CONDITIONED

      Дом был ни большим, ни маленьким.       Как раз такого размера, чтобы двое людей чувствовали себя одинокими, но всё же слишком тесным, чтобы можно было передвигаться, не сталкиваясь взглядами. Он стоял в конце длинной грунтовой дороги, фундамент которой был подточен солью, бледные стены выцвели от солнца и морского ветра. Лицом к океану, молчаливый и непоколебимый, почти надменный в своём отказе признавать остальной мир. Посеревшие от непогоды ставни висели полуоткрытыми, словно усталые веки, поскрипывая под солёным дыханием прибрежного ветра. Ни забора, ни звонка — только ржавая железная арка, стонавшая при каждом порыве, и заброшенный сад, где дикие сорняки душили последние голубые гортензии, их лепестки скрученные солью и влагой. Вокруг расстилалась тишина — не успокаивающая, а тяжёлая, медленная, рождённая отсутствием жизни.       Утро встретило его небом, растянутым, как холст из пепла.       Ни солнца. Ни дождя. Только блёклый, мёртвый свет, при котором всё казалось потрёпанным — вымытым, обескровленным, будто смотришь сквозь треснутое стекло. Море внизу катилось в медленном, механическом ритме о тёмные скалы, волна за волной обрушиваясь с усталым упорством. Звучало это как сердце, слишком старое, чтобы перестать биться, но всё ещё пульсирующее по привычке. Время от времени сильный порыв ветра ударял в северные окна, заставляя их дрожать в рамах, но даже этот шум казался приглушённым густой, всепоглощающей тишиной.       Однако внутри дома раздавался звук — тот, что прорезал тишину или, возможно, дополнял её.       Часы.       Большие настенные часы, непомерно громоздкие, вмурованные в штукатурку. Их тиканье не совпадало ни с ветром, ни с волнами, ни с сердцем живого существа. Тик. Так. Резкий, металлический пульс, безразлично пронзающий воздух. Было слышно с первого этажа, через лестницу, под дверьми, шёпот эхом отдавался в стенах. Сердцебиение, не принадлежащее никому.       Холод проникал в каждый уголок дома.       Не лютый зимний холод — а тот глубокий, липкий озноб, что цепляется за кожу и просачивается в кости. От которого перехватывает дыхание, который вызывает дрожь без предупреждения. В воздухе витал запах влажного белья, морской соли и чего-то ещё… чего-то клинического. Как антисептик. Как стерильный пластик. Как грубые простыни больничной койки. Сколько ни закрывай окна, сколько ни зашторивай — дом отказывался согреваться. Сквозняки пробирались из-под дверей, извиваясь через комнаты, касаясь обнажённой кожи под одеялами. Каждый уголок шептал о заброшенности, той, что оседает после долгих недель молчания.       Наверху лестницы, в конце узкого коридора, где краска облупилась подобно старой коре, была комната.       Белая. Слишком белая.       Ни плакатов. Ни фотографий. На стенах — ничего. Мебель минимальная, почти безликая — комод, простой стул у окна и полупрозрачная занавеска, слабо колышущаяся от ветерка. Похоже на больничную палату, притворяющуюся частью дома. Запах витал и здесь: холодный, дезинфицированный, отстранённый. Даже кровать казалась заправленной слишком туго, будто её застилали в перчатках. Ничто в комнате не дышало, ничто не выглядело тронутым или обжитым. Только тиканье часов, доносящееся издалека, доказывало, что время всё ещё осмеливается здесь двигаться.       В центре кровати, лежащее на простынях, как перо, ставшее слишком тяжёлым, чтобы парить, — тело.       Чон У.       Он был единственным отголоском цвета в комнате. Даже его бледная кожа казалась слишком тёплой, слишком человечной для такого стерильного пространства. Он не шевелился. Лёжа на спине, лицо слегка повёрнуто к потолку, губы приоткрыты, пропуская медленное, неровное дыхание. На лбу поблёскивал лёгкий пот, будто сон не даровал ему покоя, лишь временное бегство. Под одеялом его силуэт казался слишком хрупким, изящными — кости едва проступали сквозь ткань будто шёпот. Левая лодыжка покоилась на подушке, зафиксированная гипсовой повязкой. Два костыля — безмолвные свидетели падения, которого он уже не помнил — молча прислонились к стене.        И в его беспокойном сне — вздох.       Едва слышный.       Как будто где-то глубоко внутри крохотная часть его всё ещё протестовала —       против комнаты, в которую его поместили.       Или против человека, который привёл его сюда.        

***

      Стоматологическая клиника располагалась в самом сердце небольшого прибрежного городка Самчхок, в тихом квартале, где выстроились скромные дома с выцветшими от соли фасадами. Вход, простой, но ухоженный, украшали горшки с цветами — геранью и веточками розмарина, — за которыми Мун Чжо ухаживал каждое утро перед открытием. Скромная табличка гласила: «Стоматология Со», выгравированная серебряными буквами на матовом сером фоне. Внутри стены купались в мягком, тёплом свете. Кожаные кресла кремового оттенка, стерильный запах чистящих средств, смешанный с более человечным ароматом свежесваренного кофе… Всё было в идеальном порядке. Клиника была точь-в-точь как он сам: чистая, спокойная, внушающая доверие.       И всё же за этой напускной безмятежностью Мун Чжо находился совсем не здесь.       Пациенты приходили и уходили: дети, одетые в школьную форму, тревожные подростки, измотанные матери, пожилые мужчины, которые больше говорили, чем давали себя лечить. Все уходили с благодарными улыбками — некоторые даже с угощением. Мун Чжо держал стеклянную банку с конфетами, которыми награждал самых маленьких, хваля их за храбрость. Дети обожали его. Он говорил с ними мягко, терпеливо объяснял каждый шаг, вставлял тихие шутки, вызывающие сдержанный смешок, а если кто-то плакал — ждал. Никогда не давил. Часто матери смотрели на него с восхищением, перешёптываясь между собой:       — Доктор Со, какой обаятельный мужчина… — У него такие нежные руки… — И всегда так терпелив… настоящее сокровище.       Временами он слышал это, но никогда не реагировал. Его улыбка оставалась неизменной — вежливой, отстранённой, словно высеченной из камня, чтобы никогда не нарушать границы.       Потому что его мысли всегда блуждали. Всегда возвращались к одному и тому же образу. Чон У.       Самый юный. Самый хрупкий. Лежащий где-то в том доме у моря. Его тело, неподвижное под одеялом. Лоб, влажный от холодного пота. Звуки, которые он издавал — тихие, болезненные стоны, становившиеся всё чаще — преследовали Мун Чжо. Время ещё не пришло… но оно приближалось. Его подсознание пробуждалось, боролось. Он начал чаще ворочаться, хмуриться во сне, сжимать пальцы и тихо стонать. Мун Чжо знал — момент был близок. Момент, когда он откроет глаза. Всё должно быть готово. Ничто не должно казаться резким. Должна быть только нежность, и главное — ему нельзя ни в чём отказывать.       Так и прошёл день в клинике. Автоматически. Механически. Когда последний пациент ушёл — женщина, кокетливо подмигнувшая ему после чистки зубов, на что он не обратил внимания — Мун Чжо запер дверь, снял белый халат и аккуратно закатал рукава. Он не любил ездить за рулём в Самчхоке. Всегда кряхтел, что узкие улицы и гудки машин лишают мир красоты. Поэтому каждый вечер он шёл домой пешком, выбирая тихие переулки с старыми домами, заброшенными святилищами и ещё открытыми лавками. Шёл неспешно, держа руки в карманах, скользил взглядом по освещённым окнам, детям, опаздывающим в школу, пожилым парам, держащимся за руки. Ему это нравилось — растворяться в обычной жизни, не давая никому заподозрить, какой гром гремит под поверхностью. Нравилась роль, которую он для себя создал.       По пути он свернул на рынок, всё ещё оживлённый, несмотря на час. Запах свежей рыбы смешивался с кочхуджаном, жжёным углём и сушёными травами. Пожилая женщина, присевшая за прилавком с кореньями и лечебными травами, помахала ему. Её звали миссис Чи, и накануне она расхваливала целебные свойства самгётхана — куриного супа с женьшенем, известного тем, что возвращает силы уставшим телам. Мун Чжо выслушал, кивнул и купил ингредиенты. Домашнюю курицу, горсть красных ююб, свежий женьшень, чеснок, клейкий рис. Он хотел, чтобы Чон У съел что-то тёплое. Что-то, что лечило бы, не оставляя следов.       Он продолжил путь домой, тяжёлая сумка покачивалась у его бока. Небо постепенно окрашивалось в фиолетовые тона, а морской бриз становился всё солонее и резче. Как раз когда он свернул за угол своей улицы, он увидел её, женщину средних лет, в бежевом свитере и джинсах; она ярко улыбнулась ему.       — О, доктор Со! Какая неожиданность. С рынка идёте?       Это была миссис Хванбо, их соседка. Мун Чжо уже несколько раз сталкивался с ней в округе, и они обменивались парой слов мимоходом. У неё было трое детей, всегда немного любопытных, никогда не слишком назойливых, но умевших подслушивать у нужных дверей.       — Да, — ответил он с лёгкой улыбкой, слегка приподняв сумку. — Захотелось приготовить сегодня что-то согревающее.       — А что именно? Вижу женьшень, ююбы… Уж не самгётхан ли?       — Зоркий глаз у вас. Одна старушка на рынке посоветовала… сказала, хорошо от болей в суставах.       — О да, да… отличный выбор! Пропотеешь как следует, а потом будто заново родишься. У вас кто-то дома приболел?       Мун Чжо замедлился, его взгляд на мгновение опустился, прежде чем он медленно кивнул.       — Мой партнёр серьёзно болен, да. Много спит. Пока не может встать.       Воцарилось молчание. Выражение лица миссис Хванбо смягчилось от участия. Она прижала руку к груди.       — Боже, бедняжка… Как же ему повезло, что есть вы. Вы действительно хороший человек. Я часто вижу, как вы поздно возвращаетесь домой. А иногда, когда прохожу мимо вашего дома ночью… слышу голоса. Стоны.       Она слегка наклонила голову, наполовину из любопытства, наполовину из беспокойства. Мун Чжо оставался спокоен, но его взгляд стал чуть твёрже.       — Да… иногда ему больно. Особенно по ночам. Но я за ним ухаживаю. Делаю всё, что в моих силах.       Она кивнула, явно тронутая его словами.       — Уверена, что так и есть. Все здесь вас любят. Вы всегда такой вежливый, отзывчивый, и эта Ваша улыбка… — Она дотронулась до своей щеки с лёгким смешком, будто подчёркивая комплимент, а затем скорчила небольшую гримасу. — А вот у меня, знаете, не суставы… этот коренной зуб, самый дальний. Болит, когда жёсткое кусаю. Похоже, скоро наведаюсь к вам в клинику, доктор.       Она рассмеялась. Мун Чжо ответил снисходительной, почти отеческой улыбкой.       — Всегда рад вас видеть, миссис Хванбо. Заходите в любое время.       — Обещаю! — сказала она, взглянув на часы. — О боже! Мне бежать надо за младшим в школу! Он будет в ярости, если снова опоздаю.       Она развернулась в спешке, помахала через плечо и засеменила прочь, сумка подпрыгивала у неё на боку. Мун Чжо смотрел, как она исчезает за углом, его улыбка всё ещё застыла на губах. Он продолжил путь, сумка с продуктами в руке, воздух вокруг внезапно стал чуть холоднее.       Небо становилось серым, тучи тяжело плыли над морем. Он слегка ускорил шаг.       Чон У скоро проснётся. И Мун Чжо должен быть рядом. Всегда.       Улица, ещё дрожавшая от спешных шагов миссис Хванбо, снова погрузилась в приглушённое спокойствие, когда Мун Чжо продолжил путь. Его шаги, плавные и размеренные, словно растворялись в шёпоте морского бриза, пробирающегося по артериям Самчхока, играющего с закрытыми ставнями магазинов и усталыми фонарями, качающимися над дверьми. Небо становилось тяжелее — затянутое жемчужно-серым оттенком, типичным для прибрежных вечеров, будто море проецировало своё настроение в небеса. Выцветшие от соли дома молча проплывали мимо, размытые нарастающей влажностью в воздухе. Дождя пока не было, но атмосфера была липкой, почти удушающей. Мун Чжо слегка ускорил шаг. Не потому, что боялся дождя, а потому, что что-то внутри него — глухое напряжение — нарастало.       Добравшись до дома, одной рукой он открыл дверь, всё ещё держа сумку с продуктами в другой. Внутри воздух был тёплым — даже слишком — густым от того особенного запаха закрытого пространства, где застоялась болезнь. Он закрыл дверь за собой с почти незаметным вздохом, поставил сумку на маленький кухонный стол и молча снял обувь. Ничто не было для него священнее тишины в этом доме — не пустой, а той, что обволакивает, защищает, уважает боль. Он медленно прошёл по коридору, взгляд скользя по стенам, которые красил сам, скромным рамкам с фотографиями, задернутым шторам. Всё было на своих местах. И всё же что-то внутри него сжалось, как каждый раз, когда он приближался к той комнате.       Он мягко толкнул дверь спальни.       Внутри царила темнота, нарушаемая лишь тихим миганием увлажнителя и слабым голубым светом ночника, вставленного в розетку. Запах пота, смешанный с влажными простынями, усиливался по мере его приближения к кровати. Чон У был там, точно таким, каким он его оставил: лежал на боку, черты лица напряжены, рот слегка приоткрыт. Его кожа, влажная от пота, блестела в холодном свете, а волосы прилипли ко лбу тонкими чёрными прядями. Веки иногда дёргались, пальцы время от времени судорожно сжимались, но ничего внятного не вырывалось из его лихорадочного состояния. Ему было жарко. Мун Чжо чувствовал это даже на расстоянии.       Он опустился на колени у кровати; его рука с редкой нежностью коснулась простыни. Он долго смотрел на лицо Чон У — его хрупкую линию челюсти, напряжённое горло, сдавленное бессознательным усилием лихорадки. В его движениях не было ни капли жестокости, лишь тихая преданность. Он медленно откинул толстое одеяло, сложив его у изножья кровати и оставив лишь лёгкую простыню на обнажённом теле младшего, рёбра которого выпирали при каждом поверхностном вдохе. Он на мгновение заколебался, затем приоткрыл окна, позволив морскому воздуху просочиться внутрь и разбить удушливую тяжесть комнаты. Прохладный ветерок пробрался внутрь, шевеля занавески тихим шёпотом.       Мун Чжо ненадолго вышел и вернулся с тазом ледяной воды, кусочки льда ещё плавали на поверхности. Он намочил белое хлопковое полотенце, выжал его сильными руками, затем аккуратно развернул и положил на лоб Чон У. От прикосновения тот вздрогнул, но не проснулся. Капля пота скатилась с виска по щеке, и Мун Чжо стёр её большим пальцем — жест, граничащий с лаской. Он не говорил, даже шёпотом. Он просто был рядом — постоянное присутствие, спокойствие посреди внутреннего хаоса младшего.       Понаблюдав за ним ещё мгновение, он протянул руку и взял ладонь Чон У — тонкую, костлявую, с костяшками, всё ещё покрытыми синяками от старых травм. Поднёс её к губам и мягко поцеловал тыльную сторону, закрыв глаза, чувствуя его кожу, выпуская едва слышный вздох.       Затем поднялся. Чон У скоро нужно будет поесть. Ему надо готовить. Еду, которая сможет исцелить.       Он направился на кухню, закатал рукава до локтей, тщательно вымыл руки и начал раскладывать продукты один за другим. Домашнюю курицу — упитанную, с несколькими перьями, всё ещё цепляющимися за крылья — он тщательно очистил, промыв в холодной воде, затем натёр мясо морской солью, как делала его бабушка, когда он был ребёнком. Положил её в тяжёлый чугунный котёл, уже стоявший на плите.       Затем ююбы — красные, сморщенные, но лопающиеся от сладкого лекарственного аромата. Он добавил щедрую горсть в котёл после промывки. Потом женьшень — свежий, хрустящий, сияющего бежевого цвета — который нарезал с точностью хирурга, стараясь сохранить центральные корни. Бросил несколько зубчиков чеснока, очищенных вручную, и щепотку сушёных каштанов, припасённых для особых случаев. Клейкий рис, тщательно промытый, был нафарширован внутрь курицы, как того требовала традиция, чтобы костный мозг пропитал каждое зёрнышко.       Пока самгётхан начинал медленно кипеть, воздух постепенно наполнялся тёплыми, обволакивающими ароматами. Бульон нагревался, выпуская волны чеснока, кореньев и чего-то почти первобытного в своём уюте. Мун Чжо стоял у плиты, скрестив руки, полуприкрыв глаза. Это было не просто блюдо. Это было бальзамом. Лекарством. Безмолвным подношением. Всё, что он ещё не сказал Чон У — всё, что скрывалось под его гладкой, нечитаемой маской — он вложил в этот котёл, в каждый выбранный, вымытый и добавленный с одержимой тщательностью ингредиент.       Богатый аромат самгётхана постепенно распространился по дому, окутывая воздух успокаивающим теплом. Мун Чжо, склонившись над котлом, точно настроил огонь, его рука в перчатке медленно помешивала золотистый бульон деревянной ложкой. Курица, пропитанная женьшенем, чесноком, ююбами и клейким рисом, купалась в парящей жидкости, её аромат проникал в стены и ткань дома. Он потратил почти час на приготовление, замирая при каждом звуке, каждом вздохе в доме, прислушиваясь к малейшему признаку движения из соседней комнаты. Его взгляд постоянно скользил к коридору, брови сведены в беспокойстве. Чон У оставался в забытьи — всё ещё лихорадочным, всё ещё хрупким — его кожа влажной, несмотря на холодные компрессы, которые Мун Чжо менял несколько раз. Но даже с упорным жаром, он знал, что рано или поздно смятение прорвётся. И ему придётся с этим столкнуться.       Громкий, внезапный звук разрезал тишину, как пощёчина. Треск, за которым последовало прерывистое дыхание. Затем — ничего. Деревянные половицы скрипнули. Ложка упала в котёл с тихим всплеском, и Мун Чжо, с сердцем, колотящимся в груди, бросился в коридор, даже не вытерев руки.       Сцена заставила его замереть на секунду. Чон У был на полу, дрожа, дезориентированный. Его пальцы вцепились в край ковра, будто пытаясь зацепиться, чтобы не упасть в пустоту. Тело тряслось, волосы растрёпаны, прилипли ко лбу, покрытому испариной, а гипс на лодыжке слегка треснул, явно повреждённый внезапным движением. Должно быть, он попытался встать — от паники или инстинкта.       — Чон У, что случилось?       Глубокий голос Мун Чжо прорезал воздух с мягкой властностью, срочностью, скрытой в основании горла. Он присел рядом, руки скользнули под спину и ноги. Чон У слабо сопротивлялся, его хрупкие ладони едва ощутимо ударили по груди мужчины, брови нахмурены от смятения и страха.       — Подожди… отойди! Я… я не знаю, где я… — прошептал он, голос хриплый, едва слышный. — Что… что происходит? Почему больно? Почему я такой? И кто ты вообще?       Он быстро моргнул, глаза метались, как у напуганного, больного животного. Желудок Мун Чжо сжался при виде такой уязвимости — этого лихорадочного поиска чего-то знакомого в его взгляде. Он поднял его, прижав лёгкое тело к груди, и отнёс обратно в кровать быстрыми, осторожными шагами. Чон У пытался оттолкнуться, явно неловко чувствуя себя в такой близости со старшим.       — Ты слишком резко встал. На тебе гипс — ты не можешь так ходить, — сказал Мун Чжо, проверяя, не сдвинулся ли гипс.       — Почему на мне гипс? Что я сделал?       Мун Чжо устроил его среди подушек, накрыл свободно, не слишком туго, и положил прохладную руку на его горячий лоб. Он медленно вдохнул. Время пришло.       — Ты правда не помнишь? Ситуация даже хуже, чем я думал. — Его голос почти опустился до шёпота. — Ты из Пусана, Чон У. Ты жил там с матерью и младшим братом. Помнишь это?       Чон У нахмурился, просеивая туман в сознании в поисках знакомой нити. Сделал слабый, неуверенный кивок.       — Ты всегда мечтал писать… романы. Хотел уехать из Пусана, чтобы сосредоточиться на этом. Твоя мать не поддерживала эту мечту. Хотела, чтобы ты остался, нашёл стабильную работу. Ты чувствовал себя в ловушке.       Веки Чон У медленно дрогнули. Казалось, он цеплялся, осторожно, за каждое слово.       — Мы встретились в Сеуле чуть больше двух лет назад, — продолжил Мун Чжо, садясь на край кровати. Его рука задержалась на одеяле, близко к руке Чон У. — Мы быстро сблизились. Ты был застенчивым, сдержанным, но выдающимся. Я всегда верил в тебя. Поэтому мы решили переехать сюда, вместе. Тихое, спокойное место, вдали от хаоса, чтобы ты мог сосредоточиться на писательстве.       Чон У слушал молча. Его приоткрытые губы слегка дрожали. Казалось, он хотел что-то сказать, но не мог найти слов.       — Несколько дней назад ты вышел подышать свежим воздухом. Было очень жарко… И этот скутер нёсся слишком быстро, не увидел тебя…       Мун Чжо позволил тишине повиснуть. Опустил взгляд, изображая сдержанную скорбь.       — Тебя отбросило на ограждение. Ты ударился головой. Потерял сознание. Я был в ужасе.       Дыхание Чон У участилось. Его взгляд был затуманен, зрачки метались между страхом и уязвимостью. Он потёр пальцами висок, будто далёкое воспоминание пыталось всплыть, но отказывалось появиться.       — Я… я не помню… тебя, — тихо признался он, опустив глаза. — Но… я не чувствую… опасности.       Он медленно поднял взгляд на Мун Чжо, его глаза блестели от противоречивой смеси смятения и облегчения.       — Ты говоришь… мы вместе уже два года?       Мун Чжо медленно кивнул, его лицо оставалось нечитаемым, но взгляд искал любой признак отторжения.       — Да. Два года. Мы любим друг друга, Чон У. Я здесь для тебя. Тебе нечего бояться.       Долгое молчание последовало. Чон У сглотнул. Затем, без предупреждения, приподнялся — достаточно, чтобы прижаться к Мун Чжо, его тонкие руки неуверенно обвили талию. Влажный лоб упёрся в грудь мужчины.       — Я устал… — пробормотал он, веки полуприкрыты. — Но я хочу верить тебе…       Сердце Мун Чжо пропустило удар. Он медленно обнял его, запустив пальцы в влажные волосы.       — Тогда доверься мне, Чон У. Теперь всё в порядке. Ты можешь отдыхать. Я позабочусь обо всём.       Чон У был так лёгок, что казалось, будто Мун Чжо держит во сне призрака. Тёплое дыхание просачивалось сквозь ткань его рубашки, и, несмотря на не спадающий жар, молодой человек перестал дрожать. Его тело постепенно расслабилось, сдаваясь теплу, которое воспринимало как безопасность. Всё ещё цепляясь за его талию, пальцы впивались в рубашку, словно хрупкий якорь, Чон У замер так на долгие секунды, безмолвный. Потом его дыхание изменилось, стало глубже, и в комнате вновь воцарилась тишина. Вдруг из его губ вырвался робкий стон.       — Я голоден…       Мун Чжо взглянул на него, удивлённый этой трогательной искренностью. Лёгкий голод, хрупкий, но настоящий. И то, что это исходило от Чон У, казалось маленьким чудом. Он чуть улыбнулся, в глазах мелькнула нежная тень.       — Это хороший знак. Значит, твоё тело начинает просыпаться, — прошептал он, мягко проводя пальцами по чужим волосам.       Чон У тихо застонал, не пытаясь отстраниться. Казалось, он колебался, потом поднял голову, глаза всё ещё красные и слегка мутные.       — Ты сказал, я хотел стать писателем?       Мун Чжо медленно кивнул, аккуратно приподнялся, чтобы уложить его обратно на подушки. Подоткнул несколько подушек под спину, чтобы приподнять его, затем опустился на колени рядом с кроватью, оказавшись с ним на одном уровне.       — Да. Ты всегда говорил о своём первом романе. У тебя была чёрная тетрадь, которую ты носил повсюду. Записывал строчки в метро, в кафе. Хотел писать об обычных людях. О тех, на кого никто не смотрит.       Чон У слушал с почти детской внимательностью, заворожённый тем, что узнавал о себе. Медленно кивнул, губы слегка приоткрыты.       — А моя мама… она не хотела этого?       — Она мечтала, чтобы ты устроился в рекламное агентство её друга. Во что-то «серьёзное». Говорила, что писанина — для бездельников. Но ты… ты хотел другого.       Он поднялся, чтобы принести самгётхан, который успел как следует настояться. Аромат стал ещё насыщеннее, женьшень идеально смешался с нежным запахом курицы. Налил порцию в небольшую пиалу — золотистый бульон, рис, кусочек мягкого мяса — затем вернулся к Чон У, держа на предплечье сложенную салфетку и дымящуюся ложку.       — Осторожно, горячо.       Он сел рядом, подул на ложку, прежде чем поднести к его губам. Чон У посмотрел на него мгновение, колеблясь, потом слегка приоткрыл рот, чтобы принять кусочек. Жевал медленно, глаза слегка расширились.       — Вкусно…       Мун Чжо улыбнулся, слегка облегчённо, и продолжил дуть на каждую ложку, прежде чем кормить его. Он был внимателен, точен, словно кормил раненого птенца. Чон У ел медленно, между двумя невнятными вопросами.       — Где… мы жили до этого?       — В Мапо, в Сеуле. У нас была крошечная студия. Слишком тесная для двоих. Мы спали на узкой кровати, а холодильник вечно подтекал. Но тебе нравилось. Ты говорил, что это наше гнёздышко.       Чон У кивнул, будто пытался восстановить этот образ в голове. Потом спросил, ещё тише…       — А… я любил тебя?       Мун Чжо замер, ложка застыла в воздухе. Он поднял на него взгляд, глаза потемнели, стали глубже.       — Да. Ты любил меня.       — А ты любил меня?       Мун Чжо поставил пиалу на тумбочку, вытер уголок его рта салфеткой, затем прикрыл его щёку ладонью.       — Любил. Возможно, даже сильнее, чем ты меня.       Чон У слегка покраснел, опустив глаза. Его лихорадочные щёки порозовели, и он выглядел слишком хрупким, слишком юным, чтобы нести всё это на своих плечах.       — Я пока не доверяю тебе полностью, — прошептал он. — Но… я хочу.       — На сегодня этого достаточно.       Чон У посмотрел на него мгновение, потом медленно опустил голову и, не задумываясь, прижался к нему. Уткнулся лбом в грудь Мун Чжо, руки обвили его талию. Он тихо вздохнул, словно только этот жест позволил ему дышать.       — Ты пахнешь… знакомо.       Мун Чжо притянул его ближе, подбородок лёг на влажные волосы.       — Спи, Чон У. Я здесь. Я расскажу тебе всё. Сколько потребуется.       И в его объятиях молодой человек вновь постепенно заснул.