Принятие

***

Он видит Его, стоящего по середине прямо перед иконами. Словно сошедшего с тех самых сюжетов, где симпатичные проповедники спасают мир. Федя не уверен, шепчет ли он молитву, касаясь губами сложенных вместе ладоней. У него закрыты глаза и Федя залипает, рассматривая умиротворённое лицо. На нём короткая борода, в отличие от виденных ранее священников, и красивая линия скул. В чёрном одеянии и со светлыми, торчащими из-под головного убора, волосами он выглядит так красиво в стенах этой церкви, что Федя теряется и забывает зачем пришёл. Забывает и своё имя, когда к нему поворачиваются и смотрят большими светлыми глазами. Очень вовремя звонят колокола и атмосфера по истине волшебная. Мир будто превращается в сцену из фильма и, пока Федя тонет в пространстве, священник оказывается рядом: — Чем могу помочь? Они практически одного роста, но то, как уверенно мужчина двигается и держит осанку, каким пронзительным взглядом смотрит, заставляет чувствовать себя на голову ниже. Его голос, такой глубокий, низкий, разлетается эхом от стен. Федя думает, что выглядит, наверное, не лучшим образом, находясь посреди зала с раскрытым ртом, не в силах даже вдохнуть глубоко. — Могу я чем-то помочь? Феде хочется слушать его шёпот на ухо где-нибудь в более интимной обстановке. Феде хочется чувствовать покалывание от его щетины на своём теле. Феде хочется зарыться пальцами в его волосы и притянуть к себе. У Феди давно не было романтики в жизни. Федя вспоминает зачем пришёл. — Я хотел бы- я хотел… — в горле пересохло и голос скрипит, вынуждая прокашляться. — Я хотел бы задать вопрос. — Я слушаю. — Мне интересно, не подумайте ничего, Бог, он действительно ненавидит геев? Его немного потряхивает от того, что он решился произнести вопрос вслух, и больше всего на свете он боится увидеть на красивом лице усмешку и осуждение. Он натерпелся этого сполна за всю свою недолгую жизнь. В детском саду дети смеялись, в младшей школе дразнили, в средней били, в старшей он набрался опыта и стал лучше врать. Скрывать от всех свою сущность стало привычным, пока на одной вечеринке он не обнаружил себя плачущим на плече какой-то милой девушки, повторяющей ему: «Ты нормальный, всё в порядке, ты можешь любить мужчин, ты замечательный». Прятаться стало сложнее, ужасно не хватало подтверждения, что он не чудовище, что он нормальный, что он имеет право на любовь и счастье. Конечно, он проживал в России и это угнетало, но найти по крайней мере одного человека, который не осуждает, довольно приятно. Маша предложила сходить в церковь, когда он снова раскис уже у неё в гостях, растёкшись на диване во время просмотра мелодрамы. Предложение он воспринял скептически и даже слёзы перестали наворачиваются на глаза от абсурдности озвученного. — Смотри. Вот ты говоришь, тебя никто не любит, верно? — он кивает. — Есть один мужик, который сто процентов тебя любит. Он вон там, — она указывает на потолок, — на небе. Сидит и смотрит на тебя, размазывающего по лицу слёзы. — Маш, что к чему вообще? — Сходи. Только именно в эту церковь. И в то время, в которое я скажу. Не пожалеешь, вот увидишь. Маша подмигнула и широко улыбнулась, оставив в замешательстве. Он больше не плакал, дабы не давать повода сбить его с толку ещё больше. И пошёл в эту самую церковь, не надеясь ни на что. Идти не хотелось, потому что чувствовался какой-то подвох, но, в тоже время, было интересно. Он доверял Маше, несмотря ни на что. Она точно не стала бы над ним зло шутить – слишком много они пережили вместе. Теперь он видит, почему именно это место. Не понимает только, зачем? Зачем ему нужно смотреть на этого красивого мужчину, слышать его прекрасный голос, если он не сможет к нему даже прикоснуться? У него же ни единого шанса, он священник. Маше он ещё выскажет. Мужчина в чёрном одеянии задумывается и на лице ни тени усмешки. — Я бы не сказал, что Бог кого-то ненавидит. Это сложный вопрос, требующий знать то, чего мы не знаем. — Как же Библия? Священник вздыхает. Как-то тяжело и горестно. — Не в этих стенах будет сказано, но я не считаю Библию законом. Никто не знает кем и как она была написана, соответственно, нельзя утверждать, что написанное в ней истина. Если интересует моё личное мнение, не думаю, что геев можно за что-то ненавидеть, они не причиняют никому зла. Его голос, глубокий и размеренный, успокаивал и хотелось бы слушать его ещё и ещё, не важно даже, о чём он будет говорить. Он послушал бы молитвы, наставления, чтение Библии, что угодно, лишь бы он продолжал. — Думаете, у них есть шанс на счастье? — он просто не мог не спросить. Своё счастье он так и не нашёл. — Шанс на счастье есть у всех, главное этот шанс не упустить. Слова настолько простые и клишированные, но настолько красивым голосом и красивым человеком сказаны, что… Федя засмотрелся, заслушался. Ему приятно, что незнакомый человек его не презирает. Колокола снова звонят и думается, что нельзя не влюбиться в этот образ, в эту атмосферу. Слёзы наворачиваются на глаза от какого-то облегчения, даже не понятно, почему. Возможно, поиски принятия были слишком долгими и сейчас, стоя перед священником, он чувствует себя принятым на каком-то другом уровне. Федя шмыгает, стирая слезу с щеки. — Спасибо. Он видит белый платок, протянутый священником, и берёт его заторможенно, промакивая глаза. — Бог принимает всех, кто не делает зла, в это я верю. Каждый имеет право на счастье, — он кладёт руку Феде на плечо, сжимая. — Я всегда здесь, если будет нужно, я всегда с тобой поговорю. Уверенность, с которой это было произнесено, глаза, смотрящие будто в самую душу, твёрдая рука на плече – всё это завораживало. Притягивало. Самый странный и, одновременно, чарующий момент в жизни Феди. Если бы у слова «принятие» был образ, то этот образ сейчас стоит перед ним. Собственная влюбчивость сейчас совсем не кстати, но Федя всё равно думает, что хотел бы узнать этого человека. Провести с ним хотя бы чуточку больше времени. Он выпаливает: — Пойдёмте со мной в парк? — и краснеет. Глаза напротив выражают удивление и пауза затягивается. Кажется, что предложение не примут и хочется извиниться и пойти прочь. Прочь от стыда, прочь от влюблённости, прочь от себя. — Я закончу в восемь. Обещают дождь. Предлагаю кафе. Говорит, улыбаясь, священник, и Федя готов идти с ним хоть на край света.