белый штрих на осеннем холсте

Тёплый ветер играл лепестками цветов, и казалось — они вздыхали от прикосновения, тихо, едва слышно, словно влюблённо. Всё вокруг дышало — поле, небо, воздух между ними. Жизнь была здесь непереносимо ощутима, будто соткана из света, шёлка и памяти. Это был мир вне страха, вне времени, вне боли — мир, где ничто не ранит, и ничто не требует слов. Солнце висело низко, почти касаясь горизонта, и густое янтарное сияние разливалось по небесам, проникая повсюду — в траву, в воздух, под кожу. Всё, к чему прикасался этот свет, наполнялось бархатным, медовым теплом. Высокая трава шелестела колосьями, которые слегка касались лодыжек, нашёптывая что-то на своём, древнем языке. Мэри сидела в самом сердце этого поля, запрокинув голову к небу, и чувствовала, как всё внутри неё — тревога, память, страх — постепенно растворяется, тает, усыпляется до лёгкости. Ветер гладил её кожу, скользил по шее, забирался под тонкую ткань белого платья, приподнимая подол с детской игривостью. Солнечные блики ложились на плечи, как ладони — ласковые, родные. Мэри не помнила, как попала сюда. Но имело ли это значение? Всё было так, как должно быть. Как будто всё наконец стало на свои места. — У тебя глаза… такие же, как у меня, — раздался голос, мягкий, как дыхание весны. Мэри обернулась. Мама сидела рядом. Не та, чужая и неподвижная в стерильной тишине больничной палаты, а настоящая — живая, теплая, утренняя. С кружкой кофе в руках, с лёгкой усталостью в глазах, с тихой, домашней улыбкой. Волосы чуть растрёпаны, голос — как старый плед, знакомый, обволакивающий. Мэри замерла. Стоило пошевелиться — и всё исчезнет, рассыплется, растает, как дым на солнце. — Ты стала ещё красивее, — сказала мама и провела пальцами по её щеке. Медленно. Осторожно. По-настоящему. — Мам… — прошептала Мэри, и голос её сорвался, охрипший от долгого, несказанного. — Я так по тебе скучаю… — Я знаю, — ответила мама, и её улыбка дрогнула, потускнела, стала немного грустнее. — Но ты сильная, милая. Сильнее, чем сама думаешь. Они сидели рядом, обнявшись, и смотрели, как уходит день. Закат рассыпался красками — розовыми, персиковыми, лиловыми. Цветы покачивались в ритме ветра, а мама напевала что-то тихо, почти беззвучно — то ли колыбельную, то ли песню времени, которое вдруг пошло вспять. Мэри уткнулась в её плечо и вдыхала этот запах — родной, живой, единственно настоящий. Но ветер изменился. Он стал настойчивее, прохладнее. Цветы качнулись. Неожиданно. Мама встала. В её глазах появилась отдалённость, лёгкая, почти нежная печаль. — Мне пора. — Нет… подожди… пожалуйста, не уходи… Мэри вскочила, тянулась к ней, как к спасению, но мама уже растворялась, становясь светом, воздухом, ничем. — Я рядом, милая, — донеслось в шорохе, как дыхание. — Всегда. Осталась тишина. Пустота. Цветы склонились, небо поблекло. И только она — одна. И только память. Мэри проснулась резко, как выныривают из глубины, не понимая, где заканчивается сон и начинается боль. Сердце билось гулко, отчаянно, будто в груди завёлся маленький зверёк, пойманный в ловушку. Веки дрожали. Ресницы слиплись от жара. Капля пота скатилась по виску — медленно, как последняя слеза. Комната была погружена в звенящую тишину. Мир будто задержал дыхание. Она села. Простыня сползла с плеч, и сразу ударил холод — холод пустоты, где должно было быть тепло. Кровать рядом была пуста. Слишком ровные складки. Слишком много пространства. Слишком много тишины. — Йост… — прошептала она, едва слышно, одними губами. И в этом имени — её единственном убежище — отразилось всё: тоска, мольба, страх. Рука скользнула по подушке, ища остаточное тепло. Но его не было. Будто он исчез. Будто он — снова — не существовал. Грудь сдавило. Холод, начавшийся с пальцев, уже достиг сердца. Она встала. Ноги едва касались пола, шаги были неуверенные, словно она боялась — боялась, что под ней исчезнет земля. Мысль гудела в голове, не давая покоя: Где он? Где Йост? Почему ушёл? Почему оставил? Шторы дрожали от ветра. За стеклом — рассвет, мёртвенно-бледный, как взгляд безумца. А внутри неё — рушился мир. Ещё вчера он был с ней. Его тело сливалось с её — неистово, жадно, красиво. Их дыхания сливались. Его руки держали её, как якорь. Его глаза смотрели на неё, как на бездну, в которую не страшно упасть. А теперь — тишина. Она пошла. Медленно. Как сквозь мед. Каждый шаг отдавался внутри. Не знала, чего боится больше — что он ушёл… или что остался, но с холодом в глазах. Она застыла в дверях. Боялась дышать. Всё ещё была в том сне — золотом, тёплом, исчезающем. Перед ней, как на грани между мирами, был он. Йост. Полуобнажённый, стоял, опершись о балконные перила. Его плечи, очерченные светом, подрагивали от ветра. В руке — сигарета. Тусклое пламя раз за разом вспыхивало. Огонёк вырывал из темноты его лицо — усталое, сжатое, молчаливое. Он был здесь, и одновременно — далеко. Слишком далеко. Мэри смотрела. И в груди поднималась нежность. Такая острая, что больно. Он уходил. Не ногами — тенью. Внутрь себя. Туда, куда ей не было доступа. И всё же она пошла за ним. Тихо. Неслышно. Балконная дверь была открыта, ветер шевелил подол сорочки, словно спрашивал: Готова ли ты? Она подошла. Коснулась. Осторожно, будто боялась, что он исчезнет. Потом крепче — обвила его, прижалась щекой к спине. Вдохнула его запах — табака, кожи, ночи. Сердце билось гулко, громко, без спроса. Йост вздрогнул. Потом расслабился. Положил руку на её руку. Сжал. Как якорь. Как обещание. — Ты не спишь, — прошептала она. — Мне снились вещи… которые я боюсь забыть, — прошептал он. — Я проснулся от страха, что они были настоящими. — Счастье может пугать, — сказала она. — Особенно когда не веришь, что заслуживаешь его. Он кивнул. Почти незаметно. Мэри крепче прижалась, ладонью к его сердцу. Оно билось — глухо, упрямо. Она не просила, не спрашивала. Просто была. Он обернулся чуть-чуть. Поймал её взгляд. Улыбнулся. Чуть-чуть. Но этого хватило. — Не уходи, — сказал он. — Даже если я сделаю вид, что мне всё равно. Она не ответила. Просто осталась. Потому что любовь — это не слова. Это быть. Когда темно. Когда страшно. Когда ты не нужен себе самому — но нужен кому-то другому. И в эту ночь они были. Вместе. Живые.

***

Серость осени, как промозглая тень воспоминаний, прочно осела в душе Мэри. Дни сливались в однообразную палитру выцветших тонов — пепельно-серые облака, усталое небо, холодные окна, за которыми мир казался далёким и ненастоящим. Облака лениво скользили над университетскими корпусами, словно кто-то невидимый медленно переворачивал страницы небесной книги, втягивая её сознание в зыбкий мир грёз и сонной отрешённости. Мэри сидела в пустой аудитории, склонив голову, уставившись в мутное стекло окна, за которым ветви голых деревьев стучались о стекло, будто просили впустить их внутрь. Она будто растворялась в этом приглушённом пейзаже — хрупкая, сгорбленная, одна. И вдруг этот мир треснул — громкий, резкий, как вспышка в темноте, голос разрезал тишину: — Ван дер Хиден! Чего ты тут одна скучаешь? Пары ведь давно закончились! Зак влетел в аудиторию, как порыв теплого, но беспокойного ветра. Его рыжие кудри разлетелись в разные стороны, а улыбка — такая искренняя, мальчишеская — озарила всё вокруг. — Да так, — негромко ответила она, не отрывая взгляда от окна. — Просто люблю побыть одна. — Хорош хандрить, — сказал он и уселся рядом, чуть ли не боком, чтобы смотреть прямо на неё. — Слушай, у меня к тебе новости. Тебе ведь нравится, когда про тебя кто-то говорит? Она едва заметно пожала плечами. — Ну так вот, один третьекурсник с факультета экономики, Адриан Янсен... Короче, он запал на тебя. И, между прочим, тот ещё красавчик! Я бы и сам, может, не отказался — да только он, увы, предпочитает девчонок. Ну так что, хочешь, познакомлю вас? Ярко-янтарные глаза Мэри распахнулись, как два окошка в новый, неведомый мир. Там, в глубине, затрепетала что-то тёплое, почти забытое. Надежда? Интерес? Или просто удивление? А в это время её зелёные, с кошачьим отливом глаза округлились от неловкости, словно внутри неё что-то сбилось с ритма. — Эм, Зак... Передай ему, что мне, правда, очень приятно, но... — Да чего ты мне это говоришь? — с заговорщицким блеском перебил её парень, резко вставая и тянув девушку за руку. — Пошли, сама ему скажешь! Он практически вытащил её в коридор. Стены казались ближе, чем обычно, студенты мелькали мимо, как тени. И вот она увидела его. Высокий силуэт у дверей казался вырезанным из иного времени — более медленного, густого, где всё движется с тяжестью, как в тумане. Он стоял, опершись на косяк, с букетом нежно-розовых кустовых роз в руке — настолько деликатных и светлых, что они казались чужими в этом тёмном, громоздком здании. Брюнет, словно сошедший с картины, был слишком высоким для узкого коридора. Его движения — неторопливые, почти ленивые — не были неуверенными, наоборот: они были выверенными, как у хищника, знающего себе цену. Кудрявые чёрные волосы спадали на лоб, придавая внешности какую-то необузданную дикость, контрастировавшую с резкими, почти скульптурными чертами лица. Его кожа — тёплого, южного оттенка — подчеркивала холодную отстранённость взгляда, в котором не было ни волнения, ни беспокойства, ни смущения. И всё же — эти цветы в его руке. Как трещина в броне. Как тихий жест, выбивающийся из общего образа. Почти нежность. Мэри почувствовала, как сердце пропустило удар. Не от восторга, нет — от неожиданности, от разлома внутри. Будто что-то привычное сдвинулось с места. Она отвернулась слишком резко, будто опасалась, что этот взгляд сможет прочесть её насквозь. Но было поздно — ощущение его присутствия уже поселилось под кожей. — Мэри... — раздался глубокий голос, от которого мурашки побежали по спине. — Я давно за тобой наблюдаю. Ты мне очень понравилась. Может, сходим куда-нибудь? Я угощаю. Голос обволакивал, окутывал, будто мягкий бархат, и в то же время бил точно в уязвимое место. — Цветы… очень красивые, — наконец выдохнула Мэри, касаясь пальцами лепестков, — и пахнут потрясающе… Но, извини. Я не могу их принять. Словно спасаясь, она резко развернулась и пошла прочь. Её движения были быстрыми, нервными, словно она убегала не от человека — от собственных эмоций. Плечи касались чужих тел, кто-то раздражённо цокал языком, кто-то бросал вслед недовольное слово, но Мэри уже ничего не слышала — только шум собственной крови в ушах. И вот — почти у выхода. Почти спасение. Но вдруг — тяжёлая рука легла на её плечо. Её мягко, но уверенно развернули к себе. — Прошу, не убегай, — голос снова был тихим, почти просительным. — Давай просто поговорим? Мне важно понять, что ты чувствуешь. Она встретилась с ним взглядом. Эти глаза были глубоки, как ночь, и неожиданно теплы. Мэри кивнула, чуть слышно. Они вышли вместе. Массивные двери распахнулись перед ними, впуская в прохладный воздух. На улице дул лёгкий ветер, трепля волосы, щекоча кожу. В голосе девушки звучала сдержанная нерешительность: — Адриан… Мне правда очень приятно всё, что ты сказал. Но… …Но тут её взгляд на секунду скользнул в сторону — машинально, будто от усталости — и всё изменилось. Мэри не сразу поняла, что именно увидела. Словно кадр фильма, который прокручивается слишком быстро и оставляет только смазанный след на сетчатке. Он был неотчетлив — сначала просто фигура вдалеке, силуэт у дороги. А потом — узнавание. Резкое. Беспощадное. И всё внутри неё будто на мгновение вывернулось наизнанку. Он стоял, облокотившись на капот чёрного мустанга, словно появился из воздуха — не пришёл, не подъехал, не вышел из-за угла, а собрался из времени, из пыли, из тишины, став чем-то невозможным посреди обычного дня. Пасмурное небо висело над университетским двором, серое, как остывший металл. Ни солнца, ни ветра — всё было глухо, тягуче, будто мир устал дышать. И в этом полусвете Йост казался нереальным, как персонаж из сна, из какого-то более холодного и медленного измерения. Пепельно-белые волосы трепал лёгкий ветер — беспорядочно, как будто сам воздух не знал, что делать с его присутствием. Они сбивались на лбу, касались скул, жили своей жизнью — и в этом было что-то тревожное: живое — на фоне неподвижного. Он был в чёрной кожаной куртке, белая майка под ней едва угадывалась, джинсы болотного цвета тянулись вдоль длинных ног, массивные ботинки прочно врастали в асфальт. Он стоял расслабленно — внешне. Но в этой расслабленности что-то дрожало: скрытая пружина, внутреннее напряжение, неясное, как тень от крыла за облаком. Он смотрел. Его глаза — светлые, почти ледяные в этом свете — были прищурены, будто ему мешала не яркость, а что-то другое. Что-то внутри. Взгляд — затяжной, пронзительный, неровный. Не ярость, не ревность, не обвинение — нет. Но внимание, обострённое до боли. Как будто он не просто смотрел на неё, а вчитывался, как в текст на неизвестном языке, ищущий в её лице подтверждение страхам, о которых сам не признаётся. Мэри почувствовала, как нечто тёмное, горячее, медленное, как мёд в огне, растекается внутри. Её пальцы вцепились в букет, которого она уже не ощущала. Адриан что-то говорил — вежливо, спокойно — но его голос был будто сквозь стекло, мутный, глухой. Мир сжался. Осталась только точка, в которой стоял он. Йост. Неправильный, неуместный, чужой и — её. Он не должен был быть здесь. Это было всё равно что встретить человека на могиле, которую сам же и вырыл. Он должен был исчезнуть. Остаться воспоминанием, миражом, но не — живым телом с сигаретой, глазами, что всё помнят, и лицом, в котором нет ни злости, ни тепла — только внимание. Она ощущала, как дышит. Каждое движение грудной клетки — словно пытка. Горло сжалось. Плечи напряглись. Ноги стали ватными. Она знала этот взгляд. Он всегда смотрел так, когда что-то прятал. — Я не могу ответить тебе взаимностью, — вырвалось у неё, но голос звучал, как чужой, плоский. Слова — сухие, несвязные. Потому что она говорила их не тому. И не за тем. — Я понял, — сказал Адриан, и его голос был вежлив, даже немного печален. Он вложил ей букет обратно в руки. — Но это ещё не конец. Она не двинулась. Розы лежали в пальцах, как забытая чашка: тёплая, нежеланная. Йост не сдвинулся с места. Но в его лице что-то изменилось — еле-еле. Как будто он втянул воздух, как будто губы чуть дрогнули, как будто в глубине глаз пробежала тень — не чувств, а сдерживаемой реакции. И тогда он сделал шаг. Один. Медленный. Почти ленивый — но Мэри показалось, что земля под ним сместилась. Грудь сжалась. Словно каждый его шаг — это шаг в её сторону, не по асфальту, а по её страхам, по тем частям, которые она пыталась срастить без него. Она не могла ни выдохнуть, ни отвести взгляда. Йост смотрел на неё, как смотрят на человека, которого не ждали, но по которому тосковали. И Мэри вдруг стало невыносимо страшно — не от того, что он здесь. А от того, что она рада. Где-то внутри заклокотало: "Блять." Но тело не слушалось. Небо давило. Пахло мокрым камнем, пыльной листвой и табаком. Розы пахли иначе — слишком нежно, слишком тихо. Между ними, в этом странном застывшем пространстве, повисло что-то, чему не было имени. Ни объяснения, ни оправдания — только факт: он здесь. И больше всего Мэри пугало, что ничего не будет прежним.

***

Стрелка спидометра рванула вперёд, дрожа на грани сотни. Машина летела, как безумная, и лишь сухие мужские пальцы мёртвой хваткой вцепились в кожаный руль. Взгляд Йоста был неотрывным, острым, как лезвие, — он смотрел только вперёд, будто игнорируя дрожащую от страха девушку на соседнем сиденье. Окна были открыты, и ветер, врываясь внутрь, трепал нежный букет, превращая лепестки в живую дрожащую массу. — Блять, как же они воняют, — процедил он сквозь зубы, не удостоив Мэри ни единого взгляда. — Они не воняют… — едва слышно возразила она, голос дрожал, словно сама Мэри боялась, что просто её присутствие способно вызвать бурю. Резкий визг тормозов. Девушку швырнуло вперёд, едва не вырвав из кресла. Букет исчез из её рук — Йост выхватил его неожиданно быстро, почти грубо. — Куда ты?.. — вскрикнула она, увидев, как он вышел из машины, будто ведомый чем-то мрачным и неотвратимым. Он не ответил. Напротив, твёрдым шагом подошёл к мусорному баку у кирпичной стены и бросил туда цветы — так просто, как будто выбрасывал нечто грязное, чужое, не имеющее больше никакой ценности. Мэри сорвалась с места. Сердце стучало гулко, больно. Её дыхание сбивалось, когда она догнала его. — Да что с тобой, чёрт возьми?! — закричала она, голос её треснул. — В чём твоя, блять, проблема?! Сначала ты добрый и нежный, потом исчезаешь — тишина, ни слова, ни звонка! Потом снова открываешься, снова этот взгляд, эта кухня, ты... ты трахаешь меня прямо там… А теперь являешься к моему университету, как призрак, похищаешь меня — и творишь вот это?! Он молчал. Смотрел. Его глаза, холодные, спокойные, будто впитывали в себя её крик. А Мэри разрывалась — на куски, на осколки боли, которая копилась слишком долго. — Ты ещё и недоволен?! — её голос стал яростным. — Знаешь что? Она шагнула ближе. Настолько, что чувствовала его дыхание. Он возвышался над ней — выше почти на голову, и от его ледяных глаз веяло чем-то смертельно спокойным, пугающе безмолвным. — Надо было пойти на свидание с Андрианом, — прошипела она. — Он бы точно не оказался таким… козлом! Мгновение — и всё изменилось. Холод кирпичной стены ударил в затылок. Мужская рука вцепилась в её шею — не жестом страсти, а власти. Пальцы — железные, без пощады. Мэри зажмурилась, тело выгнулось от боли. В груди вспыхнул страх, настоящий, звериный. Мир сузился до кольца из пальцев и ледяного взгляда, в котором плескалась ярость, глухая и опасная. — Не смей так говорить, — отчеканил Йост, голос его был твёрд, как лезвие ножа. Мэри, всё ещё охваченная первобытным, цепенящим страхом, хоть и вышедшая из ступора, выкрикнула с надрывом: — А что ты сделаешь?! Мы не пара, Йост! Ты никогда даже не пытался притвориться, что это не так! — её голос сорвался, сменившись на судорожный, почти безумный смех. — Хочешь знать, что в этом самое абсурдное? Ты ведёшь себя так, будто я принадлежу тебе. Но это не так! Ты топчешь меня, как грязь под своими ботинками, а я, как последняя идиотка, всё равно бегу за тобой! — Тогда зачем? Зачем ты возвращаешься, если я — чудовище? Если с Андрианом тебе было бы спокойнее? — Потому что я тебя люблю... — прошептала она. Слова были тише шороха ветра, но Йост услышал их ясно, будто крик в тишине. — Что ты сказала? — переспросил он, почти беззвучно. Его пальцы, сжимавшие её горло, ослабли, а в глазах мелькнула тень смятения. — Я люблю тебя! — выкрикнула Мэри, голос дрожал от боли. — Люблю, чёрт тебя побери! Но ты не хочешь этого слышать. Ты отталкиваешь меня, как проклятие! Выгоняешь... рвёшь меня на части! Шершавые кирпичи вдавливались ей в спину — холодные, беспощадные, но Мэри этого почти не чувствовала. Она тяжело дышала, грудная клетка вздымалась, будто сердце пыталось вырваться наружу. Воздух в переулке стоял густой, прокуренный, как натянутая струна, — и дрожал от слов, которые слишком долго ждали, чтобы быть произнесёнными. Йост стоял вплотную, выше её почти на голову — он нависал, как гроза. Пепельные волосы падали на лоб, голубые глаза сверкали гневом и чем-то ещё, гораздо более опасным. Его рука всё ещё сжимала её горло — не до боли, но до мурашек, до дрожи под кожей. Это касание было больше, чем жест, — это было предупреждение, молчаливый вызов, от которого сердце Мэри колотилось в висках. — Ты ужасен! Я не могу перестать думать от тебе! Ты... — Заткнись, — прошипел он, и прежде чем она успела снова ответить, вцепившись в её губы. Поцелуй был не прощением и не примирением — он был наказанием. Жестокий, захватывающий, словно Йост хотел вырвать у неё всю злость, всю правду, всю гордость. Его рот был горячим, алчным; он целовал, как будто ненавидел, как будто это был их последний бой, последний шанс утонуть друг в друге. Мэри задохнулась — от удивления, от жажды, от того, как его тело прижимало её к стене. Его пальцы скользнули по её щеке, дёрнули за волосы, удерживая, как будто она могла вырваться. Но она и не думала — наоборот, отвечала с той же яростью, ногтями вжимаясь ему в плечи, приоткрывая губы, позволяя ему взять всё, что он хотел. Он целовал её так, как будто хотел стереть саму ссору, выжечь её остатки на губах. Их дыхание было сбито, в нём было столько огня, что можно было бы зажечь весь переулок. Это был не поцелуй — это было пламя. Жадное, дикое, грубое. Поцелуй был рваным, не гармоничным и, в какой-то степени, грубым. Йост сминал её нежные мягкие губы, кусал, а из-за того, что отстранятся Мэри было некуда, она просто смирилась с поражением. Её губы ещё горели от его поцелуя, как вдруг он оторвался — резко, почти со злостью, оставив их влажными, пульсирующими от желания и боли. Его взгляд метнулся к её глазам, и на мгновение между ними повисло электричество — то, что было ярче любых слов, любых обид. Парень смотрел на неё, как на что-то запретное, чего нельзя было касаться… но он уже прикасался. Уже поглощал. Йост склонился к её шее — горячее дыхание обожгло кожу под ухом, и Мэри выдохнула, не сдержав тихий стон. Его губы сомкнулись на её шее с жадностью, будто он голоден. Он целовал медленно, но грубо — не для нежности, а чтобы оставить след, чтобы чувствовать её дрожь под своими руками. Затем он укусил. Сильно. Губами, зубами — и она вскрикнула, но не от боли, а от яркой, распаляющей вспышки между бёдер. Он снова поцеловал туда же — туда, где только что вгрызался, уняв её стон своим ртом. Язык скользнул по покрасневшей коже, влажный, тёплый, и это было похоже на клятву. Он прижался крепче, одной рукой сжимая её за талию, другой — по-прежнему держа за горло, чуть слабее, но всё так же властно. Он будто удерживал её в этом моменте, не давая ей сбежать — не только телом, но и чувствами. Она чувствовала, как его пальцы пульсируют на её коже в такт её сердцебиению. Шея под его губами уже не принадлежала ей — он метил её, как будто хотел запомнить, выжечь вкус. — Скажи, что не хочешь этого, — прохрипел он, не отрываясь от неё. Но Мэри молчала. Не потому что не могла, а потому что ложь в этом моменте казалась невозможной. Он усмехнулся — коротко, мрачно, как будто знал, что она промолчит. Пальцы с её шеи медленно соскользнули вниз, по ключице, обжигая кожу даже сквозь тонкую ткань её рубашки. Но рот его всё ещё был на ней — на шее, на изгибе между плечом и горлом, там, где она была особенно чувствительна. Он чередовал поцелуи с укусами, будто не мог насытиться, будто хотел, чтобы она носила эти следы, как напоминание — о нём, о том, кем он становится, когда теряет контроль. Мэри запрокинула голову назад, ударившись затылком о стену, — и это будто только подстегнуло его. Йост зарычал тихо, как зверь, и его ладонь вжалась ей в бедро, поднимаясь выше, под подол юбки. Его движения были резкими, голодными, но в них читалась безумная, почти нежеланная необходимость — как будто с каждой секундой он всё сильнее ненавидел то, как сильно её хочет. — Ты меня бесишь, — прошептал он ей в кожу, между поцелуями. — До дрожи. До чёртиков в глазах. И снова прикусил — под ухом, жёстко, чтобы она почувствовала. Чтобы не забыла. Чтобы в груди вспыхнул огонь, не знающий границ между яростью и желанием. Мэри выдохнула — хрипло, с надрывом, будто каждое его прикосновение выдергивало у неё воздух. Она схватила его за волосы, впилась ногтями в затылок, словно хотела оттолкнуть — но вместо этого лишь сильнее притянула к себе. Она чувствовала, как его дыхание срывается, как сердце колотится в его груди так близко к её телу, что они будто становились одним пульсом, одним телом, одним порывом. И когда он поднял взгляд — в его глазах не осталось ничего, кроме неё. Голубая ярость сменилась бездонной жаждой. — Не строй из себя невинную, Мэри, — прошептал он, голосом, от которого у неё задрожали колени. — Ты хотела этого раньше, чем я коснулся тебя. И он снова накрыл её губы — ещё жаднее, грубее, будто хотел, чтобы она распалась у него на губах. Йост впился в неё — без предупреждения, без пощады, с тем мрачным упорством, в котором не было ничего мягкого. Его рот был дерзким, требовательным, язык пробивался внутрь, как взлом, как яростная проверка: действительно ли ты хочешь меня, Мэри, или просто не умеешь сказать "нет"? Она не отвечала словами — их больше не существовало между ними. Только дыхание, рваное и низкое. Только жар, скапливающийся внизу живота. Только тело, реагирующее на каждый его рывок, каждый нажим губ, каждый болезненно сладкий укус. Он будто хотел вдавить её в стену, оставить отпечаток — и на кирпиче, и в ней самой. Йост дышал тяжело, срываясь с губами вниз, к её шее, снова и снова прикусывая, втягивая кожу, оставляя следы, которые будут ныть ночью. Он будто метил территорию — ту, которую и сам боялся признать своей. Её тело дрожало под ним, но не от страха — от нарастающего, пульсирующего желания, которое затопляло её всё глубже с каждой секундой. Его рука скользнула вверх, вдоль её талии, ловко, уверенно, стиснув её грудь через ткань. Пальцы грубо сжали, и она выдохнула ему в губы, выпрямившись под ним, как струна, от прилива острого, почти болезненного удовольствия. Он смотрел ей в глаза — в эти бездонные зелёные глаза, в которых отражались и злость, и сдача, и что-то, от чего у него перехватило дыхание. — Твоя правда слишком вкусная, чтобы молчать, — прошептал он ей в губы. Он снова поцеловал её, глубоко, со стоном, вырывающимся где-то из груди. В этом поцелуе не было пощады. Это было утверждение власти, жажды, страсти, которую они оба боялись признать. Он прижимал её к себе, к этой стене, как будто пытался вжить её в себя, переплавить, растворить. Как будто между ними не было больше разницы — только слияние, резкое, неудержимое, дикое. Её дыхание сбивалось, сердце колотилось в груди, как загнанное. Но прежде чем Мэри успела что-либо сказать, прежде чем хоть одна мысль смогла оформиться — Йост резко отстранился, выругался сквозь зубы и, не глядя, схватил её за бёдра. Она ахнула, когда он поднял её с лёгкостью, будто она ничего не весила, и закинул себе на плечо. — Йост! — вырвалось у неё, но в голосе не было протеста, только удивление и тот самый предательский жар, который никуда не делся. Он не ответил. Шёл молча, быстрым, яростным шагом, сжав её крепко, так что она чувствовала, как дёргается каждая его мышца. Сквозь толстую ткань его кожанки, казалось, она слышала стук его сердца — такой же бешеный, как и у неё. Вечерний воздух был тёплым, липким, пах асфальтом и их разогретыми телами. Машина стояла в нескольких метрах, чёрный мустанг, как зверь, ждущий своего хозяина. Йост распахнул дверь, бросил взгляд через плечо — его глаза всё ещё пылали — и аккуратно, но резко опустил Мэри на заднее сиденье, будто бросал вызов не только ей, но и самому себе. Она не успела сесть ровно — он уже навис над ней, захлопнув дверь за спиной. Пространство внутри машины сразу стало тесным, насыщенным жаром и напряжением. Йост перегнулся, и его руки вцепились в её колени, раздвигая. Он смотрел на неё сверху, грудь тяжело вздымалась, челюсть сжата. — Ещё можешь сказать "нет". Скажи. И я исчезну из твоей жизни навсегда, — хрипло произнёс он, но в его голосе уже не было силы для отступления. Мэри подняла на него глаза — зелёные, затуманенные, губы припухшие от поцелуев. Она молчала, но взгляд говорил всё. Ответ был внутри неё, пульсировал в венах. Этого хватило. Йост наклонился, снова целуя её — на этот раз ниже, по шее, по груди, руки его уже скользнули под юбку, дёрнули ткань вверх с нетерпением, с яростью. Он хотел её — прямо сейчас, здесь, между вспотевших сидений, под тусклым светом фонаря снаружи, в полутьме и жаре ночного города. Одежда срывалась с неё, как пелена. Пальцы — жёсткие, решительные, изучали её кожу, её изгибы, словно он пытался выучить наизусть каждый дюйм. Она выгибалась навстречу ему, всё ещё не в силах поверить, как быстро они перешли от злости к этому срыву страсти. Сбросив с себя последнюю преграду, Йост стоял перед ней, словно каменная статуя, ожившая под луной, но в этой каменной мощи пульсировала живая, тёмная жажда. Его грудь тяжело поднималась, грудные мышцы подрагивали от рваного дыхания. Свет редких фонарей, пробиваясь через запотевшие окна машины, играл на его коже мягкими отблесками, словно лаская его напряжённое тело. Взгляд Йоста был прожигающим, голодным, как взгляд волка, загнавшего добычу в угол. Внутри этого взгляда пылали требовательность, нетерпение и всепоглощающая жажда. Под тонкой тканью боксеров вырисовывался гордый, вздыбленный член — он был не просто частью тела, а символом его необузданной власти, его дикой, первобытной сущности. Мэри, захваченная этим видением, не могла ни дышать, ни отвести глаз. Её пальцы, казавшиеся хрупкими, почти детскими рядом с его могучими бедрами, дрожали, когда тянулись к нему. Она едва коснулась его — и почувствовала жар, живую силу, как раскалённый металл под кожей. Каждая пульсация отзывалась эхом в её груди, толкая сердце вверх к горлу. Она провела ладонью вдоль всей длины, чувствуя, как под пальцами напряжённо вздуваются вены, как его член откликается, дёргается, будто живой зверь, вырвавшийся из клетки. Из его горла вырвался низкий, вибрирующий стон, похожий на рык, полный угрозы и удовольствия. — Чёрт… как же я тебя хочу… — прошипел он, его голос был хриплым, обволакивающим, как горячее вино в морозную ночь. В одно резкое движение он сорвал с себя последние остатки ткани, и его гордая плоть предстал перед ней во всей своей животной мощи. Её дыхание оборвалось, пальцы инстинктивно сжались. Он сорвал с неё кружевные трусики, так легко, как срывают шелестящий лепесток, и отбросил их в темноту салона. С ухмылкой дьявола он закинул её ножку себе на плечо. Его ладонь, горячая и тяжёлая, обхватила её бедро, массируя его так, будто он хотел запомнить каждую мышцу, каждый дрожащий изгиб. Йост медленно провёл языком по её икре, влажный и обжигающий след оставался на коже, будто незримая метка. Потом он резко вонзил зубы во внутреннюю сторону бедра. Её вскрик, высокий и звонкий, пробил тишину, как треск молнии. На его губах заиграла довольная, почти безумная улыбка. Неожиданно он рывком сменил положение: сел, потянув её к себе. Мэри, ошарашенная, упала лицом прямо к его бедрам. Подняв взгляд, она увидела его член так близко, что могла различить каждую вену, каждую дрожащую каплю, стекающую вниз. Её глаза распахнулись, дыхание оборвалось. — Давай, киса сделай мне приятно… — его голос был почти ласковым, но в нём слышался приказ, которому невозможно было не подчиниться. Его рука жёстко сжала её волосы, скрутив их в тугой узел, не давая ей отступить. Мэри, вся дрожа, подалась вперёд, её распухшие от поцелуев губы осторожно обхватили его головку. В этот миг её собственное дыхание слилось с его запахом, с жаром его кожи. Он надавил на затылок, заставляя её взять глубже, и внутри её горла прозвучал глухой, сдавленный звук. Йост запрокинул голову, его грудь мощно вздымалась, лицо исказилось от наслаждения, рот был приоткрыт, а голубые глаза закатывались, унося его куда-то в бездну удовольствия. Слёзы предательски катились по её щекам, смывая тушь, смешиваясь со слюной. Она задыхалась, но продолжала, ощущая, как его горячее, живое тело пульсирует у неё во рту. — Посмотри на меня… — приказал он, голос его стал глуже, горячее, плотнее. Она подняла взгляд. В её глазах стояли слёзы, взгляд был одновременно испуганным и покорным, в нём горели страсть и мольба. Её губы плотно обхватывали его член, как розовые лепестки, влажные и дрожащие. От её вида у него перехватило дыхание, и он выдохнул, как зверь, которого наконец-то выпустили на свободу. — Блядь… какая же ты сучка… — выдохнул Йост, его голос был почти рычанием. Он резко выдернул её голову назад, звук был влажным, хлюпающим, как раскат грома. Он усадил её к себе на колени, её лицо горело, а глаза были полны обжигающей искры. Перед её взглядом снова оказался его гордый, блестящий от её слюны член. — Вставь его сама… — оскалившись, почти шепча, велел он. Её рука дрожала, когда она обхватила его и подвела к себе. Она медленно опустилась, вжимая головку внутрь. В этот миг мир вокруг перестал существовать: не было ни машины, ни улицы, ни города. Были только они двое, две стихии, которые сталкивались и рушили всё на своём пути. Он не дал ей привыкнуть. Его пальцы сжали её талию, как железные кандалы. Он резко насадил её на себя до самого основания. Мэри выгнулась, хриплый крик сорвался с её горла. Её позвоночник прогнулся, как лук, готовый вот-вот сломаться. Кляйн начал двигаться — быстро, яростно, словно хотел прорваться сквозь неё, проникнуть до самой души. Его толчки были безжалостными, хлёсткими, с каждым ударом её крик становился всё выше и выше, превращаясь в смесь боли и безумного экстаза. Он держал её так, будто боялся, что она рассыплется в руках, если он отпустит. Её ногти царапали его спину, оставляя горящие следы, кровь выступала в тонких линиях. Её губы находили его шею, плечи, кусали, оставляя тёмные пятна, как метки на карте их безумной страсти. — Ты слышишь, как ты орёшь? Чёрт, ты такая мокрая, потом машину придётся сжечь к хуям! — он усмехнулся, его голос дрожал, напоённый адреналином и дьявольским наслаждением. Йост поднимал и опускал её, как куклу, с таким бешенством, будто хотел разрушить их обоих. Она чувствовала, как её сознание уносится, как тело растворяется под натиском его ударов. Он ломал её ритм, разрывал её границы, менял скорость, то резкий, то медленный, словно играя с ней, как хищник с пойманной добычей. Он наклонялся к её шее, вгрызаясь в кожу, облизывая свежие следы укусов, будто извиняясь, только чтобы через секунду снова прикусить её соски, проворачивая их между зубами. Каждое его движение было огнём, каждый толчок — ударом молота в самое сердце. Окна машины были полностью запотевшими, капли стекали по ним, как пот по их телам. Внутри царил влажный, густой воздух, в котором висели запах пота, секса, её сладкой кожи, тяжёлого, вязкого удовольствия. В ней всё горело, пульсировало, сердце рвалось наружу. Её стоны вырывались наружу с каждым толчком, рвались к потолку, как раскаты грома. Йост снова сжал её волосы, потянув голову назад. Она хрипло задыхалась, но цеплялась за него, цеплялась за каждую крошку опоры, за каждый вздох. Последние толчки были самыми жестокими, самыми резкими. Вдруг она почувствовала, как внутри неё разливается горячая волна — он заполнял её, дёрнулся всем телом, напрягшись, как натянутый трос. Её тело содрогнулось последней сильнейшей волной, а после обмякло, тяжело рухнув к нему на грудь. Они оба дрожали, как после бури. Её волосы прилипли к мокрому лбу, грудь бешено колотилась, будто готова была вырваться наружу. Он обнял её, жадно вдыхая запах её волос, прижимая к себе так, словно хотел растворить её в себе. В эту ночь они оба перестали быть людьми. Они превратились в две неукротимые стихии, две бездны, которые встретились и не смогли разойтись. Их крики и стоны растворились во мраке за окном, а за стеклом шуршал осенний ветер, будто единственный свидетель их сумасшедшего, всепоглощающего слияния. Внезапно безмятежную тишину рассек тихий шепот — едва уловимый, как дыхание ветра на рассвете. Он проскользнул по салону машины, пронзил полумрак, затрепетал в воздухе и, словно тающий туман, растворился, оставив за собой тонкий, почти призрачный след: — Я тоже тебя люблю…