, но выглядели они жутко, и ночи, когда папа не приходил домой. А если и приходил, то весь какой-то растрёпанный и побитый, в красном весь испачканный. Тогда ещё мама много суетилась и почти плакала, пока ругалась на уставшего папу, который просто обнимал её и молчал. Стёпу он обычно целовал в лоб, гладил по мягким волосам и отправлял в комнату, не забывая шёпотом бросить вслед нежное:

«Я люблю тебя, сынок.»

На утро всё становилось как обычно. Только на папе было много бинтов и глаза выглядели печальными. А у мамы они опухшими и красными. Но всё проходило и снова шло своим чередом, поэтому, в детской ветренной голове такие события особо не задерживались, хотя и было очень неспокойно.       Самым большим ужасом для Стёпушки были гроза и гром в поздние ночи. Терпеть он их не мог и со страху от каждого удара молнии шугался. Долго не засыпал, прячась в одеяле или под боком у Валеры, или Лизы. Тогда ещё частенько выключалось электричество и сидеть приходилось при свечах, как в ужастиках. А иногда и вовсе в кромешной тьме, которую порой разрушали те же яркие вспышки за окном. Грозное рычание после особенно больших и блестящих гроз заставляло содрогаться похлеще, чем от неожиданной боли от иголки шприца. Степану приходилось закрывать свои ушки ладошками и плотно-плотно прижимать их к себе, чтобы не слышать страшные раскаты грома за закрытыми окнами.       И вот именно так семья Козыревых нередко проводили подобные ночи. Особенно летом, на даче у бабушки, мамы Лизы, когда спрятаться от этого страха можно было только сидя на диване у папы под боком, боязливо в него вжимаясь и кутаясь в колючий плед, потому что на природе с наступлением темноты, да ещё и в дождь, всегда было холодно. Иногда даже печку растапливать приходилось. Пламя приятно трещало, отдавая теплом и запахом дерева, в основном, сосны, и свет включать не нужно было. Уюта становилось больше.       – Пап, а гроза может человеку больно сделать? – сразу после вопроса бьёт молния, разрезая небо своим свечением, а потом следует грохот, от которого мальчишка съёживается и колени свои обнимает, спинкой прижимаясь к рёбрам Валерки. Глаза такие круглые и напуганные, как у мышонка, – Почему она вообще есть?       Лиза говорила, объясняла, откуда вообще берутся такие страшные вещи, как молния и гром. Сказать честно, Стёпа тогда не понял ничего, кроме того, что это электричество, которое есть в небе, а тучи - это бывшие белые облака, которые все обычно видят в хорошую погоду.       Валерий хлопает своей папкой и откладывает её на журнальный столик перед диваном, а потом освободившейся рукой мальчика приобнимает за плечи, ощущая мелкую дрожь.       – Просто облака, как и мы, люди, умеют злиться, но стараются держать себя в руках, поэтому и чернеют, и в тучи превращаются. – нет, ему не было сейчас стыдно за то, что он выдумывал какую-то полнейшую ересь и ещё заливал это Степану. Пусть лучше чуть дольше в сказки верить будет, чем сразу же, с малых лет, как это было у самого Валеры, во взрослый мир войдёт, – А когда они случайно сталкиваются друг с другом... – слабо сжатый кулак мягко задевает костяшки маленькой руки, так пытаясь тучи в небе изобразить, – ... они не выдерживают и гнев свой выплёскивают, создавая гром и молнии, м?       Стёпа усмешкой тихой прыскает и улыбается вяло, глядя на руку своего родителя, потом ближе к нему садится, хотя, казалось бы, некуда уже, и щекой к груди тёплой жмётся, устремляя свои очи к топке старой буржуйки, где огонь играл с детским воображением, будто бы истории какие-то рассказывая, которое пережило горящее там сейчас дерево. Вот от такого яркого жара становилось спокойнее. Уже даже былой страх будто бы забылся, потому что рядом ещё был Валера, который всё также с заботой к себе прижимал мальчишку, также глядя куда-то вперёд. Может, тоже на печь, откуда зарождалось тепло и приятное трещание дерева? А может, куда-то совсем в другое место.       За шторами и стёклами окон снова бушует непогода, напоминая о себе белыми всплесками, а потом и жутким рычанием отзывается на самый конец, заставляя самого младшего Козырева зажмуриться и спрятаться лицом где-то у Валеры под ключицами. А тот свою ладонь меж лопаток сыну кладёт, на себя усаживает и объятиями, будто бы щитом, закрывает его от этого опасного мира.       – Призрачно всё... в этом мире бушующем. – Степан недоверчиво глаза приоткрывает, пальчиками сгребая ткань родительской кофты, пока его по скругленной спине приглаживают, как напуганного кота, – Есть только миг, за него и держись... Папин голос был чем-то вроде ключом к спокойствию, особенно, когда он превращался в мелодии. Потому что его бархатный тон никогда не срывался на крики, даже "ругался" Валера тихо и больше наказывал строгим, и холодным взглядом, который очень быстро наполнялся привычной нежностью и любовью.       – Есть только миг... между прошлым и бу-удущим. – на последнем слове мальчишку за щёку легонько щипают. В некоторые вечера, когда Валерий не так сильно уставал после своих смен на работе, они слушали виниловые пластинки. Дома был рабочий граммофон, оставшийся после дедушки. Стёпка знал почти все записанные песни наизусть и иногда сам пропевал их с подголоском родителей, но всё же больше любил, когда папа пел сам, – ... именно он называется жизнь.       И всё было хорошо. И Стёпа думал, что всё всегда будет хорошо, что всё останется светлым и неизменным, пока вдруг папин голос не затих и не превратился в тот самый холодный, ровный шум на фоне. Однообразное эхо ушедших дней, которое больше не звало и не утешало. Это произошло незаметно, медленно и так естественно, будто всё так и должно было быть. Словно никогда и не существовало того поющего папы в тёмные и страшные ночи. Не было тех тёплых объятий и мягкого гласа. И пустые ледяные глаза больше не блестели той самой родной нежностью.       Валера иногда буквально жил на работе. Занимался ею на износ и совсем забывал, что должен быть ещё и родителем. Забывал про Степана. Он перестал хвалить и успокаивать. Перестал говорить, что любит. От нейтральных и уставших слов оставалось только раздражение и капли обиды, которые собирались в одно большое озеро, а может и целый океан, где-то глубоко в маленькой душе. А в голове метались мысли:

«Что я сделал не так? Обрати на меня внимание! Спой мне ещё раз...»

      Юному сердцу были чужды взрослые заботы и проблемы, хотя вначале оно пыталось их понять. Но ничего не менялось. Абсолютно ничего, даже спустя долгое время, когда бездумная наивность с детской обидой возросли в подростковую хитрость и безмерную озлобленность на родителя. Или на весь мир. Тогда уже не было стыда и совесть не отзывалась в моменты, когда в шальную голову лезли самые отбитые идеи. А ведь все эти глупости были только для того, чтобы немного насолить родителю и привлечь его внимание к себе. Хоть какое-то... Вопреки ожиданиям Степана, это не работало. Валера только сильнее отдалялся от своего сына.       Семь лет непониманий пролетели за миг. Будто моргнул и вот снова, на землях родной страны происходят очередные кошмары. Грёбанный тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, принёсший аварию где-то на западе и нового душегуба, которому под руку попались мальчишки. Оказывается, жизнь может быть ещё хуже.       Отношения с отцом, уже давно не с любимым папой, никак не попадали в хорошие ноты. А после его тридцать седьмого дня рождения, непонятное для Стёпки презрение появилось и в глазах сдувшейся матери. Выпытать у неё, что же такого произошло, не вышло, поэтому пришлось просто, как тогда говорили, «забить» на это и жить спокойненько, ну, или хотя бы пытаться.       Потом как-то залетела Степану в голову одна очень интересная мысль, которую он, недолго раздумывая о последствиях, решил в жизнь воплотить. И если мама смирилась с ней всего через часика два после громкого скандала, то отец, после увиденного, не мог и слова промолвить ещё целый вечер. А нечего было вещи родного сына на труп какой-то надевать. Сказал бы хоть старую одежду принести, ситуацию объяснил. Вот пусть теперь и расплачивается за это самовольностью уже со стороны Стёпки: блестящая серьга на левом ухе уж очень сильно душу пригревала горящую. Да и друзья оценили, кстати говоря.       И Игорёк Мальцев. Сын того самого противного засранца-журналиста Мальцева, который не раз Степана ловил, дабы выведать что-то про Фишера и расследование. А ещё на отца компромата собрать. Говнюк. Естественно, в ответ ему был только средний палец и дерзкое приглашение на всем известное направление, в написании которого используется всего-лишь три буквы. Хотя, где-то в сердце зародился дурацкий интерес к этому самому "расследованию", из-за которого отец так много времени проводит на работе и домой может подолгу не возвращаться.       Следующей идеей у Стёпы стал поход на концерт излюбленной группы - «Кино» - в Ленинград. Естественно, мама была против такой затеи, тем более со всей ситуацией на улицах города. А отцу про это он даже решил не рассказывать. Тогда, как же он собирался на мероприятие попасть? Просто с утра, как обычно, решил выйти "на прогулку", а потом уже через таксофон на вокзале связался с Лизой на домашнем.       – Мама, я на концерт в Ленинград! Буду завтра утром, не переживай! – правда, звучало очень глупо. Да и знал бы младший Козырев, что следующий звонок уже будет не таким жизнерадостным, может, осторожнее вёл себя.       Менты были везде. Караулили на каждом шагу, да и сразу выцепили из всеобщей толпы их небольшую группку, которая состояла из пяти человек. На концерте было весело и странно. По крайней мере, из самого странного - пара человек с пионерскими повязками на шеях. Вели они себя подозрительно тихо, песням не подпевали и присматривались к другим людям, как к добычам. Разглядеть их лучше не удалось: товарищи утянули Козырева в сторону, дабы спрятаться от легавых на хвосте. А хотелось вообще-то в спор с ними броситься, кулаками помахаться.       Стеклянных бутылочек тогда было очень много, но привлекла внимание почему-то именно та, что красовалась в руках тринадцатилетних подростков на Московском вокзале. Без лишних объяснений скрутили всех пятерых и повезли в отдел. А там уже и родителей обзванивать стали. Сидели они там, пока их под надзором двух сотрудников не отправили обратно в Москву. А уже на Ленинградском вокзале встретил дядя Витя, подчинённый отца, и мама. Она выглядела совсем также, как когда поздними ночами приходил Валера весь помятый и в крови. И от этой параллели где-то в груди кольнуло неприятной болью, пока Лиза в обнимала его, ругаясь вполголоса.       Козыревы после этого ушли домой, а друзей Степашки в местный отдел увезли, откуда уже их родители должны будут забрать, расписавшись перед этим на нужных бумагах. По дороге, юноше выжрали мозги всякими запретами, наказаниями и остальными угрозами до самого входа в квартиру и родного коридора, где его ждал уже никто иной, как Валера. Снова весь вздрюченный, видно, что на нервах был. Волосы дыбом стояли и одежда вся измялась. Воздух тут же запах напряжением, но никто и звука не смел издать после того, как позади хлопнула парадная дверь. Всё такой же пустой родительский взгляд напротив столкнулся с пылающими гневом Стёпкиными очами. А потом он, как грозовая туча после удара молнии, голос подал.       – Ну что ты молчишь? Даже сейчас сказать нечего что-ли?! – давящая тишина длилась слишком долго. Оправдываться никак не хотелось, тем более, перед отцом. Перед тем, из-за кого вообще вся эта каша заварилась, – Ори, давай! Ругайся или врежь мне, я не знаю! В ответ Валерий только медленно расстояние между сократил, оказываясь достаточно близко, а потом и руки протянул к Степану, чем не на шутку перепугал его и заставил глаза сильно-сильно зажмурить. Ожидаемого удара не последовало, даже наоборот. Отцовские руки сгребли мальчишку в крепкие и неочень аккуратные объятия. А своей грудью, Стёпке удалось ощутить то, как быстро бьётся сердце родителя прям напротив.       – Как же я рад, что ты живой, Стёп... – голос отца дрогнул на предпоследнем слове. Потом в мягкие волосы на затылке заползли тёплые пальцы, почти неощутимо перебирая тёмные пряди, – Спасибо, Господи, спасибо.       В голове что-то переклинило. Степан двинуться теперь не смел, только сам непроизвольно прижался к отцу, щекой в плечо тыкаясь, а распахнутыми глазами в стену коридора. Будто даже дышать перестал, боясь, что Валера от любого его действия сейчас отстранится и эта непонятная, но до жути приятная, сцена нежности прекратится.       А внутри всё ликовало, мол, наконец-то. Наконец-то, хотя бы это грёбанное объятие. По грудной клетке расползлось знакомое, но давно забытое чувство тепла.       Вот бы этот момент длился вечность...