белый штрих на осеннем холсте

Серый день дышал тяжело, как старый зверь, раненый и усталый. За окнами унивеситетской аудитории небо плавилось в вязкой, свинцовой туче, из которой лениво стекали дождевые капли, ударяясь о стекло с монотонным звоном. Город выглядел так, будто выцвел за ночь, обесцветился, потерял всякую надежду на свет. Внутри аудитории воздух был пропитан сонным оцепенением. Шорох ручек, редкие покашливания, глухой голос преподавателя — всё это звучало гулко и чуждо, как если бы происходило на другой планете. Мэри сидела, слегка сутулившись, волосы мягкой волной спадали на плечи, скрывая часть лица. Её пальцы блуждали по краю стола, будто искали там ответы на вопросы, которые она сама себе боялась задать. Телефон лежал рядом. Холодный, безразличный. Он казался почти живым существом, которое вот-вот вздохнёт, мигнёт, оживёт, подарив ей долгожданные слова. Но он упорно молчал. Ни единого уведомления. Ни короткого "Как ты?", ни ласкового "Я скучаю", ни даже холодного "Привет". Мэри чувствовала, как с каждой минутой ожидание превращается в тяжёлую окову, стягивающую её грудь. Она вспоминала его взгляд — голубой, прозрачный, такой обманчиво открытый. Вспоминала его руки, запах кожи, тепло его дыхания у себя на шее. И все эти воспоминания теперь звучали в ней как горькая насмешка. Она задавалась вопросами, которые крушили её изнутри: Что, если это всё было лишь игрой? Что, если он просто исчезнет, растворится, забудет? От этих мыслей внутри поднималась дрожь, похожая на холодный ветер, который проникает под кожу, заставляя сжиматься от холода и страха. Каждая секунда его молчания разрасталась в её голове, как дикая, чужая тень. Она чувствовала, что теряет себя: её дыхание становилось неровным, взгляд затуманивался, а сердце било так сильно, что боль отдавалась в висках. Она пыталась представить его сейчас — где он? С кем? Думает ли он о ней хоть мгновение? Или, может быть, прямо сейчас он смеётся с кем-то другим, дует новые шары, закидывает новые шоты, обнимает чужие плечи. Эти образы пронзали её, как острые иглы. Она скучала по нему так сильно, что даже воздух казался более густым, вязким. Её тянуло к нему, как прилив к луне, как сорванный с ветки лист к земле. В каждом её вдохе была его тень, в каждом взгляде на телефон — надежда, которая быстро превращалась в горечь. И всё же, несмотря на тревогу, несмотря на обжигающую боль, где-то глубоко в ней теплилась наивная искра: А вдруг напишет? А вдруг позвонит? И эта искра, хоть и причиняла страдания, не позволяла ей окончательно провалиться в холодный мрак. Она тёрла ладонями виски, стараясь не дать себе заплакать. В горле стоял комок, глаза предательски жгли. Внутри был странный вакуум, как будто её сердце вырвали, оставив вместо него дрожащую пустоту. Мэри сидела среди безразличных лиц, среди чужих слов, в этом бесконечном сером дне, который медленно жевал её изнутри. Но вся её душа была там — в невысказанных сообщениях, в недозволенных вызовах, в тревоге, что грызла её, словно дикий зверёк. А дождь всё шёл. И, казалось, что капли на стекле стекают не водой, а её собственными, невидимыми слезами. Слёзы предательски подступили к глазам, застилая взгляд мутной пеленой, а тяжёлый ком в горле не позволял вдохнуть полной грудью. Руки дрожали, будто всё тело оказалось под ледяным дождём. В голове стоял оглушающий гул, похожий на отдалённый звон колоколов, заглушавший все мысли. Схватив сумку, Мэри сорвалась с места и вылетела из аудитории, не слыша ни возмущённых возгласов преподавателя, ни удивлённых взглядов одногруппников. Добежав до холодного, пустого туалета, она вбежала в кабинку и захлопнула за собой дверь, словно запирая весь мир снаружи. Прижав ладонь к губам, чтобы приглушить рыдания, она разрыдалась, судорожно сжимая телефон, ожидая хоть одного спасительного сообщения от него. Внутри бушевала буря: злость, острая, как лезвие ножа, и обида, тяжёлая и вязкая, как густой сироп. Ей хотелось вырвать из памяти каждую крупицу, связанную с ним: стереть прикосновения его рук, забыть вкус поцелуев, изгнать из сердца взгляд, в котором она прежде тонула. Она мечтала перестать слышать древесный, тёплый аромат его парфюма, который въелся в кожу, волосы, мысли и теперь мерещился повсюду — в коридорах, на лестницах, даже во снах. Мэри казалось, что этот запах стал её проклятием, тенью, преследующей её в самые беззащитные минуты. И именно сейчас, запершись в тесной кабинке, она поняла: избавиться от него будет страшнее, чем вырвать часть собственного сердца. Девушка сидела на холодном унитазе, сжавшись в комок, будто сломанная птичка, которую запихнули в тёмную, душную коробку. Кабинка казалась ей крохотной камерой пыток, в которой даже стены дышали чужим, липким страхом. Коридоры снаружи застыли, как вымершее поле после бури: ни шагов, ни вздохов, ни эха жизни — только вязкая, удушливая тишина, обволакивающая её, как тяжёлое мокрое одеяло. Чёрные капроновые колготки прилипали к напряжённым ногам, юбка задралась, безжалостно выставляя её худые, острые колени на холодный воздух. Чёрная водолазка стала ловушкой, стягивая горло невидимыми руками, не давая вдохнуть полной грудью, будто чья-то когтистая ладонь зажала шею. Волнистые каштановые волосы свалялись в липкие пряди, щекотали горячую, вспотевшую кожу, налипали на лоб и щёки, превращая её в безликую, запутавшуюся тень самой себя. Зелёные глаза метались, дрожали, словно два испуганных мотылька, запертых под стеклянным куполом. В них отражался дикий ужас, безмолвный крик, который никто не услышит. Тишина вокруг звенела, пульсировала в ушах, будто подводный рев, тяжёлый и вязкий. Сознание колыхалось, как мутная вода, готовая вот-вот захлестнуть её изнутри. Сердце бешено молотило, стуча о рёбра, как зверь, отчаянно рвущийся из клетки. Каждый вдох напоминал попытку вынырнуть из ледяной воды — судорожный, прерывистый, горький. Грудь сжималась, каждая клетка тела дрожала, предательски откликаясь на внутреннюю бурю. Мэри обхватила голову руками так сильно, что ногти врезались в кожу, оставляя горькие полумесяцы боли на висках. Глаза застилали рябью и тёмными пятнами, как будто мир вокруг исчезал, растворялся в густом тумане. Воздух казался грязным, ядовитым, он цеплялся к горлу комком смолы, не давая вдохнуть до конца. Внутри всё вибрировало, звенело, трещало, словно она вот-вот разлетится на осколки. Её дыхание разносилось по пустому туалету странным эхом, превращаясь в многоголосый хор собственных демонов. Каждый рваный вдох отдавался зловещим отголоском, множился, усиливался, пока не становился настоящим звериным ревом в её голове. Мэри прижалась лбом к коленям, сжимая их так крепко, будто от этого зависела её жизнь, будто только так можно было склеить разваливающиеся куски самой себя. Волосы, пахнущие шампунем и влажным потом, закрыли лицо плотной завесой, превращая её в невидимку, спрятав от любого возможного взгляда. Её ноги дрожали, как тонкие ветви под ветром, бедра вздрагивали в рваных волнах судорог. Колготки натягивались и отпускались, подчёркивая эту ломкость, хрупкость её тела, которое больше не подчинялось разуму. Казалось, что даже плитка под ногами вибрирует вместе с её телом, повторяя каждую молекулу паники. В этой белой, стерильной пустоте её страх разрастался до размеров вселенной. Он становился почти материальным — густым, тяжёлым, липким чудовищем, которое забивалось в каждую щель, в каждую пору кожи, пронизывало кости и внутренности. Она не знала, сколько времени прошло: минуты размывались, растягивались, превращались в тягучую вечность. Мэри беззвучно шептала «пожалуйста, пожалуйста», как молитву, как последнюю хрупкую нить, за которую можно держаться, чтобы не провалиться окончательно. А где-то за стенами продолжалась обыденная жизнь — глухой шорох тетрадей, мерный голос лектора, смешки студентов. Но здесь, в белом, гулком саркофаге, мир умер. Осталась только она и грохочущее сердце, стучавшее так громко, что казалось, его слышно даже за пределами стен. И никто не поднимет глаза, не заглянет в эту кабину, не увидит, как Мэри рвётся изнутри, как она разлетается без звука, ломается и растворяется в собственном страхе. Абсолютно одна. Абсолютно беспомощная.

***

— Девушка! Мы приехали! Всего несколько часов назад она выбежала из университета, словно преследуемая собственными мыслями, которые гнались за ней, как стая черных ворон. Она мечтала укрыться дома, запереться среди книг и кружек с остывшим чаем, лишь бы не слышать тревожный гул в голове. Но на её пути возник Зак. — Ван Дер Хиден! — восторженно выкрикнул рыжеволосый парень, раскинув руки так широко, что казалось, он мог бы обнять весь мир. Его голос ударил по ней, как холодная волна, от которой она невольно вздрогнула. — Чёрт... Прости за тот вечер у Мелани, — заторопился он, нервно теребя рукав своей куртки. В его голосе слышалась одновременно вина и наивная надежда на прощение. — Я искал тебя, честно! Но ты будто растворилась в воздухе. Потом Мелани сказала, что Йост... что он был вне себя, говорил что-то о какой-то... мести. Я плохо помню, но... Эти слова вонзились ей в грудь, как ржавый гвоздь. Отомстить? — эхом отозвалось внутри, отзываясь в каждой клетке дрожью и темнеющими пятнами перед глазами. — Зак... Пойдём купим вина, — выдохнула она глухо, будто проглатывая слова вместе с воздухом. Её взгляд был пуст, стеклянный, как у человека, который больше не верит ни в себя, ни в окружающий мир. — Правда? Ты... не сердишься на меня? — спросил он, робко сжимая её ледяные пальцы. Она лишь слегка качнула головой, и этот едва заметный жест был тяжелее тысячи слов. Они двинулись к ближайшему магазину, шагая медленно, как два потерянных путника в ночи. Мэри то и дело окидывала взглядом прохожих — каждый смутный силуэт, каждая тень на асфальте напоминали ей Кляйна. Её сердце сжималось от бессильной ярости и невыносимой тоски. У винных стеллажей она застыла. Пальцы нащупали бутылку Vina Real Gran Reserva 2016, как будто это был последний спасательный круг в океане её отчаяния. Холодное стекло отзывалось в ладони ледяным покалыванием. Губы дрогнули, взгляд упал куда-то в пол, за черту реальности. Отомстить... отомстить... отомстить... — закручивалось в её голове навязчивым, бешеным хором. — Ну что ты там застыла? — голос Зака ворвался в этот внутренний ад, разорвав паутину мрачных мыслей. Она медленно подошла к кассе, расплатилась, и уже через несколько минут они оказались в старом сквере. Лавочки, скрытые под завесой упавших листьев, казались декорациями для чужого сна. Ветер терзал её каштановые волосы, бросая их на лицо, словно хотел спрятать её от самого мира. С треском пробка вылетела из бутылки, и зазвенела где-то в траве. Мэри с жадностью приложилась к горлышку, так, как будто вино могло смыть всё: и страх, и обиду, и тоску. Зак вздрогнул, увидев, как она пьёт — не смакуя, а запивая боль, как горькое лекарство. — Эй... ты точно в порядке? — он осторожно протянул руку, но она резко отстранилась, сделав ещё один долгий, безжалостный глоток. Каждый новый вдох отдавался в голове гулом, а каждое движение казалось тяжёлым, как шаги по вязкой грязи. Зак пытался заговорить с ней, но слова рассыпались о её холодный взгляд, как о ледяную стену. Минут через тридцать она уже еле держалась на ногах, глаза блуждали где-то в пустоте. Щёки порозовели, губы чуть опухли, а руки дрожали так, что бутылка казалась готовой выскользнуть в любой момент. Зак, сжимая телефон в дрожащих пальцах, вызвал такси. Когда машина подъехала, он едва ли смог скрыть панический ужас в глазах. — Пожалуйста, будьте с ней осторожнее, — сказал он водителю, запихивая её внутрь, словно хрупкую куклу из фарфора. Дверь хлопнула, автомобиль плавно тронулся и медленно исчез в темнеющих улицах. Зак стоял на обочине, провожая взглядом уезжающую машину, чувствуя, как ускользает не только она, но и часть его самого. В груди девушки горела немая тревога, а в голове раздавалось слабое, упрямое эхо её пустого взгляда: "Отомстить… забыться… исчезнуть…"

***

— Девушка! Мы приехали! — хрипловатый голос таксиста выдернул Мэри из полусонного, тревожного забытья. Она моргнула, пытаясь понять, где находится, и, не сразу сумев связать даже два слова, пробормотала неуклюжее "спасибо". Едва не вывалившись из машины, она пошатнулась, опираясь о холодный кузов, и взглянула на уже потемневшее небо и на большую луну. Перед ней распахнулась картина — дом, казавшийся одновременно родным и чужим, как старый друг, которого давно разлюбили. Высокие стены с белыми балконами, резные каменные ступени, ведущие вверх, казались издевательски величавыми. Она нетвёрдым шагом поднялась по этим ступеням, обутая в изящные лоферы, и, подрагивая, распахнула массивную дверь подъезда. Зайдя внутрь, словно автомат, нажала кнопку лифта, третий этаж. Когда металлические двери расползлись, она поплелась по длинному, гулкому коридору. Сердце билось в груди болезненно и глухо, а пальцы, обхватившие связку ключей, дрожали, будто у пьяного музыканта на сцене. Долго и упорно она пыталась попасть ключом в замочную скважину, но металл предательски скользил, не желая поддаваться. Гнев и бессилие смешались в горькой пене внутри неё. В какой-то момент, не выдержав, она с яростью ударила кулаком по твёрдой дубовой двери. Острая боль прострелила руку, как раскалённая игла, и из горла вырвался отчаянный, злой крик: — Блять! И вдруг — дверь распахнулась, едва не сбив её с ног. На пороге стоял он. Йост. В одних домашних шортах, с мокрыми волосами, он выглядел так беззащитно и одновременно так раздражающе спокойно, что Мэри захотелось снова ударить что-нибудь, хоть стену. — Ты че, ебанулась?! — его голос, как хлёсткий удар плётки, пробил её растерянный мозг. — Ты! Что ты делаешь в моей квартире?! — выкрикнула она, тыча пальцем в его обнажённую грудь, перескакивая с одной эмоции на другую. — Это моя квартира! — с раздражением он отодвинул её руку и, скрестив руки на груди, цокнул языком. — А? — нахмурившись, Мэри медленно обернулась к двери и заметила металлическую табличку: «Квартира 5». В то время как её — «Квартира 4». — Ой... перепутала... — Она тут же снова вскипела. — А чем это ты тут занимаешься, а?! Ты с кем-то, да?! Ты привёл сюда кого-то, пока я ждала твоего сообщения?! Йост в ужасе отступил внутрь квартиры, всё ещё не до конца понимая, что за хаос обрушился на его тихий вечер. — Ну куда ты в обуви-то прёшься?! — Где она?! — Мэри швырнула взгляд вглубь квартиры, как ищущий прожектор. — Кто? — Та, ради которой ты забыл обо мне! — срываясь на крик, она разгорячённо вломилась дальше, не сбросив даже лоферы. — Я тут один! Я только что из душа вышел! — Йост развёл руками, как актёр на сцене перед капризной публикой. — Ну да, конечно! Наверняка она прячется в спальне! Лежит там, красивая и голая! — Мэри почти бегом бросилась к двери спальни. Резким движением она распахнула дверь. Её глаза метались по комнате, но вместо ожидаемой сцены измены она увидела лишь спокойный, чуть приглушённый свет от прикроватной лампы, трепетание прозрачных штор в ночном ветре и одиноко лежащую на кровати книгу. Всё внутри неё оборвалось. Её лицо дрогнуло, как треснувшее зеркало. Мэри опустилась на край кровати, ссутулившись, будто обмякшая кукла. Она закрыла лицо руками, вцепившись в собственные волосы так, что ногти больно впивались в кожу. — Тут... правда никого нет... — глухо прошептала она, поднимая на него распухшие от слёз глаза. Он стоял у дверного косяка, молча, глядя на неё с таким выражением, которое больше всего походило на усталую растерянность. — Прости... Мне, наверное, лучше уйти... — голос её сорвался, превратившись в шёпот. В этот момент ей хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть без следа. Стыд сжимал горло, жёг кожу. Она ворвалась к нему, как безумная, кричала, обвиняла, рвалась на куски... Но они даже не были вместе. Она была всего лишь гостьей в его жизни — гостьей, которая перепутала дверь. — Ну, раз пришла, оставайся, — с ленивой, чуть лукавой улыбкой произнёс парень, усмехнувшись, прежде чем скрыться из её поля зрения. — Куда ты? — испуганно окликнула его девушка, голос её задрожал, словно с каждой секундой трезвость возвращалась к ней вместе с холодным страхом неизвестности. — За вешалкой, — отозвался издалека приглушённый, спокойный мужской голос, эхом скользнувший по комнате. Спустя мгновение он вновь появился, протягивая ей вешалку. Его глаза мягко блеснули, когда он с почти кошачьей неги промурлыкал: — Ты в своём уличном пальто так беззаботно устроилась своей милой попкой прямо на мою кровать. После этих слов румянец мгновенно вспыхнул на щеках Мэри, заливая их трепетным, живым пламенем. На губах заиграла неловкая, но трогательная улыбка, как будто она пыталась спрятать волну смущения за непринужденной грацией. Осторожно снимая с себя пальто, она медленно протянула ему свою верхнюю одежду, стараясь не встретиться взглядом, чтобы не выдать всю бурю чувств, вскипевших внутри. Взору парня предстала хрупкая, едва уловимая, но бесконечно манящая картина. Девушка, слегка смущённая, переминалась с ноги на ногу, словно не зная, куда деть свои изящные руки и куда спрятать взгляд. Её стройные, безупречно очерченные ноги, обтянутые тончайшими чёрными капроновыми колготками, казались бесконечно длинными и влекущими. Юбка, слегка заигрывающе приподнятая выше колен, оставляла достаточно пространства для воображения, играя с ним, подстрекая фантазии. Чёрная водолазка с высоким горлом плотно облегала её тонкий стан, подчёркивая изящную линию талии и соблазнительный изгиб груди. Ткань, словно вторая кожа, мягко обнимала каждую черту её тела, заставляя сердце парня биться быстрее. Он не мог отвести глаз — вся её фигура была воплощением утончённой женственности и невинной дерзости одновременно. В этой застенчивой позе, в этих осторожных движениях читалось что-то трогательно беззащитное и одновременно восхитительно притягательное. Он ловил каждую деталь её образа, каждым нервом ощущая сладкое томление, пробуждённое этой невольной демонстрацией хрупкой красоты. Каждый её вдох, каждая дрожь ресниц казались ему непостижимо сексуальными, доводя воображение до самого края. И чем дольше он смотрел, тем сильнее тянуло к ней — к её неуверенной улыбке, к изящной линии шеи, к тем самым колготкам, за которыми таились тайны, способные свести с ума. — Вино будешь? — спросил Йост, улыбаясь хитро, словно лис, скрывающий за своей лаской маленькую проказу. Мэри слегка вздрогнула, но тут же кивнула, смущённо прикусывая губу. — Красное или белое? — продолжил он, чуть склонив голову, внимательно вглядываясь в её глаза. — Давай красное… — неуверенно выдохнула она и робко улыбнулась, словно разрешая себе эту слабость. — Пошли на кухню, — предложил Йост, тепло улыбнувшись, и легко скрылся в глубине коридора. Мэри осталась сидеть на краю кровати, сжимая в пальцах подол юбки, будто стараясь удержать мысли, которые то и дело ускользали. Её смущение тихо пульсировало в груди. Вдруг, едва слышный голос сомнения зашептал: а что, если она здесь лишняя? Что если он вовсе не ждал её? Что если всё это — случайность, ошибка? Но, отгоняя назойливые тени, она поднялась и, набрав воздуха, пошла за ним. У полузакрытой двери кухни Мэри на мгновение остановилась. Она коснулась холодной, гладкой дверной ручки так осторожно, словно боялась потревожить тонкую ткань ночи. Медленно приоткрыв дверь, девушка затаила дыхание, ступив на порог, как в чужую, полусонную вселенную. Её глаза постепенно привыкали к мягкому золотистому свету, который струился из старинного бра над массивным дубовым столом. Тёплые блики ложились на стены цвета взбитых сливок, заставляя их дышать тихой, едва слышной жизнью. Каждый предмет казался здесь пропитан историей: тяжёлые медные сковороды, висящие вдоль стены, старинные керамические банки с надписями, винтажные бутылки с тёмным оливковым маслом и пряными настоями. Эта кухня дышала Францией — томной, мечтательной, чуть уставшей, как пожелтевшее письмо из далёкого лета. Под ногами мягко вздохнул старый паркет, и этот звук показался ей удивительно близким, почти интимным — как дыхание во сне рядом. На столе — льняная скатерть, небрежно собранная в мягкие складки, рядом бокалы, один из которых уже предвкушающе ждёт её руки. На полке у окна — кулинарная книга с пожелтевшими страницами, будто и она подслушивает их разговор. В воздухе витал тёплый, густой аромат: лаванда, печёный хлеб, томлёные травы, всё это сливалось в медленное, ласковое объятие, обволакивая её мысли и наполняя лёгкие. За окном лениво мерцали фонари, отбрасывая бледные, зыбкие тени на пол, где они плыли, как утренние облака. Мэри медленно вошла глубже, её пальцы легко скользнули по прохладной мраморной столешнице, как по гладкой воде лунного озера. В этой тишине кухня казалась живой, словно берегла в себе шёпоты тысяч недосказанных историй — спонтанные утренние кофе, ленивые воскресные обеды, ночные признания под тихий звон бокалов. Она выдохнула — легко и глубоко, как будто только что всплыла на поверхность из долгого сна. В груди распустилось странное, сладкое чувство: будто она оказалась в чужом сне, но в то же время таком своём, родном, где каждая вещь ждала именно её. — Присаживайся, — протянул Йост, его голос звучал так мягко и обволакивающе, словно тёплый шелк, а вино в бокале мерцало алыми искрами, отражая дрожащий свет свечи. Мэри медленно опустилась на деревянный стул с выцветшей подушкой, покрытой едва заметным цветочным узором. Её движения были осторожны, словно она боялась потревожить зыбкую тишину этой ночи. Её губы дрогнули в неловкой улыбке, и глаза, яркие и зелёные, чуть потупились. — Выпьем за то, как внезапно и красиво ты врываешься в мою жизнь, словно летний ливень. — Йост протянул ей бокал, и в его взгляде читалась лукавая теплота. Звон стекла прозвучал коротким, чистым аккордом, и в следующий миг оба поставили бокалы на стол, будто не желая нарушать эту хрупкую гармонию. — Расскажи мне о себе, — внезапно попросила Мэри, её голос задрожал, выдавая робость, смешанную с искренним любопытством. Йост на секунду замер, его взгляд помутнел, а брови слегка сошлись. — Поверь, киса, это совсем не обязательно. — Нет! — почти выкрикнула она, её тон стал звонче, как струна, что вот-вот порвётся. — Я хочу знать тебя. По-настоящему! Йост чуть усмехнулся, сделав новый глоток, и в его улыбке мерцала тень ускользающей грусти. — Ну что ж... Мне двадцать шесть. Я пишу музыку, но это ты и так знаешь. Ты же моя фанатка? — Я не твоя фанатка! — воскликнула Мэри, её щеки тут же запылали, как лепестки маков на рассвете. — Правда? А как же тот рисунок? Очень красивый, кстати, — сказал он, приподняв бровь и лениво изогнув губы в полуулыбке. — Откуда ты узнал?.. — глаза Мэри распахнулись, а румянец налился ещё ярче, как будто в её щеки влили то же самое вино, что колыхалось в их бокалах. Йост мягко усмехнулся, отвёл взгляд. — Это неважно, киса. Что ещё рассказать… — Расскажи о детстве, — почти шёпотом попросила она, и вдох её звучал как вздох после долгого бега. Но радостное волнение мгновенно слетело с её лица, когда она заметила, как затуманился его взгляд. — Прости… Я не должна была… — Нет, всё в порядке. — Он отвёл глаза, и в его голосе зазвенела едва заметная трещина. — Отец умер, мать вскоре вслед за ним. После этого я рос с братом и сестрой. Его глаза опустились к столу, будто он хотел спрятать ту горечь, что всё ещё жила внутри, как старая, зажившая, но всё ещё ноющая рана. Мэри почувствовала, как его боль медленно растекается по воздуху, и молча сжала руки на коленях, решив не ворошить эти глубины. Она осторожно сменила тему, её голос зазвучал мягче, почти как шелест листьев под ветром. — Расскажи про музыку… Она однажды спасла меня, когда казалось, что весь мир рухнул. Йост поднял на неё взгляд, в котором плескались лунные отблески, и губы его дрогнули в тёплой улыбке. — В музыке я прячу свои самые тёмные и светлые стороны. Каждая нота — крик моей души, каждое звучание — исповедь, которую я боюсь произнести вслух. В ней моя радость и моя тьма, мои шрамы и мои мечты. Музыка — мой единственный язык, моя самая искренняя форма жизни. В ней я разрушаюсь и вновь собираюсь по осколкам. Она даёт мне дышать. Мэри затаила дыхание, любуясь его образом при свете луны: белые волосы чуть колыхались от лёгкого ветра, глаза, голубые и глубокие, отражали сияние ночного неба, будто в них поселилась сама луна. — Ты такой красивый… — вырвалось у неё, едва слышно, но для Йоста каждое слово прозвучало отчётливо, как капли дождя в ночной тишине. Он улыбнулся, глаза его наполнились тёплой нежностью. Он подошёл к ней медленно, словно хищник, играющий с добычей, и погладил её шоколадные волнистые волосы. Мэри подняла на него взгляд — её глаза, яркие, зелёные, мерцали, как изумруды, влажные от едва сдерживаемого волнения. Его ладонь скользнула к её щеке, пальцы легко ласкали кожу, вызывая дрожь в позвоночнике. Большой палец коснулся её мягких, припухших розовых губ, нежно скользнул по ним. Она зажмурилась, губы слегка приоткрылись, будто подчиняясь этой тихой, но властной игре. Йост чуть сильнее надавил, и девушка распахнула глаза, встретив его пылающий взгляд. Он медленно ввёл палец ей в рот, чувствуя, как её губы обвивают его, подрагивая от растущего желания. Она податливо обхватила его фалангу, всасывая её, как будто жаждала прочувствовать каждое движение, каждый миг. Он начал медленно двигать пальцем вперёд и назад, чувствуя, как её дыхание становится рваным, грудь вздымается всё быстрее. Их взгляды встретились и сплелись, обжигая друг друга огнём, в котором горела неприкрытая жажда и едва сдерживаемое безумие. С каждым новым движением напряжение внутри Мэри нарастало, разливаясь теплом по всему телу и собираясь в том самом сладком, затаённом месте, которое пульсировало от ожидания. Его взгляд становился всё более тяжёлым, томным, полным голодного предвкушения. В эту секунду они были единым дыханием, единым биением сердца, растворяясь в нестерпимой жажде друг друга. — Ты просто невыносимо прекрасна… — хрипло выдохнул Йост, его голос разнёсся по комнате, как раскат грома перед грозой. Этот звук вибрировал в её груди, отзывался пульсом между ног, заставляя кожу покрываться мурашками. Его палец глубже проник в её горячий, жадный рот, и Мэри почти задохнулась, ощущая терпкий, солоноватый вкус его кожи, словно это был глоток горького вина, распалявшего её нутро. Он медленно вывел палец, оставив на её губах мокрый след, словно клеймо, а потом резко сжал её подбородок, поднимая взгляд к своим глазам. В его взгляде горела тёмная, необузданная власть, животное наслаждение — как у волка, который наконец поймал оленя. Йост грубо притянул её к себе, его губы сомкнулись на её, как капкан, прикусив и разорвав нежную кожу. Она почувствовала тёплый, металлический вкус собственной крови, и это свело её с ума, смешавшись с его горячим дыханием. Её глаза затуманились, разум обрушился вниз, в глубокий, тёмный омут, полный дикого подчинения. Он одним движением сбросил с неё бокал, который с гулким звоном ударился об пол, расплескав вино, как брызги крови на камне. Йост резко обхватил её за талию, поднял так легко, будто она ничего не весила, и рывком усадил на стол. Холод дерева обжёг её разгорячённую кожу, и она невольно выгнулась, подставляя себя, открываясь как распустившийся цветок. Йост, не давая ни секунды на передышку, рывком задрал её юбку, обнажая дрожащую плоть. Его пальцы с силой вцепились в её бёдра, оставляя красные следы, как метки его власти. Он наклонился к ней, и его тяжёлое дыхание обжигало кожу, когда он медленно, нарочито грубо провёл языком по внутренней стороне её бедра, поднимаясь всё выше. Мэри задрожала всем телом, руки инстинктивно потянулись к его волосам, но Йост перехватил их и резко заломил за спину, прижимая так сильно, что она вскрикнула. Боль пронзила её, но вместо страха внутри взорвался жар, ударив в голову, ослепляя. — Ты вся моя… слышишь? — прошипел он, губами почти касаясь её кожи. Каждое слово пронзало её насквозь, будто острые иглы. Йост грубо вонзился языком в её влажную, дрожащую киску. Она взвыла, хрипло, порвано, как зверь в капкане. Его язык двигался жёстко, ритмично, без всякой нежности, оставляя за собой огненные следы. Он кусал её, всасывал, рычал, словно пил её вкус, упивался её стоном. Он поднимался выше, оставляя багровые следы от зубов на её коже, раздирая её разум на части. Его сильные руки жёстко держали её за талию, вжимая в стол, лишая даже малейшей возможности пошевелиться. Она чувствовала, как дрожат её ноги, как по коже катятся капли пота, смешиваясь с солёным привкусом его языка. Йост поднялся, и в его глазах пульсировало что-то дикое, опасное. Он одним рывком освободился от шорт, его член был твёрдым, пульсирующим, и в этот момент ей казалось, что он огромен, невообразимо горяч. Он обхватил её запястья одной рукой, другой вцепился в её бедро, поднимая его ещё выше. — Глубже… ты хочешь? — хрипло проговорил он, дыша ей прямо в лицо. Её глаза были полны слёз, губы распухли от укусов, дыхание рвалось на осколки. Она только судорожно кивнула, язык не слушался, тело полностью подчинялось его власти. И он вошёл. Резко. Грубо. До конца. Воздух вырвался из её груди в пронизывающем крике, который эхом разлетелся по комнате. Она почувствовала, как весь мир схлопнулся в точку боли и сладости, тело выгнулось в судороге, пальцы мертво вцепились в столешницу. Йост двигался как зверь — толчки были быстрыми, глубокими, не давая ни секунды на вдох. Он рычал, прикусывал её шею, впивался пальцами в кожу так сильно, что она была уверена: завтра будут синяки, как его клеймо. Его слова, сорванные хрипом, били её по ушам, каждое — как раскалённая игла в позвоночник: — Чувствуешь? Ты дрожишь… ты вся моя, до последней капли… Он снова завёл её руки за спину, удерживая их одной рукой, как железными кандалами. Другой рукой он скользил по её спине, грубо сжимая, царапая, спускаясь к ягодицам, прижимая её ещё сильнее к себе, не оставляя ей шанса на отступление. Её тело разрывалось на части от наслаждения и боли, каждая клетка вибрировала, как натянутая струна перед последним ударом. В голове мелькали лишь обрывки: "ещё… сильнее… сломай меня…". Йост в последний рывок вошёл так глубоко, что она закричала, не узнавая свой голос. Горячая лава его семени заполнила её, и этот жар выстрелил в голову, взорвался ярким светом за закрытыми веками. Её тело содрогнулось в оргазме, таком мощном, что мир исчез, растворился в белом шуме и дрожащем, сладком безумии. Она рухнула на стол, вся дрожащая, с мокрыми волосами, разбитым дыханием. Йост остался стоять за её спиной, сжимая её так сильно, что казалось, он сейчас вдавит её в дерево. Его грудь тяжело ходила, горячее дыхание обжигало её шею. Он медленно, лениво провёл языком вдоль её позвоночника, собирая солёные капли пота, прикусывая кожу, оставляя болезненные отметины. Его пальцы всё ещё держали её запястья, как напоминание о том, что она его — целиком, без остатка. Она чувствовала, как тёплая, вязкая сперма медленно стекает по её ногам, холодный воздух ласкает разгорячённую кожу, вызывая новые волны дрожи. В голове стоял гул, как после взрыва, сознание плавало где-то на границе между тьмой и светом. Йост медленно опустился, прижался лицом к её спине, вдыхая запах её пота и вина, смешанных в один пьянящий, животный аромат. Он целовал её, кусал, облизывал, не давая ей ни секунды на возвращение к реальности. Её дыхание рвалось хриплыми, рваными вдохами, грудь ходила ходуном. Внутри пульсировал сладкий, раздирающий спазм, как послесловие их дикого танца. Её ноги подгибались, пальцы все ещё были вцеплены в стол, как в последний якорь. Йост медленно разжал её запястья, но сразу же обвил руками, прижимая к себе так крепко, что кости казались готовыми треснуть. Он оставался внутри, будто хотел не отпускать её даже на миг, раствориться в её теле, стать одним целым. — Ты моя… ты слышишь меня? — прошипел он, его голос был низким, почти инфернальным. Она лишь слабо кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент она поняла: её больше нет. Есть лишь пульсирующее, влажное, податливое тело, полностью отданное этому зверю. Её взгляд был затуманен, губы приоткрыты, а душа вся дрожала, сжавшись в крошечный, светящийся комок, который он держал в своих когтях. И только их сливающееся дыхание, солёный вкус крови и пота, треск их сердец, бьющееся в одном бешеном ритме — всё это и было теперь её вселенной.