Трофей Войны

Тишина, в которой они сидели, не была давящей или напряжённой — наоборот, между ними повисло удивительно комфортное, почти осязаемое молчание. Оно прерывалось лишь уютным потрескиванием дров в камине, чей свет золотил корешки старинных книг на полках. Что творилось сейчас в душе у Гермионы, было трудно объяснить даже ей самой: она просто до смерти устала бороться. В её жизни и так было слишком много войн, фронтов и внутренних баррикад, чтобы сейчас, в этот странно-неожиданный день, проведённый бок о бок с врагом, терзать себя угрызениями совести. Нет. Она приняла волевое решение: сегодня она закроет глаза на всё. На то, где она находится, на свою роль в этой бесконечной бойне и на то, с кем именно она делит эти редкие минуты покоя. Счастливые моменты стали слишком дефицитным товаром в последние годы. Кто хочет — пусть осудит её за этот порыв, назовет предательницей, но сегодня она просто Грейнджер, которая хочет тишины. Ведь она просто чертовски устала. Малфой сидел неподвижно, глядя на плавно танцующие языки пламени. Его длинные, безупречные аристократические пальцы постукивали в медленном, только ему известном ритме по тяжелому стеклу рокса. В янтаре огневиски дрожали отблески огня. И хоть его взгляд не встречался с её, Гермиона видела: после своих откровений он ушел глубоко в себя, в лабиринты собственных воспоминаний. Ведьме было до безумия интересно заглянуть за этот фасад — изучить всё от корки до корки: как устроена его логика, что заставляет его сердце биться чаще, какие моменты он хранит как сокровище, а какие — как незаживающие раны. Ей до одури хотелось понять именно его, настоящего. Для всего мира он был ледяной загадкой, опасным Генералом, но Гермиона всегда была слишком падка на сложные задачи. Она отвела взгляд к огромным окнам. Ночь уже окончательно вступила в свои права, окрасив небо в глубокий, бархатистый черный цвет. Звезды сияли так ярко, будто их только что отполировали. Если приглядеться, можно было различить вытянутый хвост созвездия Дракона. «Как символично», — подумала она с легкой улыбкой, что именно из его спальни можно было любоваться скоплением звёзд, в честь которых он был назван. Приложила ли к этому свою лёгкую руку миссис Малфой? Тихо фыркнув своим мыслям, Гермиона вернула взгляд в комнату — и тут же наткнулась на два серых айсберга. Малфой сверлил её пристальным, пронизывающим взором, от которого по спине пробежал холодок. Его зрачки медленно расширялись, поглощая радужку, а челюсти были сжаты так крепко, что, казалось, тишину вот-вот прорежет скрежет зубов. — Расскажи о своём детстве, — голос Драко, низкий и чуть хриплый, прорезал долгую, но такую нужную им тишину. — Эм… тебе это правда интересно? — она нервно усмехнулась, поправляя край свитера. Драко медлил с ответом, изучая каждый миллиметр её лица, словно читал древний свиток. Затем он расслабился, откинувшись на спинку кресла, и небрежно пожал плечами. Огонь продолжал рисовать на его мраморном лице резкие тени, подчеркивая скулы, о которые, Гермионе казалось, можно было порезаться. Она поймала себя на странной мысли: касалась ли хоть одна девушка этого лица нежно, без страха? — Почему бы и нет, — просто ответил он. Гермиона ещё немного помолчала, собираясь с мыслями. Она не знала, чем именно поделиться — что именно он хотел услышать. Грейнджер, у которой всегда находились слова, сейчас не могла собрать их в кучу. Как рассказать о мире, где нет магии, человеку, который вырос на сказках о чистокровности? Просто делиться с ним чем-то, что не было омрачено войной и смертью, — как её детство, к воспоминаниям о котором она позволяла себе возвращаться очень редко и только в самые тёмные моменты, чтобы её сердце вновь гнало кровь для жизни, ради которой она борется и не имеет права опускать руки. К воспоминаниям, которые она прятала ото всех глубоко, за железными дверями: о маленькой Гермионе, у которой были любящие родители, всегда вкусная еда, тёплая одежда и куча книг, забивающих полки в комнате. У её маленькой версии не было причин для грусти. Ну… или почти не было. Ей было немного напряжённо рассказывать о своей семье, о детстве — ведь она открывала ему самое сокровенное. И он сам будет решать, что делать с этой информацией: либо высмеет её, либо просто забудет всё, что она говорила, от скуки. И из двух зол Гермионе хотелось последнего. Поэтому почему бы просто не выговориться и не прожить эти моменты не только в тишине собственных мыслей — даже если рассказывать она будет Малфою. Гермиона глубоко вдохнула, словно ныряя в воду, прежде чем начать. — Я… — Гермиона запнулась, кусая губу, и вдруг тихо, почти по-доброму усмехнулась своим мыслям. — Я была очень… неудобным ребёнком. Малфой не перебивал. Он даже не повернул голову, продолжая изучать пламя, но ритмичное постукивание его пальцев по бокалу внезапно прекратилось. Эта внезапная, чуткая тишина с его стороны почему-то придала ей уверенности. — Слишком громкая, слишком любопытная, слишком… — она на мгновение замолчала, подбирая точное слово, — настойчивая. Я всё время задавала вопросы. Почему небо голубое, почему люди злятся, почему в книжках герои поступают так, а не иначе. Учителя меня откровенно недолюбливали, а дети — попросту избегали. Гермиона поёрзала в глубоком кресле, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками, будто на глазах у Малфоя снова превращалась в ту самую маленькую одинокую девочку. — Я рано научилась читать. Очень рано. И с этого всё… началось, — её губы дрогнули в тёплой, почти болезненной улыбке, отражающей свет камина. — Книги стали для меня всем. Я могла пропадать в библиотеке часами. Настоящими часами, Малфой. Родители сначала смеялись, потом по-настоящему пугались. Мама рассказывала, что однажды они с папой подняли на уши всю библиотеку — всерьез думали, что меня похитили. А я просто сидела между стеллажами, прямо на полу, прижав к груди тяжелую книгу, и не слышала вообще ничего вокруг. Она тихо рассмеялась, но в этом звуке было гораздо больше щемящей ностальгии по утраченному, чем веселья. — Я забывала есть. Забывала, который сейчас час. Миры на страницах были… проще. Чище. Там всё имело смысл. Даже боль. В тишине кабинета огонь в камине треснул громче, рассыпав искры, и Гермиона ненадолго замолчала, позволяя памяти уводить её всё дальше в прошлое. — Мы часто ездили к бабушке, — продолжила она уже мягче, и её голос стал обволакивающим. — У неё был дом в деревне. Старенький такой, скрипучий, с огромным садом из яблонь. Там я впервые почувствовала, что могу быть… собой. У меня даже появились друзья. Обычные деревенские ребята. Мы целыми днями пропадали на улице. Она подняла затуманившийся взгляд к темному потолку, словно видела над собой не балки поместья, а бескрайнее летнее небо своего детства. — Мы придумывали игры. Сотни разных игр. Но больше всего я любила играть в пиратов. — Гермиона заметно оживилась, в её глазах, обычно полных тревоги, загорелся давний азарт. — У нас был «корабль» из старых трухлявых досок за сараем, настоящая «карта сокровищ», которую я рисовала сама, и обязательное правило: капитаном всегда была я. Не потому что я так уж любила командовать, а потому что всегда единственная знала, куда именно нам надо плыть. Она смущённо, почти по-детски пожала плечами. — Я придумывала легенды, сложное прошлое для каждого персонажа, проклятия и тайные ходы. Остальные иногда не понимали и половины того, что я говорю, но им безумно нравилось, что история — живая. Что в неё действительно можно верить. Малфой медленно, почти нехотя повернул голову. Теперь он смотрел на неё открыто, тяжело. В его взгляде не было и тени привычной насмешки — только странная, глубокая и сосредоточенная тишина. — Родители… — голос Гермионы снова стал тише, в нем засквозила нежность. — Они были хорошими. Очень. Поддерживали меня во всём, даже когда совсем не понимали. Папа терпеливо слушал мои бесконечные рассказы, мама покупала книги целыми пачками. Иногда мне казалось, что они верят в меня гораздо больше, чем я сама. Тяжелая пауза повисла между словами, наполняясь горечью настоящего. — Но в школе… — она неосознанно сжала пальцы на ткани свитеров. — В школе всё было иначе. Меня считали странной. Чудной. Заучкой. Я слишком много знала и слишком мало молчала. Я честно пыталась подружиться, правда. Но каждый раз возвращалась домой с липким ощущением, будто со мной что-то не так. Её голос ощутимо дрогнул, но она не остановилась, продолжая эту исповедь перед человеком, который был её палачом. — И тогда я снова уходила в книги. Пряталась в них, как в крепости. Окуналась в другие миры, чтобы хотя бы ненадолго забыть, что в этом — мне катастрофически тесно. Она рвано выдохнула, стряхивая наваждение. — А потом… начались странности. Малфой лишь чуть приподнял бровь, и это было единственным его движением, выдававшим предельный интерес. — Всплески магии. Стоило мне разозлиться — и вокруг лопались лампочки. Пугалась — и вещи сами падали с полок. Родители в ужасе не знали, что делать. А я... я всерьез думала, что просто схожу с ума. Её губы растянулись в горькой, неверящей улыбке. — А потом, когда мне исполнилось одиннадцать, к нам домой пришла профессор Макгонагалл. Гермиона тихо рассмеялась, качая головой, будто до сих пор видела эту картину перед глазами. — Она сидела в нашей скромной гостиной, невозмутимо пила чай и совершенно спокойно объясняла моим родителям, что их единственная дочь — ведьма. Папа тогда был такой бледный, — она снова тихо засмеялась. — Мама тогда даже уронила свою любимую чашку... она разлетелась вдребезги. А я… я будто наконец услышала ответ на все свои вопросы сразу. Она вскинула голову и посмотрела прямо на Драко, встречаясь с ним взглядом. — Я была ошеломлена. Счастлива. Испугана. Всё сразу. Макгонагалл оставила мне первые книги — и я буквально проглотила их за считаные дни. Я так отчаянно боялась не справиться. Так хотела всё знать, всё на свете понять, чтобы просто заслужить право быть частью этого нового мира. Её голос стал почти неразличимым шёпотом, вибрирующим от искренности. — Магический мир казался мне… настоящим домом. Тем самым местом, где вся моя странность наконец-то имеет смысл. Она замолчала. Драко долго не говорил ничего. Потом медленно, почти незаметно, поставил бокал на стол. Он на всё это так ничего и не сказал.Ни сразу, ни спустя несколько секунд. Ни даже тогда, когда тишина снова начала ощутимо давить на виски. Он просто сидел, глядя в камин, будто её слова растворились где-то между языками пламени и больше не требовали ответа. Гермиона сначала ждала. Потом — перестала. Она уже не надеялась ничего услышать. В груди неприятно защемило: не обида — скорее усталое принятие. Она и так сказала слишком много. Открылась больше, чем собиралась. Наверное, он просто не из тех, кто отвечает на подобное. Поэтому вопрос вырвался почти сам собой — спокойный, тихий, без ожиданий: — А ты? — она чуть наклонила голову. — Каким было твоё детство? — Твои родители… какими они были в твоем детстве? Он молчал. Долго.Так долго, что Гермиона уже мысленно отругала себя за любопытство. Она почти решила, что он не ответит — как и раньше, просто оставит этот вопрос висеть в воздухе. Но Малфой медленно вдохнул, словно собираясь с мыслями. Будто решал — стоит ли вообще делиться. Стоит ли пускать её туда. — Моё детство было не таким. Совсем, — произнес он. — Из меня растили не ребенка, а инвестицию. Наследника. Он повернул бокал в пальцах, глядя не на неё, а куда-то сквозь огонь. — К трём годам возле меня уже стояли преподаватели. Один за другим. Правописание. Чтение. История. Зельеварение. ЗОТИ. Он хмыкнул — почти с иронией. — Что тогда, что сейчас не понимаю: зачем трёхлетнему мальчику знать, как защищаться от боггарта, если у него даже палочки ещё нет? Гермиона слушала, не перебивая. — Все дни рождения были официальными, — продолжил он. — Без детских возгласов. Без беготни. Без смеха. Он сделал паузу. — И без именного торта. На его губах появилась печальная улыбка. — Я всё детство мечтал о простом торте со свечами, Грейнджер. Чтобы просто загадать желание и задуть огонь. Смешно, правда? Хранилища забиты золотом, а праздничного торта я так и не дождался. Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. — Потом эти мечты просто разбились о строгие правила воспитания отца, — голос Драко стал ровнее, жёстче. — Он был со мной всегда одинаковым. Строгим. Неэмоциональным. Только требования. Всегда требования. Он пожал плечами. — Что бы я ни делал — он никогда не был доволен. Он не говорил это с горечью. Скорее — как факт, с которым давно смирился. — Единственный проблеск… — он запнулся, — его родительства как обычного отца к сыну — это когда он учил меня летать. Гермиона подняла на него взгляд. — Даже если смысл для него был в том, чтобы сделать из меня хорошего игрока в квиддич. Чтобы Слизерин завоёвывал кубок, как при нём. Он усмехнулся. — Я всё равно ценил это время. Я был счастлив. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Мы парили в воздухе. А внизу Нарцисса стояла вместе с Малинкой, ахала, охала, переживала, чтоб я не упал, улыбалась, что у меня выходит. Он тепло улыбнулся. — Я это помню. Он помолчал, а потом продолжил: — Были ещё совместные поездки верхом, о которых я упоминал уже. Формально — чтобы наследник Малфоев умел держаться в седле. Он выдохнул мягче. — Но мама вкладывала в это тепло и уют. Голос стал спокойнее. — Мы никогда не возвращались сразу домой. Где-нибудь на поляне она устраивала пикник. Он усмехнулся. — Как это было неаристократично: сидеть на обычной траве в дорогих нарядах и есть самую простую еду. Он нахмурился, задумавшись. — Сейчас, вспоминая всё это, мне не верится, что отец на это соглашался. И выглядел… счастливым. Пауза. — Ну, тогда мне казалось, что это так. Гермиона осторожно вмешалась, с тёплым любопытством: — А друзья? Или ты со своим квартетом уже в школе познакомился? Он фыркнул. — Нет. Конечно нет. Семьи Священных двадцати восьми знакомят детей с самых пелёнок. Заключают браки. Или выгодные соглашения дружбы. Гермиона напряглась. — Меня с Пэнси обручили, когда у нас ещё молоко матери на губах не высохло. — С Пэнси?! — глаза Гермионы округлились, брови взлетели куда-то к макушке.Драко издал короткий смешок. — С Паркинсон, да. А ты знаешь какую-то другую? Она всё не могла прийти в себя. — И вы… вы всё ещё… ну… вместе? Он прищурился. — О, сегодня день, когда умница с Гриффиндора не может подобрать слова. Надо отметить в календаре. Гермиона возмущённо приоткрыла рот — то ли чтобы закричать, то ли прочитать нотацию, — но он перебил её: — Нет. Мы с Пэнс ещё детьми поняли, что как друзья мы очень хорошие. Но не более. Он пожал плечами. — Да, позже она говорила, что была влюблена. Где-то на четвёртом курсе. Но это быстро прошло, когда она поняла, что для меня она только подруга. Почти как сестра. Он поморщился. — Если вспомнить наше детство… — начал он. — Она заставляла нас играть в «дочки-матери», — Малфой вдруг вздрогнул, и на его лице появилось выражение комичного ужаса. — Напяливала на меня и Тео дурацкие парики, утверждая, что мы её дочки-близняшки. А Блейз всегда был «папой», потому что он, видите ли, самый ответственный. В комнате повисла пауза. Гермиона представила себе маленького Драко Малфоя в детском парике, играющего в дочки-матери под командованием маленькой Пэнси. Первый смешок вырвался у неё непроизвольно. Затем еще один. — Ма… Малфой… — выдавила она сквозь смех, закрывая лицо руками. — Дочка-близняшка? Серьезно? Драко сначала нахмурился, пытаясь сохранить лицо, но, глядя на её искренний, заливистый смех, не выдержал. Его плечи дрогнули, и комната наполнилась его собственным смехом — редким, чуть хриплым, но совершенно живым. В этот момент тени отступили, и два врага, разделенные годами ненависти, просто смеялись над нелепостью своего прошлого, согретые теплом камина и внезапной близостью.

***

— И даже в этом мы катастрофически непохожи, — голос Драко прорезал их заразительный смех. — У тебя было вполне счастливое детство, до краев полное родительской любви и глупых маггловских сказок. У меня же — только ответственность перед родом и холодные стены поместья. Гермиона, которая еще мгновение назад смеялась, запрокинув голову, вмиг посерьезнела. Смех застрял в горле, сменившись щемящей горечью. Ее взгляд смягчился, наполнившись тем самым глубоким, обволакивающим теплом, которое Малфой всегда презирал в людях. Он считал это слабостью, но до недавнего момента даже не подозревал, насколько тайно и отчаянно в этом нуждался. — Мне жаль, — искренне, почти шепотом произнесла она. Звук ее сочувствия подействовал на него как катализатор. Малфой резко, с нескрываемой злостью поставил вновь взятый бокал на стол — так жестко, что несколько капель золотистого огневиски выплеснулись на полированную поверхность, словно слезы. Он сжал кулаки, и Гермиона увидела, как под тонкой, дорогой тканью рубашки до предела напряглись мышцы его предплечий и бицепсов. — Не смей, Грейнджер, — прорычал он опасно тихо. В этом и заключался весь он. Когда Малфой окончательно выходил из себя, он не кричал до хрипоты, как Гарри, и не бросался с кулаками, теряя контроль, как Рон. Он начинал говорить шепотом — ледяным, отстраненным, вибрирующим от ярости шепотом, от которого по коже бежали мурашки. Эта холодная ярость была куда страшнее любого истеричного вопля. Не зря его боялись все вокруг: от подчиненных до врагов. Но Гермиона не была из трусливых, хотя ее и пугала эта резкая, почти маниакальная смена настроения. С ним было невозможно предугадать следующий шаг: сейчас он смеется, а через секунду в его руке может оказаться палочка, готовая разбрасывать Авады направо и налево. — Не сметь что, Малфой? — Гермиона почувствовала, как внутри закипает ответное раздражение. — Если тебе чужды нормальные человеческие чувства, то я не робот! Мне действительно жаль, что ты в полном понимании этого слова так и не познал простых радостей детства. — Я сказал — заткнись, Грейнджер! — рявкнул Драко, рывком поднимаясь на ноги. Он возвышался над ней темной, пугающей горой, полностью перекрывая теплый свет свечей. Его тень накрыла ее, заставляя почувствовать себя маленькой и беззащитной, но она не отвела взгляда. — Мне не нужна твоя жалость. Ни твоя, ни чья-либо еще! Это моя жизнь, моя история, и жалеть меня не надо! Слышишь? Засунь это чувство, о котором ты так соловьем заливаешься, куда-нибудь поглубже. Мне плевать на твои соболезнования, но не смей больше смотреть на меня так, будто я раненое, забитое животное! Он резко развернулся, не дожидаясь ответа, и отошел к окну, сцепив руки за спиной в жесткий замок. Его фигура казалась натянутой струной, готовой лопнуть и разнести всё в этой комнате в щепки. Гермиона, не в силах больше сдерживать порыв, подорвалась с места. Она не думала о безопасности — она просто знала, что не может оставить всё так. Она бросилась вслед за ним, схватила его за локоть и с силой попыталась развернуть его к себе, но, конечно же, эта гора мышц не сдвинулась ни на миллиметр. Но когда он сам обернулся, она невольно вздрогнула. Пожалуй, впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно рядом с ним. В его глазах бушевал шторм похлеще того океана, что омывает стены Азкабана. В глубине расширенных, почти черных зрачков плескались искры дикого гнева, направленного лично на нее. — Я хочу сказать, Малфой, и ты меня выслушаешь! — она сорвалась на крик, чувствуя, как дрожат руки, но тут же собралась. — Мне жаль то время, когда ты не мог позволить себе быть просто ребенком. Мне жаль, что именно это проклятое давление рода сделало тебя тем, кем ты стал сейчас! Драко открыл рот, его губы искривились, собираясь выплюнуть очередное ядовитое замечание, но Гермиона решительно выставила палец перед его лицом, буквально пригвоздив его к месту этим жестом. Она совершенно не боялась его реакции. Малфой вскинул брови от изумления — никто в здравом уме не смел его затыкать, но девчонке, похоже, было абсолютно наплевать на его титулы и репутацию. — Так вот. Если бы не те рамки, в которых ты жил... если бы не вечное, удушающее давление твоего отца, ты бы выбрал другой путь. Правильный путь. И мне жаль, что вместо этого мы стоим здесь, в этих ролях, которые нам навязал этот мир. Хотя всё, слышишь, всё могло бы быть иначе! — закончила она уже тише, почти сорвавшись на шепот. Генерал стоял неподвижно, не отрывая от нее тяжелого взгляда. Гермиона ожидала чего угодно: ледяных криков, Круцио, удара, того, что он просто вышвырнет ее вон из своих покоев. Но то, что последовало дальше, ошеломило ее. Всё еще кипя от злости, Драко внезапно схватил ее за локоть — крепко, на грани боли — и потащил через всю комнату к массивному шкафу. Взмах руки — и тяжелые створки с грохотом распахнулись. Из темноты полок плавно выплыла серебряная чаша, расписанная незамысловатыми золотыми узорами по периметру. Гермиона ахнула, мгновенно узнав Омут памяти. Малфой резко притянул ее к себе, сокращая расстояние до минимума. Теперь она чувствовала его горячее дыхание, пахнущее терпким огневиски с тем самым, до боли знакомым ароматом зеленых яблок, которые он так любил еще в Хогвартсе. Его губы были так близко, что Гермиона нервно облизала свои, внезапно пересохшие от жара. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, его можно было резать ножом. — Я уже говорил: ничего не изменить. И как бы счастливо я ни жил в детстве, выбора у меня все равно бы не было, — прорычал он ей прямо в губы, обжигая словами. Он подтолкнул ее к чаше. Гермиона смотрела на него в шоке, как на пришельца, пока он кончиком палочки выуживал у своего виска светящуюся, пульсирующую серебристую нить воспоминаний. Омут заполнился сиянием, засветился мягким, почти белым светом. Гнев в его глазах вдруг погас, сменившись чем-то гораздо более страшным — безграничной, вековой усталостью и горьким, мертвым принятием своей судьбы. — Наслаждайся просмотром, Грейнджер, — бросил он, отходя в глубокую тень комнаты. — Раз уж ты так жаждешь знать, какой выбор без выбора был мне предоставлен. Гермиона затаила дыхание. Серебристые нити в чаше мерцали, маня и отталкивая одновременно. Она бросила последний взгляд на Драко — он стоял в тени, бледный, как призрак, с плотно сжатыми губами. Его глаза были закрыты, словно он заново проживал каждый миг того, что ей только предстояло увидеть. Она решилась. Подавшись вперед, Гермиона коснулась лицом холодной поверхности воспоминаний. Мир вокруг взорвался осколками звуков и красок. Ее затянуло в ледяной водоворот, и через мгновение она твердо стояла на каменном полу поместья Малфоев. Но это не было то величественное здание, которое она знала сейчас. Воздух здесь был пропитан запахом гнили, крови и страха.

***

Первое, что она услышала, был крик. Высокий, надрывный женский крик, который мог принадлежать только Нарциссе Малфой. Гермиона увидела юного Драко — он выглядел совсем ребенком, хотя это был, должно быть, шестой курс. Он стоял на коленях, удерживаемый двумя Пожирателями. Перед ним, в центре бального зала, на полу билась его мать. Над ней возвышался Темный Лорд, лениво помахивая палочкой. — Твой отец подвел меня, Драко, — прошипел Волан-де-Морт. Его голос напоминал шуршание сухой чешуи. — Но ты... ты можешь искупить его вину. Выбирай. Ты принимаешь метку и служишь мне безропотно, или я позволю Беллатрисе развлекаться с твоей матерью до тех пор, пока от ее рассудка не останется даже пепла. Беллатриса, стоявшая рядом, разразилась безумным хохотом, поигрывая ножом. — Пожалуйста... — прохрипел Драко. Его лицо было мокрым от слез. — Пожалуйста, остановитесь. Я сделаю всё. В ту же секунду раскаленная сталь палочки коснулась его предплечья. Гермиона вздрогнула, почти физически почувствовав ту агонию, что испытывал юноша, когда черная змея выжигалась на его коже, навсегда привязывая его к безумцу. Но это было лишь начало.

***

Гермиона едва успела перевести дух, как Омут памяти затянул её в очередную воронку. На этот раз сцена была еще темнее. Подземелья поместья Малфоев пахли сыростью и медью — застарелым запахом крови, который уже не выветривался из камней. Она увидела Драко, подвешенного на цепях к потолку. Его рубашка превратилась в грязные лохмотья, пропитанные темными пятнами. Беллатриса кружила вокруг него, как хищная птица, её палочка подрагивала от возбуждения. — Ты должен благодарить меня, племянничек! — визжала она, и её смех эхом отражался от сводов. — Лорд слишком милостив к тебе, он дает тебе время. Но я... я научу тебя истинной концентрации. Она не просто использовала Круциатус. Она превратила пытку в искусство. Гермиона с ужасом наблюдала, как Беллатриса применяла заклинание, которое ломает кости — методично, дюйм за дюймом, она дробила кости в его кистях, а затем тут же сращивала их неправильно, чтобы через мгновение сломать снова. Мгновенно ей вспомнились его слова, которые он как-то кинул ей; их смысл с ужасом приобрел значение: —«Чтобы выжить — сначала сломать кости. Потом сломать душу». —«Меня сделали машиной». После еще одной порции мощного проклятья он уже не мог даже открыть глаза: веки набухли, превратившись в бесформенные гематомы, слезы текли от тихих рыданий, но он не смел даже закричать в голос от этой невыносимой боли. Его горло давно превратилось в сырое мясо, а связки были сорваны многочасовыми криками. Кровь текла ручьем из недавно оставленных Поттером шрамов от Сектумсемпры, которые Белла намеренно не давала залечить магией. Она была безжалостна, вскрывая эти едва зажившие раны на его торсе кончиком своего изогнутого ножа. С пеной у рта, в экстазе безумия, она проговаривала с каждым новым надрезом: — Ты слаб, жалкий мальчишка! Смерть — это милость, которую ты должен заслужить! Его бил озноб, такой сильный, что цепи лязгали о камни. Он уже терял связь с реальностью, сознание мигало, как догорающая свеча. Его чистая кровь пачкала полы родового поместья, смешиваясь с грязью и пылью. Белла не прекращала своих «тренировок». Опять Круцио, опять вспышка красного света, выжигающая нервные окончания. Тетка подлетела к нему, вонзила свои грязные длинные когти в его спутанные, пропитанные потом и кровью волосы и дернула на себя. — Смотри на меня! — приказала она, заставляя его видеть, как она медленно, с наслаждением срезает полоски кожи на его теле. — Ты будешь воином. Или ты сгниешь здесь, а твоя мать последует за тобой.

***

Картинка размылась и сменилась тишиной его спальни. Драко лежал на полу, брошенный там Пожирателями, как ненужная тряпка. Его дыхание было прерывистым, с клокотанием в груди — верный признак пробитого легкого или внутреннего кровотечения. В этот момент из тени появилась маленькая фигурка. Малинка, дрожа всем телом, прижимала к себе мешочек с зельями из запасов Северуса Снейпа. Гермиона видела этот момент трижды. В первый раз Малинка нашла его, когда его сердце уже остановилось. Эльфийка билась в истерике, прижимая свои тонкие ладошки к его груди, вливая в него очередные зелья. Она впихивала в его безжизненный рот капли «Слезы Феникса», смешанные с чем-то темным и вязким. Драко содрогнулся, его глаза закатились, и первый мучительный вдох после клинической смерти разорвал тишину комнаты. Во второй раз его кожа начала чернеть от трупного яда — Беллатриса использовала на нем проклятые лезвия. Малинка всю ночь сидела над ним, соскребая гниль и заклиная раны на древнем языке эльфов. Она плакала, вытирая его лоб от пота, пока он в бреду звал мать. В третий раз он был настолько истощен Круциатусом, что его мозг начал отключаться. Он не узнавал никого, он просто скулил, свернувшись калачиком. Малинка кормила его с ложечки восстанавливающим настоем, буквально по капле возвращая ему рассудок, чтобы он мог встать на ноги к следующему утру. К следующей пытке. Каждый раз она спасала его с того света только для того, чтобы он снова отправился в ад.

***

Следующее воспоминание ударило Гермиону под дых своей жуткой, почти торжественной обыденностью. Это был не пыточный подвал, а парадная гостиная Малфой-мэнора, залитая холодным лунным светом. В камине равнодушно потрескивал огонь, отбрасывая длинные тени на гобелены. Темный Лорд вальяжно восседал в высоком кресле, похожем на трон. У его ног, на дорогом персидском ковре, лежала Нарцисса. Она не кричала — у нее просто не осталось сил на звуки. Ее тело выгибалось в неестественных, ломаных судорогах, пальцы глубоко вонзались в ворс ковра, выдирая его с корнем. Но страшнее всего было ее лицо: из глаз, медленно прокладывая дорожки по бледным щекам, текли густые кровавые слезы. Каждое ее движение сопровождалось сухим хрустом суставов. — Это мое, Драко, — мягко, почти нежно произнес Лорд, поглаживая пальцем рукоять своей палочки. — Редкое, изысканное проклятие. Оно не убивает сразу — это было бы слишком милосердно. Твоя мать будет умирать ровно три дня. Знаешь, в чем его секрет? Оно заставляет мозг верить, что в каждый нерв, в каждый миллиметр плоти впиваются тысячи раскаленных игл. Она захлебнется собственной болью, если ты не принесешь мне то, что я хочу. Драко стоял в нескольких шагах, и Гермиона видела его лицо крупным планом. Оно казалось маской, высеченной из мертвого белого камня. В глазах больше не было слез — этот колодец давно пересох. В них осталась лишь пустая, выжженная пустыня, где не могло вырасти ни одного чувства, кроме первобытного ужаса за жизнь матери. — Что мне нужно сделать? — его голос был мертвым, лишенным интонаций, механическим. Лорд удовлетворенно улыбнулся, и эта улыбка была похожа на разрез бритвой. — Деревня неподалеку от Девоншира. Там скрываются предатели крови, чей род давно пора пресечь, и несколько магловских семей. Сотри их с лица земли, Драко. Прижги их дома. Приведи мне тех немногих выживших грязнокровок, что останутся для допроса. У тебя три дня. Ровно семьдесят два часа, пока легкие твоей матери не превратятся в пепел. Помни... антидот только у меня. Гермиона смотрела, как Драко, пошатываясь, словно пьяный от горя, выходит из зала. И она увидела, что происходило потом. Это был бесконечный, кошмарный цикл. Каждые четыре дня Темный Лорд одаривал новой порцией проклятия миссис Малфой. От которого Нарцисса бредила и сдирала с себя кожу ногтями. И каждые четыре дня — новое задание, одно страшнее другого. Гермиона видела мелькающие кадры: Драко стоит посреди пылающей деревни, его лицо освещено заревом пожара. Он заносит палочку над умоляющим мужчиной. Он ломает чью-то волю, он пытает, он выжигает поселения до основания. Он возвращался в поместье с руками, по локоть испачканными в чужой крови, с запахом гари, намертво въевшимся в волосы, лишь для того, чтобы упасть на колени перед Лордом и получить крошечный флакончик с мутно-зеленым противоядием. Этот флакон давал Нарциссе передышку всего на сутки. Всего один день тишины, прежде чем Волан-де-Морту становилось скучно и он заносил палочку вновь. У Драко не было выбора. У кого угодно в этой войне был шанс уйти, скрыться, встать на сторону света или умереть героем. Но не у него. Лорд не просто использовал его как солдата — он превращал его в идеальное, лишенное воли орудие, ломая его через единственную привязанность, которая у него осталась. Каждый раз, когда Драко произносил смертельное заклинание, когда он видел ужас в глазах своих жертв, он видел не их. Перед ним всегда стояло лицо матери, искаженное предсмертной агонией. Он убивал других, чтобы она могла сделать следующий вдох. Он предавал себя, свою честь и свою душу, чтобы она не захлебнулась кровью на том самом персидском ковре. Волан-де-Морт добился своего: он создавал Генерала, который ненавидел весь мир, но еще больше он ненавидел самого себя.

***

Последнее воспоминание было самым густым, почти осязаемым. Гермиона чувствовала, как Омут памяти сдавливает её виски, передавая не только образы, но и чудовищный эмоциональный фон. Это была не просто грусть — это была агония души, сопоставимая с физическим расчленением. Она оказалась в центре пустого, холодного зала. Перед Драко, который выглядел как живой мертвец, на коленях стояла семья маглов. Отец, мать и двое детей — мальчик и девочка, не старше семи лет. Их глаза, полные первобытного ужаса, были прикованы к бледному юноше с кинжалом в дрожащей руке. Темный Лорд стоял за его спиной, его костлявая рука лежала на плече Драко, а огромная змея медленно скользила кругами вокруг жертв, предвкушая пир. — Начинай, Драко, — прошипел Темный Лорд, чья рука, холодная как лед, легла юноше на шею. — Кинжал. Никакой магии. Я хочу слышать, как сталь поет в твоих руках. Драко сделал шаг вперед. Его пальцы так сильно сжали рукоять ножа, что костяшки побелели. Первым был отец. Когда сталь вошла в его плоть, Гермиона вскрикнула от чужой боли, хлынувшей через край Омута. Драко плакал. Он наносил удар за ударом, не в силах смотреть в глаза мужчине, который до последнего вздоха пытался закрыть свою семью. Гермиона чувствовала то, что чувствовал он. Это был настоящий ад. Каждая клеточка его тела кричала «нет!». В его сознании бился образ его матери, а перед глазами плыло от слез. Драко плакал — некрасиво, навзрыд, его плечи содрогались. Когда он нанес первый удар, Гермиона ощутила вспышку такой острой вины, что едва не закричала сама. Он мучил их, потому что того требовал приказ, потому что Нарцисса в этот момент задыхалась в соседней комнате. С каждым вскриком детей, с каждой мольбой их матери Драко ломался. Гермиона ощущала, как его сердце буквально разрывается на куски. Это была пульсирующая, невыносимая боль — смесь ненависти к себе, любви к матери и парализующего страха. — Громче! — приказала Беллатриса, стоявшая в тени с безумной улыбкой. — Пусть они знают, кто их палач! Затем была мать. Драко действовал как в тумане. Его сознание разрывалось: одна часть его кричала от ужаса, видя в этой женщине свою собственную мать, Нарциссу, а другая часть — ледяная и расчетливая — твердила, что за каждую секунду его медлительности Нарцисса заплатит часом агонии. Он перерезал женщине горло, и Гермиона ощутила, как внутри него что-то оборвалось. Смерть была долгой, хриплой и грязной. Но самое страшное было впереди. Дети. Девочка смотрела на него огромными глазами, в которых отражалось лезвие его ножа. Она не понимала, почему этот красивый бледный юноша делает им больно. Драко опустился на колени перед ней. Его лицо было искажено гримасой такого страдания, что оно казалось старческим. — Прости... прости меня... — шептали его губы, пока он заносил руку. Он убивал их медленно, потому что Темный Лорд следил за каждым движением, наслаждаясь тем, как ломается душа наследника Малфоев. Каждый всхлип ребенка вонзался в мозг Драко раскаленным прутом. Гермиона чувствовала эту пульсирующую агонию — это было похоже на то, как если бы его кожу снимали заживо. Когда всё закончилось и маленькие тела затихли в луже крови, Нагайна медленно поползла к ним, разевая пасть, чтобы поглотить остатки этой бессмысленной жестокости. Гулкое чавканье змеи стало последним звуком, который вынес Драко. В этот миг Гермиона ощутила финал. Драко поднялся. Его колени были пропитаны кровью маглов. Он посмотрел на свои руки — на них не было живого места от красных пятен. И именно тогда он принял решение. Он мысленно собрал всю эту раздирающую боль, все воспоминания о криках, о запахе детской кожи и крови и запер их в самый глубокий склеп своего разума. Гермиона почувствовала, как он накладывает один ментальный блок за другим. Это было похоже на то, как закрываются массивные стальные двери в бункере. Гермиона ощутила, как он мысленно возводит стены. Ряд за рядом, слой за слоем. Он брал всю свою боль, всю свою любовь к матери, всю свою жалость к жертвам и запихивал их в самую темную бездну своей души. Он накладывал печать за печатью, вешал замок за замком, добровольно выжигая в себе способность сопереживать. Бам! — исчезло чувство вины. Бам! — затихли крики детей. Бам! — испарились слезы. И вдруг — тишина. Гермиона ахнула, когда на месте бушующего океана страданий внутри Драко внезапно воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Эмоциональный фон в Омуте резко изменился. Жгучая боль, агония и рыдания исчезли в одно мгновение. На их место пришла оглушительная, ледяная пустота. Это было похоже на то, как если бы в жаркой комнате внезапно выбили все окна в разгар полярной зимы. Гермиона задрожала от этого холода. Драко выпрямил спину. Его лицо разгладилось. Взгляд стал жестким, пустым и зеркальным. Он больше не был жертвой. Он стал тем, кем его хотели видеть — Генералом, чьи приказы не обсуждаются и чья совесть мертва. Перед ней в воспоминании стоял уже не испуганный мальчик, а самый холодный, расчетливый убийца, которого жаждал видеть Темный Лорд. Его взгляд стал стальным, движения — четкими и лишенными сомнений. Он больше не плакал. Он смотрел на кровь на своих руках с таким же безразличием, с каким смотрят на капли дождя на стекле. Он убил в себе Драко Малфоя, чтобы Генерал Малфой мог жить.

***

Гермиону с силой вытолкнуло из чаши. Она упала на пол, содрогаясь от рыданий, которые Драко запретил себе много лет назад. Она чувствовала себя грязной, сломленной и бесконечно виноватой. Она видела рождение монстра, и самое ужасное было в том, что этот монстр был создан из бесконечной любви к матери. Драко всё так же стоял у окна, окутанный тенями. Он не обернулся. Его фигура была воплощением той самой пустоты, которую она только что ощутила. — Выбор, Грейнджер, — его голос был ровным, без единой искры тепла. — Это роскошь, которую я не мог себе позволить. Я стал тем, кем должен был стать, чтобы моя мать осталась жива. И я не жалею ни о чем. Без этого она бы не выжила. Гермиона смотрела на его прямую спину, и впервые за всё время их знакомства ей не хотелось спорить. Ей хотелось только одного — чтобы этот лед внутри него хоть на секунду растаял, хотя она понимала: за этим льдом скрывается столько боли, что она может уничтожить их обоих. Гермиона сидела на полу у Омута памяти, и её плечи всё еще сотрясались от беззвучных рыданий. Воздух в кабинете казался слишком тяжелым, пропитанным запахом смерти и железным привкусом крови, который, казалось, преследовал её из воспоминаний. Она медленно поднялась, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Внутри неё что-то окончательно перегорело и переплавилось. Тот школьный враг, заносчивый мальчишка, которого она знала, перестал существовать. На его месте был человек, чей дух был пропущен через мясорубку обстоятельств, которые не выдержал бы ни один живой человек. — Ты прав, — её голос прозвучал хрипло, но удивительно твердо. Драко едва заметно повел плечом, но не обернулся. — Жалость — это самое низкое и бесполезное чувство, которое я могла бы к тебе проявить, — продолжила она, делая осторожный шаг к нему. — Тебе не нужна жалость. Она оскорбительна для того, кто прошел через ад. Малфой медленно повернул голову. Его серые глаза были похожи на застывшую ртуть — в них не было ни капли тепла, но Гермиона теперь видела в этой пустоте не отсутствие души, а её высшую степень защиты. Она поняла, что стала единственным человеком, заглянувшим в тот уголок его сознания, куда не допускали никого. Ни друзей, ни соратников, ни даже его собственную мать. И это доверие — осознанное или вынужденное — отозвалось в её сердце странным трепетом. Она знала: она никогда не сможет простить или оправдать то, что он совершил. Убийства детей нельзя смыть словами. Но она впервые увидела цену, которую он заплатил за жизнь близкого человека. И эта цена была выше, чем его собственная смерть. Проблески тех эмоций, которые он позволял себе сегодня — случайный смех, мимолетная усмешка, — были для неё теперь бесценными артефактами. Это значило, что под десятью замками всё еще теплится жизнь. Искалеченная, изломанная, но невероятно сильная. — Ты думаешь, что ты тьма, Малфой, — тихо произнесла она, сокращая расстояние между ними. — Но тьма не страдает так, как страдал ты. Ты — это то, что осталось после пожара. И я верю, что из этого пепла можно что-то построить. Малфой издал короткий, сухой смешок. Он развернулся к ней всем телом, и Гермиона невольно затаила дыхание. Его присутствие подавляло, его аура Генерала заполняла всё пространство вокруг. — Грейнджер, Грейнджер... — протянул он, делая шаг к ней. — Ты всё еще веришь, что во мне есть свет? После всего, что ты видела? Какая неисправимая наивность. Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала жар его тела. Его лицо оказалось в сантиметрах от её лица. Гермиона замерла, её сердце пустилось вскачь, ударяя в ребра, как обезумевший барабанщик; она уже устала считать, сколько раз за день они так близко находились друг к другу. Драко медленно поднял руку. Его движения были тягучими, хищными. Он провел подушечкой большого пальца по её нижней губе, слегка оттягивая её. Гермиона вспыхнула. Жар прилил к её щекам, а дыхание сбилось. Она не могла пошевелиться, завороженная этим жестом, в котором было столько же нежности, сколько и скрытой угрозы. —Ты словно Огонёк, Грейнджер, — прошептал он, и его низкий, вибрирующий голос прошёлся по ней дрожью вдоль позвоночника. От того, как он произнес её фамилию — не с презрением, а с каким-то собственническим интимом, — у Гермионы подкосились коленки. Внизу живота потянуло странным, пугающим и новым для неё теплом. Воздуха в легких катастрофически не хватало. Малфой отстранился ровно настолько, чтобы снова заглянуть ей в глаза. Он видел её реакцию: её пылающие щеки, расширенные зрачки, её дрожь. В углу его рта заиграла едва заметная, торжествующая усмешка. — Мой персональный Огонёк, — почти в самые губы выдохнул он, обжигая её дыханием с нотками яблок и терпкого алкоголя. Прежде чем она успела хоть что-то ответить или окончательно потерять сознание от этого напряжения, он выпрямился во весь рост. Его рука скользнула выше, и он почти заботливо заправил выбивающуюся прядь её волос за ухо. Это движение было настолько будничным и в то же время интимным, что Гермиона просто тупо пялилась на него, не в силах вымолвить ни слова. Её тело горело от жара, а внутри бушевал шторм из не испытанного ранее возбуждения и растерянности. Драко, видя её замешательство, усмехнулся шире. Он явно наслаждался произведенным эффектом. — Уже поздно, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали холодные нотки, хотя в глазах еще плясали опасные искры. — Спокойной ночи... Огонёк. Гермиона, чувствуя себя полным болванчиком, смогла лишь пару раз судорожно кивнуть. Она начала медленно пятиться к двери, не сводя с него глаз. Её щеки страшно горели, а в голове была абсолютная пустота — все её логические доводы и заготовленные речи рассыпались в прах от одного его прикосновения. Выйдя за дверь, она прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь унять дрожь в руках. Глава её жизни под названием «ненависть к Малфою» была официально закрыта. Началось нечто куда более опасное и непредсказуемое.