Трофей Войны

Оставшуюся прогулку верхом они провели в приятной тишине, и каждый словно погрузился в свои мысли глубоко внутри себя. Всё же это дикость — вот так прижиматься к Малфою, проводить с ним время, кататься на его лошади… Всё это никак не складывалось в голове гриффиндорки. Сегодня этот человек словно раскрылся ей с другой, пока ей непонятной и непривычной стороны: они вели себя никак враги, а как давние знакомые, почти друзья. И ей, Мерлин, ей так это понравилось! Спустя столько лет страданий, сражений и боли эта прогулка для неё стала глотком свежего воздуха. Где-то там совесть начала взывать к хозяйке и напоминать, что идёт война, что страдают куча людей, умирают её друзья от руки человека, который сейчас так надёжно держит её за талию своими огромными тёплыми руками. Она, кстати, раньше думала, что его кожа холодная, такая же, как и его штормовые глаза, но нет — его касания согревают и окунают тебя в купол такой нужной в это время безопасности. Но Гермиона послала сегодня совесть к соплихвостам  и решила насладиться такой выдуманной свободой. Хоть сегодня, хотя бы ещё лишних пару минут, она не будет думать о том мраке, который её окружает вне крепких рук, обнимающих её. Только сегодня. Только сейчас. Пока Гермиона договаривалась сама с собой, Месяц обскакал большую часть владений Малфоев и уже возвращался обратно к конюшне. Гермиона неуверенно протянула руку вперёд, чтобы погладить такую красивую белёсую гриву коня. Мерлин, как он красив! Гермиона всегда побаивалась лошадей, каждый раз вспоминая случай из детства, когда соседского мальчика Джона опрокинула назад маленькая пони в парке. И после этого тогда ещё маленькая будущая гриффиндорка решила, что себе же безопаснее избегать таких величественных, но опасных животных. Но сейчас то ли из-за её компаньона, то ли Месяц внушал доверие — она не чувствовала страха или опасности быть опрокинутой на землю или затоптанной. — Грейнджер-р-р, — протянул Драко сзади, от чего она вздрогнула. — Он тебя не съест, если ты его погладишь. Гермиона закатила глаза настолько, что удивилась, как зрачки не остались под веками. — Не поясничай, — всё же фыркнув, сказала Гермиона. На что услышала сзади сдавленный смешок.Уже смелее, Гермиона погладила такую очаровательную гриву, от удовольствия даже прикрыв глаза. И тут же едва слышно посмеялась своим мыслям, думая: а у Малфоя на ощупь так же ощущаются волосы? От собственного абсурдного сравнения слизеринца с лошадью — а точнее, их шевелюры — не удалось сдержать смешка, что не ускользнуло от генерала. — Что тебя так рассмешило? — прищурился Драко. Гермиона лишь ещё больше начала хохотать. — Да всё-таки вы, гриффиндорцы, сумасшедшие, — пробормотал Малфой, начиная раздражаться приступом смеха девушки. — Да ладно тебе, Малфой, смех продлевает жизнь, — сказала с улыбкой девушка, но, поняв, что произнесла, резко посерьёзнела. Улыбка спала с её веснушчатого лица: в их мире простым смехом, к сожалению, жизнь не продлишь. Больно.Грустно.Правдиво.

***

Весь оставшийся путь обратно они снова провели молча, а в мыслях обоих вертелись слова гриффиндорки. Гермиона решила осмотреться по сторонам — и была впечатлена красотой вокруг. Флора и фауна жили и продолжали жить, словно не замечая трупы на своей земле и густую алую жидкость, разливающуюся, словно реки. Поместье находилось в центре зимней красоты. Деревья — голые, словно одинокие, — тянулись друг к другу, будто искали тепла, склоняясь к соседям. На одном дереве Гермиона увидела белку, которая так усердно боролась с орешком в лапках, что это невольно умилило доброе сердце гриффиндорки.   Длинные коридоры садов и теплиц, которые, как поняла девушка, были личным убежищем Нарциссы, открывались перед ней во всём великолепии. Казалось, хозяйка выражала свои чувства через цветы: каждый куст, каждая клумба имели своё место, словно частицы тщательно выстроенной мелодии. Столько разновидностей, что половины Гермиона и не знала — наверняка многие имели магическое происхождение. В морозном воздухе даже простые розы выглядели чарующе: их лепестки будто светились изнутри, покрытые тонкой коркой инея, словно хрустальные. По краям дорожек стояли мраморные статуи. Все они были настолько разные и внешне, и по смыслу, но так гармонично сочетались друг с другом, что придавали ещё более загадочную атмосферу поместья. Сейчас они проезжали мимо маленьких херувимов, которые обхватывали птицу со всех сторон. Один малыш сидел на шее вырывающейся птицы — может, лебедя, а может, всё-таки гусыни — Гермиона так и не поняла. Два других снизу пытались дотянуться до своего брата, залезая на птицу, а третий карапуз, похоже, что-то кричал в свою трубку. Хоть птицу насильно удерживали такие маленькие озорники, Гермиона понимала: задумка всё-таки была символической — о жизни и радости. Ведь что лебедь, что дети-амуры всегда означают любовь, чистоту и жизнь. Проходя дальше, мимо множества скульптур — от магических животных до фигур предков Малфоев — Гермиона не переставала очаровываться этой красотой и думала, почему в таком месте жили такие злые люди. Когда даже в садах столько невинных ангелочков, наблюдающих за ужасами обитателей этого дома… Пока они двигались дальше, проходя оранжерею, в которой обычно трудились садовники, внимание Гермионы привлекло что-то, чего она раньше не замечала. Хотя у неё, в принципе, и не было возможности рассмотреть эти владения тщательно. — Малфой, а что там? — вытянув голову, спросила Гермиона. — Любимое место моей матери, после, конечно же, её вечных цветов, — хмыкнул Драко и направил Месяца в сторону интереса девушки. Гермиона ахнула от картины, открывшейся перед её глазами. Это был фонтан, состоявший из множества ярусов, но не из мрамора или плитки, а из живой земли и камня. Фонтан словно жил: весь обросший мхом и растениями, на нижних ступенях полностью обнажённая женщина повернута спиной к молодым людям тянулась вверх, словно моля о чём-то. Она взывала к двум красивым пегасам, которые явно были взволнованы, наблюдая за ней, а на вершине конструкции стояла ещё одна полностью обнажённая фигура прекрасной женщины. От этой картины у Гермионы пробежали мурашки — настолько это было страшно красиво. Она любила искусство, потому что любила загадки, и ей всегда было интересно разгадывать, какую суть автор вложил в своё творение. — Красиво, — тихо проговорила девушка, не замечая, что сказала это вслух, и повернула голову, чтобы увидеть Малфоя. Драко смотрел прямо в её чертовы шоколадные глаза, оттенком напоминающие позднюю осень. — Да, действительно красиво, — сказал ,но явно имел ввиду не фонтан. Он внимательно всматриваясь в вкрапления в радужке. И не замечал, как от такого пристального взгляда Гермиона смущённо покраснела, надеясь, что Малфой спишет это на мороз. Но не тут-то было: выйдя из водоворота своих наблюдений, он заметил изменение в гриффиндорке и усмехнулся. Гермиона вспыхнула злостью, перемешанной со смущением, и отвернулась, только больше забавляя слизеринца.   — Ладно, Грейнджер, пора возвращаться. Гермиона на это только кивнула, избавляясь от оставшегося смещения. Проезжая зелёную изгородь, оплетённую снежными кристаллами, они наблюдали, как она тянется по всему периметру, переливаясь при малейшем дуновении ветра. В просветах между ветвями виднелись дикие поля, уходящие вдаль — и там, за этим рубежом, начинался другой мир, полный мрака и крови. А здесь царила странная, обманчивая гармония. Вдоль аллей встречались старые фонари — кованые, с замысловатым узором. Их стеклянные плафоны мерцали мягким золотым светом, несмотря на дневное время: в каждом, как поняла Гермиона, тлела маленькая заклинательная сфера. Благодаря этому даже в самую лютую зиму сады не теряли своего очарования. Она вдохнула полной грудью. Воздух здесь был особенным — холодным, свежим, но с едва уловимым сладким ароматом: смесь хвои, влажной земли и цветов, которым, казалось, не страшны морозы. Ей невольно вспомнилась сказка о Белль. Снег, зелёные коридоры, величественные статуи, магия в воздухе — всё это действительно напоминало историю о чудовище, которое лишь казалось страшным, а внутри таило красоту и свет. И как же иронично было думать об этом, сидя на лошади рядом с Драко Малфоем. Месяц тихо цокал своими копытами, доходя до конюшни, и взметнул свою величественно белоснежную гриву, издав громкий протяжный звук ржания, будто говоря, что они ему порядком надоели и ему не хочется напрягать свою красивую, переливающуюся серебром спину этими двумя. Гермиона усмехнулась ещё раз, прошлась по его волосам, пропуская длинные пряди сквозь пальцы. Малфой тем временем отцепил руки от талии девушки, почувствовал пустоту от того, что больше не соприкасается с тёплым телом гриффиндорки, и спрыгнул на землю, похлопав по бедру коня. — Хороший мальчик, — с улыбкой произнёс слизеринец. Месяц ещё раз перемялся с ноги на ногу, издавая ему только известные звуки, и потряс головой так, что девушка, уже не оплетённая руками Малфоя, не удержалась и начала падать. «Вот оно… всё-таки она сегодня будет выброшена с лошади». С громким криком она зажмурила глаза, готовясь к малоприятному падению. Раз… два… До трёх не дошло: она вдруг почувствовала точно не боль от падения, а то, что оказалась прижата к крепкой груди и обхвачена сильными тёплыми руками снова. Гермиона приоткрыла сначала один глаз, натыкаясь на непривычно озорной взгляд серых глаз, и приоткрыла второй, точно убеждаясь, что не упала, а была поймана слизеринцем, у которого в данный момент ухмылка переросла в настоящую улыбку чуть ли не до ушей. Она даже не успела возмутиться на такое нахальное поведение, как с замиранием сердца осознала, что впервые видит настоящую улыбку Драко, и, по-моему, только ей предстала такая возможность лицезреть такое явление на высеченном из мрамора лице слизеринца за последние годы. Она так погрузилась в свои размышления о красоте улыбки парня, что не заметила, как атмосфера между ними накалилась ещё чуть — и будут искры. Парень уже давно перестал улыбаться и внимательно смотрел на лицо гриффиндорки, а точнее перемещался словно по карте Мародёров, изучая каждую деталь и всё время возвращаясь к карим омутам, что так его манили. Вот он обратил внимание на такие аккуратные брови Грейнджер, ниже на её вечно вздёрнутый носик, покрытый веснушками разных размеров, и уходящие к щекам девушки. Когда-то ещё маленький мальчик жаловался маме на зимних каникулах на одну зазнайку из Гриффиндора, у которой помимо «грязной крови» ещё и «грязь на лице». Тогда Нарцисса лишь покачала головой и тепло улыбнулась сыну, потрепав по платиновым волосам, из-за чего мальчик надулся и провёл руками, чтобы пригладить снова свои шикарные волосы, от которых тащились все девчонки в Хогвартсе. — Мальчик мой, эта девочка может быть чище и светлее всех, кого ты знаешь, и это не грязь, а веснушки. — Веснушки? — озадачено спросил Драко, скривившись. — Да, дорогой, веснушки. Это настоящий дар солнца, и не всем даётся шанс получить такой подарок от небесного светила. Чаще всего тем, кому солнце дарит веснушки, это самые добрые, чистые и хорошие люди, — вот что тогда маленький Драко услышал от мамы. Но со временем эта информация как-то позабылась. Но сейчас, смотря на эти дарования солнца на лице Грейнджер, он понял, что это точно, и светило не ошиблось, наградив именно её. Ведь, как сказала мать, он не встречал более светлого и доброго человека. Пришло время, когда его взгляд наткнулся на чуть припухлые губы гриффиндорки, и как по команде, заметив, куда обращён взгляд Драко, она облизала пересохшие губы. Глаза Малфоя потемнели за считанные секунды после действий девушки, и он сильнее сжал эту хрупкую фигуру в своих руках, от чего она вздрогнула и пискнула. Это отрезвило слизеринца: он ослабил хватку, сглотнул, прочистил горло и, осмотревшись в сторону Месяца, проговорил: — Ты наверняка замёрзла. Пошли в поместье. — Да, конечно… — смущённо сказала Гермиона. — Но Малфой… — Да? — слишком резко ответил он. — Эм… поставь меня на землю. — А, да, точно, конечно. — Салазар, что вообще с ним творится? Он ведёт себя как сопливый школьник, который поплыл от первой улыбки понравившейся девчонки… А ведь он, между прочим, армией командует.А кто она в этой истории — он вообще решил проигнорировать. Поставив девушку на землю, он повёл обратно к стойлу своего жеребца. Закрыв после себя конюшню, не успев полностью повернуться, он услышал твёрдое: — Спасибо. — Прямо смотря на него сказала Грейнджер. — За что? — сделал вид, что не понял. — Не прикидывайся, Малфой. Всё-таки ты понял: спасибо за то, что не дал упасть. Хотя мне кажется, ты бы даже обрадовался такому исходу, — ухмыльнулась Гермиона. Драко театрально приложил руку к сердцу, и эмоция откровенного шока и боли на лице от её слов заставила девушку разразиться смехом. — Грейнджер, Грейнджер! А говорят, в Гриффиндоре добрые люди… Ты ранила меня в самое сердце! — опять театрально вздохнул парень, но потом быстро усмехнулся. — Да, я кровожадная, поэтому Шляпа долго думала, куда же меня распределить. — Правда? — искренне удивился Драко, ведь плохо помнил распределение, но думал: кого кого… а Шляпа распределила её, не успев напялиться на её буйные кудри, как и его на Слизерин. — Ооо, ты много не знаешь, змееныш, — хихикнула Грейнджер. Но, став в миг чем-то озадаченной, спросила: — У вас так много статуй в садах, а есть твоя любимая? Как тот фонтан у твоей матери? — О, вот и Грейнджер со своей любознательностью, — он хмыкнул, смотря на зарождающееся раздражение девушки. — Да, есть одна. — Покажи, — попросила Грейнджер. Он уже устало вздохнул, увидев тень интереса и загадок в песчинках её глаз. — Ладно, ты от меня же не отстанешь теперь, верно? — он посмотрел прямо на девушку. Та энергично закивала, и он просто закатил глаза.  

***

Малфой повёл её по каким-то искусным тропинкам, которые вели за само поместье и прямо к какому-то каменному сооружению, на вид будто это какой-то антуражный вход в подвалы поместья. Эта каменная арка была местами оплетена лианами разной длины и каких-то ростками. Нет, всё же были цветы, только сдалека Гермиона не могла понять, какие именно. Ну и, конечно, под заклинанием стазиса, как и всё вокруг, чтобы сохранить эту красоту в зимнюю пору. — Что это за место? — Терпение, всезнайка, терпение. — Нахал, — пробубнила под нос девушка. — Самую малость. "Сегодня видно, у него и вправду хорошее настроение," — подумала гриффиндорка, смотря на поведение генерала. — Это какие-то врата в преисподнюю? И ты там без свидетелей меня убьёшь? — Почти… но ты не обычно догадлива. Девушка только вскинула свою аккуратную бровь на это заявление. — Моя любимая композиция, это и есть она. — Это? Каменный иглу? — Кто? — нахмурился Драко на неизвестное ему слово. — Иглу, — начала Грейнджер профессорским тоном, — это зимние жилища канадских эскимосов, а также… — Достаточно, я понял. Чтобы увидеть полную картину, нужно спуститься вниз. Спускаясь вниз, туда, куда уходили ступени, можно было заметить, что сама каменная конструкция выглядела небольшой и не слишком глубокой. Однако здесь было очень темно и сыро, и спускаться по каменным ступеням было бы невозможно, если бы где-то внизу, на конечной точке, не проглядывался единственный источник света. Когда Гермиона сделала последние шаги и её стопа опустилась на такой же неровный влажный каменный пол, она поравнялась с Малфоем и подняла взгляд на источник света, и в который раз за день задержала дыхание от созерцания такой красоты. Мурашки. Опять. Перед ними предстала большая белая скульптура в специальном углублении, которое было полностью усыпано растущими сквозь камень цветами нежно-лавандового цвета. Но ещё больше завораживала сама девушка — столь красивая и в одно время несчастная. Она выглядела словно греческая богиня, была одета в почти невидимое одеяние, которое не скрывало прелести фигуры девушки. Ткань платья, если его можно было так назвать, было словно живое, на секунду застывшее в мраморном излиянии в мягкие волны. Подол платья сзади тянулся как раз к свету. В верхнем углу была пропасть к небу. Эта богиня была изображена словно на распутье: её руки были в движении между светом и тьмой. Одна рука тянулась вниз, в подземное царство, а вторая — вверх, к свету. Девушка словно разрывалась между пространством, смертью и жизнью. — Ого, — наконец выдохнула она. — Кто это и что это за цветы? -Фиалки? — Фиалки, — одновременно произнесли они. — Но кто это? На вид и по одежде похоже на какую-то богиню, может, даже греческую, но я не могу понять композицию цветов. Мне кажется, тут есть какая-то символика, а не просто так, — нахмурилась, проговорила Гермиона. — Умнейшая ведьма столетия и чего-то не знает, — подначивал парень. За что Гермиона тыкнула его под бок. — Ладно, ладно, — поднял руки в примирительном жесте. — Я рад, что именно мне выпала честь просветить тебя чему-то. — Не зазнавайся, Малфой. Я и так считаю, что мои догадки верны. Просто трактовка цветов — это больше по части твоей чистокровной душонки. Ты, наверное, в детстве, я уверена, изучил всю азбуку цветов, — задрав подбородок, сказала Гермиона. Малфой только закатил глаза. — Нет, я просто люблю углубляться в информацию, даже до малейших деталей. Пошли. — Но куда? — Буду тебя просвещать, но только если ты будешь хорошей девочкой. И не дожидаясь её ответа, он ловко поднялся по ступенькам обратно. А Гермиона, вся красная после его такой двойной фразы, пыхтя, засеменила за ним.

***

— Малинка! Секунда. Хлопок аппарации , и маленькая эльфийка в сарафанчике с буквой М на груди и белом фартуке появилась перед ними и низко поклонилась своему молодому хозяину. — Хозяин Драко? — спросила эльфийка, перебегая глазами от Гермионы до Драко. — Разожги камин и подай чай в мои покои. Мы с Грейнджер почитаем, — ухмыльнулся Драко, смотря на опять краснеющие щеки девушки от его двусмысленных фраз. — МАЛФОЙ!!! — разъярено прокричала она. Малинка, наблюдая за этими двумя, не могла скрыть свою улыбку. Ещё пару секунд, буровя друг друга взглядами, Гермиона — колючим , Драко — весёлым, Малинка сказала, что всё будет готово через пару минут, и исчезла с хлопком. А молодые люди двинулись в сторону величественного Малфой-Мэнора, чтобы наконец согреться и разгадать новые загадки.

***

Не замечая хрупкую фигуру в одном из окон башни Мэнора, которая проводила своим тёплым, любящим, материнским взглядом парочку таких разных и таких одинаковых детей, которые слишком рано познали суть слова «война», она улыбнулась своим наблюдениям с теплотой и толикой грусти. Ведь знала, что им ещё многое предстоит пережить.

***

-Итак — они уселись возле разогретого камина, который подготовила Малинка. Сидели на двух огромных креслах, обвитых дорогим бархатом, а между ними стоял маленький столик с подносом: заварка с разными травами в чайничках и разнообразные сладости — от обычного печенья с шоколадной крошкой, карамельных тартов и эклеров до клубники в шоколаде, что было странно, учитывая зиму.— Я жду лекцию по цветам, Малфой, — сказала Гермиона, улыбаясь. — Смотри, не огорчи. — Ха-ха, смешно, действительно смешно… Салазар, во что я ввязался, — пробормотал Драко, подходя к своим книжным полкам. На полках стояли книги всех видов: от тёмных заклятий до сказок Бардля Бидля. Он просканировал взглядом ряд и наконец наткнулся на нужную. — Держи, старинца 455, — протянул он Гермионе уже затхлую от времени книгу с позолочённой обложкой. Контуры книги были обвиты золотыми узорами, а посередине сиял круг из того же золота, на котором по-древнегречески было написано название: «Тайны Древней Греции». — Всё-таки Греция! — гордо заявила Гермиона. Малфой аристократично плюхнулся обратно в кресло, закатив глаза. — 50 очков Гриффиндору. Хмыкнув на это, Гермиона с волнением открыла древнюю книгу и с благоговением начала искать нужную страницу. Найдя её, она увидела название главы, подняла взгляд на Малфоя с приподнятой бровью, и он кивнул, жестом приглашая её читать. Гермиона глубоко вздохнула и начала вслух: «Жила-была Персефона, дочь богини Деметры. Она была юной, светлой и полной жизни, как весеннее солнце, которое пробуждает землю. Но однажды Аид, властелин подземного царства, похитил её и унёс в свои тёмные владения, скрытые под корнями самой земли. Мать Персефоны осталась на поверхности в глубокой печали, и всё живое замерло. Поля перестали цвести, реки застынули, а леса погрузились в зимнюю тьму. Земля оплакивала свою дочь, и весь мир погрузился в холод и молчание». Гермиона взглянула на Малфоя, затем вспомнила скульптуру перед собой — белую фигуру богини с руками, тянущимися вверх к свету и вниз к тьме, словно застывшую на границе двух миров. «В это время росла фиалка — скромная и нежная, спрятавшаяся в тени, тихо переживающая утрату вместе с землёй. Этот маленький цветок стал символом печали: он шептал о том, что жизнь иногда уходит, но память о ней остаётся. Но вот приходит день, когда Персефона возвращается на землю. С её возвращением пробуждается природа: деревья снова расцветают, реки вновь текут, поля покрываются цветами. Фиалка, которая пережила зиму и тьму, расцветает вместе с новой жизнью. Она становится знаком надежды, символом возрождения. Так каждый год история Персефоны повторяется — печаль сменяется радостью, мрак уступает свету, смерть сменяется жизнью». Гермиона смотрела на страницы книги, но перед ней словно ожила фигура богини там в пещере — руки, тянущиеся к небу и в подземный мир, теперь казались ей живыми.Скромные фиалки , прорастающие сквозь камень, словно шептали древнюю сказку о том, что даже в самой тёмной печали есть проблеск света, а утрата всегда несёт в себе семя нового начала. Малфой, наблюдая за её увлечённым лицом, склонил голову и едва заметно улыбнулся. Гермиона, погрузившись в чтение и созерцание, не замечала времени, словно сама стала частью этой сказочной истории.

***

— Земля вызывает Грейнджер, приём-приём. — А? Да… что, Малфой? — растерянно спросила девушка. — Да так. Ты застыла на концовке и перечитываешь одно и то же уже как пару минут, — просто ответил слизеринец. Гермиона наконец посмотрела на него. Он сидел, широко расставив ноги, руки лежали на подлокотниках, и тихо настукивал пальцами какую-то, ему только известную, мелодию. За сегодняшний день она увидела Малфоя разным: и искренне улыбающимся, и ухмыляющимся, и даже раздражённым, но не таким умиротворённым. Сейчас он сидел расслабленно, и пока она читала, видно, всё время провёл с прикрытыми глазами, словно едва держался между страной Морфея и настоящим. Он был так чертовски красив, когда его мраморное лицо не брызгало ядом и не убивало взглядом. Стоп, Гермиона, на сегодня хватит откровений по поводу Малфоя. — Хмм, наверное, задумалась. Это на самом деле очень интересно… и главное, что мастер передал всё в такой сложной композиции. Это невероятно. — Согласен, — так же просто ответил он. — А этот скульптор ещё что-то создал в вашем саду? — Нет. Это его первая и единственная работа. — Первая?! — не поверив, даже крикнула Гермиона. — Но… но это выполнено идеально! Мерлин, да этот человек просто гений! — восхищённо закончила она свою тираду. — О да, он гений, этого не отнять, — весело произнёс блондин, пронзительно глядя на девушку напротив. Гермиона сначала не поняла — то ли это шутка, то ли ещё какая-то странная выходка его чистокровной головы. Но потом… как поняла, так и ахнула, закрыв рот руками. — Ну нет… — Ну да. — Не-а! — О да, Грейнджер, то самое «да», — уже вовсю веселился он. — Это твоя скульптура? То есть… ты её сам сделал? — всё ещё в шоке спросила она, хотя это уже было очевидно. — Да, было дело. Мне в детстве матушка иногда читала эти мифы разных народов. Говорила, что они куда глубже, чем обычные сказки, но при этом не менее волшебные. И что за их сюжетом всегда можно вынести для себя что-то большее. Но меня почему-то всегда сильнее всего привлекал миф о Персефоне. Я даже выучил его наизусть, — он чуть улыбнулся, погружаясь в воспоминания. — Но для меня в том возрасте эта история была… немного плоская. Просто как о красивой девице в беде и злом чудовище, которое украло её из дома. Вполне логично для сознания шестилетнего мальчика. Он замолчал на мгновение, а потом его голос стал ниже, спокойнее: — А сейчас я понимаю, что в этом мифе всё куда глубже. Это не только история про похищение. Это про плен. Про лишение свободы. Персефона — это не просто девочка, которую увели силой. Она символизирует человека, вырванного из привычного мира, заставленного жить в чужом. Она — как отражение того, что с каждым может случиться: тебя держат там, где ты не хочешь быть, но ты обязан существовать. Гермиона слушала, затаив дыхание. — А фиалка, — Драко кивнул на книгу, , — это не только печаль. Она — символ самого этого плена. Маленький, скромный цветок, который растёт в тени. Он не выбирает, где цвести. Его прижали к земле, лишили солнца — но он всё равно живёт. И, несмотря на то что цветок словно заключён в темницу, он хранит в себе нежность и красоту. В этом есть и боль, и надежда. Его пальцы перестали отбивать мелодию. Он чуть подался вперёд. — Потому что фиалка напоминает: даже в плену можно оставаться собой. Даже во тьме можно ждать, что однажды вернёшься к свету. Для ребёнка это была сказка. Для взрослого — метафора жизни. Гермиона сжала подлокотники кресла. Она осознавала, что все его слова били в цель — ведь девушка как раз и была той самой Персефоной, а он оказывался её Аидом. Но в этой реальности даже фиалка не внушала надежду на светлое будущее. Её сердце болезненно сжалось — как странно близко эти слова звучали в их мире, где плен и утрата свободы были не мифом, а реальностью. Она посмотрела на Малфоя и вдруг поймала себя на том, что в его словах звучал не только интерес к древнему мифу: там было и что-то своё, слишком личное. — Эта история теперь близка и мне, — грустно улыбнулась Гермиона, не отрывая взгляда от огня. Драко резко повернул голову в её сторону, словно подтверждая, что услышал. — Я… это Персефона. Только в реальном мире и при других обстоятельствах. Теперь моя жизнь — такой же плен в преисподней, как и у неё. Драко вернул взгляд на огонь, раздумывая над её словами. Он прекрасно знал, что когда говорил ей свои мысли, это обязательно откликнется в ней. Их ситуации были и похожи, и непохожи одновременно — так же, как и история греческой богини отзывалась в нём самом. Уже теперь — не только мальчишеской влюблённостью в героиню древнего рассказа, и не только тем пленом, что сковал Грейнджер. У него был свой собственный плен — тот, что тянулся с самого детства. Но в последние годы его личный ад будто уменьшился в размерах. Эти стены по-прежнему давили, но он научился с ними жить. И всё же… Драко никогда и никому не признается, что ему, как и Персефоне, хочется хотя бы раз в году вырываться на свободу. Хмыкнув, аристократ понял: похоже, сегодня и был тот самый единственный день в году, когда он оказался свободным. Больно.Грустно.Правдиво.