Мы спутались, как в кино

Двери лифта в одной из новых многоэтажек Москвы открываются, и двое парней заходят в небольшое пространство. Очередной концерт группы Викторова прошёл хорошо, однако сейчас он почти валится с ног: постоянный недосып из-за работы над альбомом, питание, наверное, одними энергетиками и общая усталость, из-за которой Глеб желает уйти в очередной марафон, дают о себе знать. Он падает на теплую грудь Сидорина, щекой прижимаясь к плечу. – Ты уже вообще все, да? – спрашивает Сим, обнимая того, оставляя руку на левой лопатке. В ответ только тихий бубнеж, вдобавок приглушенный кожанкой, к которой прилип Викторов. Еле как мужчина разбирает шепот: "пиздец как, блять" и тихо усмехается. – Щас домой и спать, – обнадёживает Серафим. Щелчок открытия двери громко слышен в тишине лестничной клетки. Квартира Глеба уже давно стала домом для обоих парней, и что смешно, но не очень удивительно, Сидорин заботился о порядке и уюте здесь гораздо больше, чем сам хозяин. Две дорогие куртки быстро и небрежно летят в шкаф, кроссовки Серафима и тяжелые берцы Глеба с той же скоростью оказываются лежать на полке. Через несколько минут Викторов буквально падает на кровать, говоря что-то нечленораздельное в белые подушки. – Давай ты хотя бы не будешь в потной, грязной одежде с концерта валяться на постели, м? – упрекает Серафим, кидая телефон на свою половину кровати. – Иди нахер, – говорит Глеб совсем безучастно. Сидорин только закатывает глаза, подходя к Глебу, который хотя бы соизволил сесть на кровати. Лично снимая с него футболку и джинсы, он через минуту кидает на кровать чью-то чёрную футболку – чья она именно, сейчас и не разберешь. – Какой вы правильный, сэр, – устало усмехается Глеб, надевая подобие пижамы. Засыпают они быстро, уставший Викторов вырубается сразу, как только выключили свет. Следующее утро ощущается вязким, тянущим обратно в сон, но безумно тёплым. Редко когда постоянная тревога Глеба уходит, просыпается он от звука грозы где-то вдалеке, но гром не настолько звонок, чтобы раздражать. Серафим, на котором лежит голова парня, сейчас листает очередной новостной канал в телеграмме, поглаживая волосы парня. Когда Глеб начинает чуть шевелиться, потирая глаза, Серафим усмехается. – Доброе утро, спящая красавица, – смеется он. Тот только закатывает глаза и падает на подушки головой. – У тебя есть какие-то дела на сегодня? – спрашивает Сидорин, откладывая телефон. – Я не ебу... Значит нет, – с утренней ноткой грубости говорит он. – Ну, прекрасно, – говорит Серафим, чуть сильнее притягивая Глеба к себе, чтобы снова тот уткнулся ему в плечо. – Значит, никуда не идём. День ленивого блядства официально открыт. Глеб фыркает в грудь Сидорина, но сопротивляться не пытается, только устраивается удобнее, подминая под себя ногу. Пару минут в комнате царит полная тишина, слышно только, как где-то за окном шуршит дождь по подоконнику. Серафим продолжает лениво гладить его по голове, иногда задевая пальцами шею, под затылком. – Ты не думал иногда, что мы уже как старые бабки? – лениво бормочет Викторов, сонно щурясь. – Дома сидим, ворчим на всех, новости смотрим… только шарфа на шее и шерстяных носков не хватает. – Ну, носки могу найти, – усмехается Сидорин, опуская ладонь ниже, под затылок, к шее. Пальцы чуть сжимают кожу, аккуратно массируя уставшие мышцы. – Но знаешь, старые бабки не разрывают многотысячную сцену, а потом не бухают как не в себя. – Ты плохо знаешь бабушек, – усмехается Глеб. – Одна бабка лежит передо мной. От мягкого, ленивого тембра Серафима по телу Глеба пробегает лёгкая дрожь, и он только хмыкает, пряча лицо ещё глубже в ключицу парня. – Ты, блядь, неисправим. – Получше некоторых, – тихо смеётся Сидорин, опуская ладонь ниже, скользя вдоль позвоночника, под край футболки. Тёплые пальцы проводят по пояснице, вызывая почти нечаянный вдох у Глеба. Он на секунду замолкает, потом поднимает голову, встречаясь с ленивым, но всё понимающим взглядом Серафима. Ответом служит только тихое ругательство, прежде чем Глеб накрывает губы Серафима поцелуем, всё ещё немного рассеянным от сна, но с быстро нарастающим вкусом нехватки и тепла. Тело расслабляется, но пальцы цепляются за майку Сидорина, и то, как легко он разворачивает Глеба под себя, больше не вызывает ни удивления, ни сопротивления. Серафим теперь укладывает парня на кровать, нависая сверху, пока тот оставляет поцелуи по шее, иногда прикусывая кожу. Тонкие татуированные пальцы Глеба хватают за футболку, снимая её с Серафима. Футболка Глеба летит на пол следующей. Вид Глеба сейчас – красивого, все еще чуть сонного на мягких подушках, но с горящими глазами и с немного подсушенным телом, хоть и не самым здоровым способом, – заставляет заглядеться. Однако все же приходится оторваться от парня, чтобы дотянуться до полки у кровати. На белые простыни падает небольшая бутылка смазки и квадратик металлического оттенка. Оставляя пару грубых поцелуев, Серафим снимает с него и боксеры, заставляя уже вставший член выпрыгнуть из ткани. Холодная смазка заставляет покрыться мурашками, мысленно отругав Сидорина за это. Серафим только усмехается на негодующий взгляд, плавно проводя ладонью вдоль бедра Глеба, пока пальцы другой руки осторожно подготавливают его. Движения аккуратные, выверенные, будто не раз и не два отточенные до автоматизма, но за каждым из них чувствуется тот же ленивый, тягучий настрой утра — без спешки, без резких рывков, будто весь мир за окнами просто остановился. Глеб чуть выгибается навстречу, шумно выдыхая, но не отстраняется. Его пальцы цепляются за запястье незанятной руки Серафима, когда тот добавляет второй палец, и дрожащий смешок срывается с губ: — Ты издеваешься, что ли… — голос всё ещё с хрипотцой, будто не до конца проснулся. Бесится от такой скорости, они обычно во много раз быстрее. — Нет, — честно отвечает Сидорин, наклоняясь ближе, его губы касаются уха Глеба, голос почти шёпотом, — Просто хочу, чтобы тебе было норм, а не потом снова орал, что я тебя развалил к херам. Глеб фыркает, но, кажется, уже окончательно расслабляется. Глаза его закрываются, а губы чуть приоткрыты, дыхание становится чаще, когда Серафим продолжает движения, но всё ещё не торопится. Когда Серафим чувствует, что парень под ним начинает сам подаваться бёдрами, вставляет третий. Тело Глеба привычно подстраивается, будто всё это уже разыгрывалось не один десяток раз, но даже в этом есть что-то по-особенному интимное. Может, дело в утренней тишине, нарушаемой только дождём и глухими стонами, может, в том, как тепло руки Серафима ложатся на бёдра и живот, удерживая, подстраховывая. Несколько резких движений, особенно в спокойствие утра заставляют зашипеть, когда пальцы находят долгожданный пучок нервов. Глеб тихо ругает Сидорина за неожиданную грубость, но бедрами сам насаживается на фаланги, что заставляет усмехаться. Когда его так быстро почти доводят до кульминации и убирают пальцы, заставляя скулить от чувства пустоты, Серафим усмехается, оставляя небрежный поцелуй на челюсти, чтобы подразнить. – Гаденыш, – тихо ворчит Глеб, желая взять в руки подушку, чтобы в шутку ударить того. Но его останавливают, хватая запястья и прижимая к тем самым подушкам. – Тихо, принцесса, – дразнит прозвищами Сидорин, – потерпи ещё немного и все будет. – Да, я тут уже сколько жду, блять. Можно ещё медленнее, а? – Ну раз ты просишь... – тянет Серафим, проводя по его щеке костяшками пальцев. – Иди нахер, блять. Я тебя сейчас сам выебу, если ты не начнешь, – ругается он. – Воу, сильное заявление, принцесс, только тебе никто не даст его воплотить, – смеется он. Наконец Сидорин отпускает его запястья, хватая в руки металлический квадратик, накатывая презерватив по возбужденной длине. Глеб внутри почти выдыхает. Руки проводят по животу и бедрам, будто расслабляя его нервы. Пальцы Серафима проводят по его лодыжкам, хватая ноги и закидывая себе на плечи. Первые сантиметры входят медленно, разрешая привыкнуть мышцам, дальше входя уже чуть более грубо, жестче. Серафим двигается резко, ударяя прямо по пучку нервов, заставляя Глеба закатывать, глаза, пару раз тихо испустив: "Сим, блять..." Серафим только усмехается, не сбавляя темпа, ладонью придерживает бедро, не давая тому выскользнуть. Его движения выверенные, резкие, но сдержанные настолько, насколько вообще позволяет ситуация — он знает, как именно сейчас довести Глеба до предела. Перехватив по-другому ногу Глеба, вновь кладя на своё плечо, Серафим входит под другим углом. Так четко, правильно, заставляя испустить громкий стон и двинуться бедрами ближе. В комнате все жарче, прохлада дождливого утра через открытые окна совсем не справляется. Температура заставляет вздыхать чаще, через рот, глотая воздух. Серафим начинает двигаться грубее, быстрее, так что Глеб закатывает глаза, хватая теплую руку Сидорина для поддержки. — Ты сам говорил — быстрее, — с усмешкой напоминает Сидорин, скользя ладонью к груди Глеба, сжимая пальцами бледный, чуть влажный от испарины торс. Глеб пытается что-то ответить, но вместо слов выходит только сбивчивый стон. Он выгибается, цепляясь за спинку кровати, пальцы белеют от усилия, глаза то закрываются, то приоткрываются — взгляд расфокусирован, но в нём читается всё: и злость от дразнящей медлительности в начале, и удовольствие, от которого дрожат ноги, и привычная, усталая привязанность. Любовь. Мягкая, горячая любовь. Глеб с трудом держит фокус, пальцы то и дело цепляются за простынь, ладони сминают ткань под собой. Всё внутри стягивается в тугой комок — каждый точный толчок Сидорина по чувствительному месту только сильнее распаляет, и сдерживать стоны уже нет никакого смысла. – Вот так, красавчик, — шепчет Сидорин с усмешкой, наклоняясь, оставляя поцелуи вдоль ключиц, груди, пока задаёт глубокий темп. Движения становятся быстрее, сбивчивее, в комнате разносится звук тел, соприкосновения кожи о кожу, глухие удары о матрас и хриплые стоны. — Сим, давай… — голос дрожит, звучит почти жалобно, что обычно никогда не случается, — бля, быстрее, ну… — Сказал бы сразу, — тихо, почти мурлыча, отвечает Сидорин, и в следующий момент резко меняет угол, двигаясь быстрее, жёстче, с каждым толчком выбивая из Глеба тихие стоны и приглушённые ругательства. Серафим наслаждается видом такого Глеба. Одна ладонь соскальзывает вниз, сжимая член Викторова, двигаясь по длине, и это сводит с ума парня. Ещё пару сбивчивых толчков выбивают Виктора окончательно. Несколько минут — или секунд, сложно считать — всё превращается в сплошной туман из стонов, влажных поцелуев и резких толчков. Глеб вздрагивает, стон срывается с губ, и белое пятно покрывает живот. Серафим не останавливается сразу, дожидается собственного окончания, приглушая голос в шее парня, а потом медленно выдыхает, кончая не выходя из тела. Связанная резина летит в мусорку внизу стола, пока Глеб наконец вдыхает полной грудью. Тишина тёмной комнаты успокаивает, лёгкий ветер улицы наконец начинает попадать в помещение, остужая пространство. Серафим находит в тумбе у кровати пачку сухих салфеток, доставая одну. Дрожащий живот вытирается одной из них, совсем аккуратно, нежно, с особым трепетом. Глеб, не открывая глаз, протягивает руку, вслепую находит ладонь Серафима, переплетая их пальцы. Сидорин ложится рядом, Викторов по инерции утыкается лбом в грудь, глаза ещё закрыты, дыхание прерывистое, но лицо расслабленное. — Ну, вот, а говорил — старые бабки, — усмехается Сидорин, пальцами скользя по вспотевшей спине парня. — Окей, признаю поражение, — сипло отзывается Глеб, лениво прижимаясь к нему. — Всё, я труп. Если кто-то позвонит, скажи, что меня нет и я умер. Сидорин хохочет, целуя его в макушку. — Окей, но ты сначала душ примешь, прежде чем окончательно в гроб ляжешь. –С-сим… — голос срывается, становится жалобным и хриплым, уставшим. — Здесь я, — тихо успокаивает Серафим. Сидорин притягивает его в поцелуй, касаясь обкусанных губ. Теплые руки обнимают измотанное тело Глеба, укладывая его кудрявую голову на грудь. — День ленивого блядства официально удался, — хрипло бормочет Глеб, едва слышно смеясь. В комнате всё ещё стоит полумрак, дождь за окном чуть усиливается, гром где-то вдали слышится за окнами. — Спим ещё пару часов? — предлагает Сидорин, мягко поглаживая по спине. — Если ты снова меня так разбудишь — я устрою забастовку, — угрожает Глеб, но голос его уже сонный, усталый. Сидорин только тихо смеётся, прижимая его крепче к себе. — Договорились, принцесса. Пока просто спим.