fuð

— Запасается наш мишка! — пошел смешок во время стирки. Из палатки Бьорн вылез потягиваясь, в одних портах. Глаза, правда, он открыл позже, шлепая по росе умыться. Утро было светлым. А причалила их банда как лег туман. Впотьмах плыть себе дороже. С первыми лучами лагерь ожил. Кто кашеварил, кто рвал, что под ногами росло, и уже тащил мясные тушки. Берег загудел мужским трепом и кряхтением. Деревья порыжели, как борода их кормчего — редко, но с другого конца леса видно. Первые гуси на юг полетели. Меткие уже свежевали птичек. Лето — всё. Аскеладд ежился, творя костер у палатки. Это Бьорну хорошо. Его бокам теперь все тюлени завидовали, а с волос грудных шубу сделать можно. Даром в стати не потерял. Как торчал макушкой над всем отрядом, так и торчит. Как ломал черепа одной рукой, так и сейчас сломает — только укажи. Торова правда — медведь. Смешок дошел до Аскеладда. Те, кто гетры по колено в реке терли, слишком уж плескались. Один песнь завел, другие подхватили. Но Бьорну помахали. Сильнейший как-никак. Аскеладд еще раза два чиркнул кресалом и нахмурился. И раньше Бьорн желудок к позвоночнику не лепил. С его ростом жирок нужен. Иначе ветер подхватит, как сокол кутенка, и потащит. А тут весь облик размяк. И ладно растрепалась голова… С речки дошел мощный всплеск. Аскеладд вздрогнул и заморгал. Бьорн полез купаться, и за два гребка торчал уже на середине. Теперь огонь вышел с первого удара. Трудно жить, когда ты сонный. И ладно растрепалась голова. Руки с ногами у Бьорна тоже распухли, что ли. Всю жизнь, все их знакомство мышца какая у него виднелась. Смотришь на руки — канат. Толстые, но видно пеньковые пряди, тьфу, мышцы. Силы не ушли, но вид теперь был... внушительный. Аскеладд уж знал. Нащупался их за годы набегов. Он набрал воды в котелок, поставил на кострище и присел. Кто стирал — затихли, кто щипал птицу, теперь ее солили. Пока без буянств. Да и зачем оно с утра пораньше. На его голову упала ладонь, мокрая. Костер зашипел, стоило в него попасть воде. Бьорн пришел с реки за теплой тряпкой. Аскеладд же помотал головой — вредная пара капель упала за ворот рубахи. И только сыпя в котелок ячмень, он понял. Живот у Бьорна округлился. Сильно. — Что поесть? — тот вышел из палатки одетый, но без куртки. И как ему не мерзлось? — Каша будет. — Хорошо, но мало. Аскеладд усмехнулся. Вот и причина. Год был ленивый. Для банды, конечно. Крестьяне-то гнули спины, пахали и готовились. Готовились, конечно, к зиме и торговать. Не получилось, но труд их зря не пропал. Соскучились они всей бандой по таким сочным свиньям, мёду и пшену. Да с рабов кое-что выручили. Ленивый — не воевали они толком. Не воевал никто в тот год, не наняли их. Будто и забыли про старого — тридцать лет, пора топиться — Аскеладда и его товарищей. Вот и бороздили они новые реки, ища что еще забрать. Банда томилась. То и дело головы катились по холмам стоянок. Того гляди, к зиме на ладью народу не хватит. Но, честно, кормить их стало легче. Можно не рисковать. А вот голод у Бьорна скакнул. Будто на скале среди моря держали всю жизнь. Всё лето искал, что бы съесть. Даже от денег раз отказался. Тут бы и слепой прозрел, чтоб удивиться. Аскеладд видел червей. Мол, если съешь гнилое мясо, будет у тебя в кишках такая дрянь крутиться. Бр-р-р-р-р. Червивые только вот худели. Какого бы лося не съели, ни пуда не наберут. Такая вот беда, сгорали быстро. А тут: и волосы — темная шубка, глаза сияют, а тело грузнеет. Бьорну хоть бы хны. — У нас черники нет что ли? Он потряхивал мешочек. — Доели на прошлой стоянке, — Аскеладд мешал ячмень деревянной ложкой. Гарью он в бою надышался. Бьорн нахмурился. Не живот у него урчал, а злость. Порыкивал он временами. А потом схватил корзинку. — Скоро кашу сварю уже, не уходи в лес. — Да ягоды под ногами валяются. Я быстро. — Спроси лучше. Я видел, Ларс и еще человек пять с корзинами приходили. Возьмешь нам одну. — Аскеладд постучал ложкой, отряхивая густую массу. Не откажут, куда денутся. Бьорн натянул шлем. — Как скажешь. И так всё лето. Сначала рыбка, потом рябинка шведова, ирга, малинка, мед. Как пошло и что нашли. Правда — медведь. Медведю жир иметь положено. Когда там будет клюква…

****

Забили они веприху. Потом и вепряток ее догнали — те шкурки уже на тёмные сменили, поздно полосатых искать. До этого обычно только папашек ловили. Чем ближе зима, тем жирнее у них горб, жуткие. А веприхи прятались. Одна, та, показалась. Размером длинная, как греки рисуют ладьи. Сисек десять что ли. Поэтому и не боялась. Такая взбрыком к валькириям — ловите! Один раздувал очаг, двое тащили котел. Кто-то уже блевался в жухлую траву, голодный втянув из бочки. Мяса за глаза и уши на всех хватит. На земле полосел иней. Последние листья ещё не спали, но воздух остыл, что из ноздрей выбивался пар. На пир пришли и с окрестностей. Их не звали, сами одним глазком на один глоток к гостям. Послушать байки, сосватать дочь. С гостями и оставались. Утром разбирались, кто есть чей. Кабаниха с детишками прославилась по всей округе. Только вышли из изб, земля отмерзла, вспахали поля, засадили: понеслось зверье по кочкам. Что взошло поели, кто их прогонял — заели. Так и прошло лето. В страхе за овес и себя. Аскеладд с ватагой справились, свистнуть не успеешь. Свиней ловить — не франков резать. Хоть и визжат похоже. Ярл предложил было ему потом подойти. Мол, разберутся, мы потом подъедем добычу делить, пока обсудим дела, истории. Аскеладд отказался. И Бьорн вперёд ушёл. Еще и располнел сильнее, с начала осени. До охоты кряхтел и потягивался, но потом собрался, как крепкий узел, и убежал с копьем. Довольный, как гусь, за всё, кроме голодовки. И живот ему не мешал — он за лето наловчился. Раньше пёр силой, ломал лица и кости, не пропуская. Теперь осторожнее. Они сидели в длинном доме, Бьорн уже смотрел тропы с местными. Загонять решили. Благо секачи пока не отросли, чтобы вскрывать друг друга за матку — тогда пришлось бы идти глубокой зимой. А до этого времени, кто знал, что еще случится. Может стадо свинят какой сарай снесут. Так и попала веприха и ее сотня поросят на пир и в засолку. Два удовольствия сразу — и сейчас еда, и потом, зимой, вместо пожранных побегов. В горшках шкварчало жаркое. Музыканты только пришли, пока не трясли струнами. Служанки носились хуже тех вепрёнков по посадкам, но по делу. Гости уже познакомились, незваные еще в пути. Аскеладд о своей роли помнил. Его усадили по всем правилам приличия и по всем правилам от него ждали историй о походах. О рабах и дальних странах, волнах, невзгодах. А может и про охоту послушают — не первый раз он с такой добычей вылезал из бурелома. Пока он молчал. Помыл руки, ждал вина. В ногах пёс. Лежит пузом к очагу, лапы вытянул, а морда лохматая. Ярл на его спине все детство ездил. Теперь и внуки могут, только пёс тянет. Сам ходит из дома под соседний куст. Его только чесать и гладить. Остальная свора снаружи — пока не заслужили очага. Выйдешь подышать, и набросятся, может ты чего вкусного принес. Или ты сам сильно вкусный: жирный и опоенный медом. На куриной подушке, почетном месте сидела вёльва. Ела без удовольствия, наводя суеверный страх на ярла и его домочадцев. До ужина, пока ватага кидала за воротник и помогала разделывать туши, та знакомилась с семьей. Судя по лицам, тоже без особой радости. И толковалось то по-разному: от «смерть дому вашему» до «отвечу утром». А ночью дух её будет со зверьми по тайным тропам скакать, слыхали. Бьорн говорил о своих снах когда-то. Берсерчья доля такая, их судьба как вёльв магией одарила. «Туда плыть не надо, снилось потонем»; «тут нас обуют, не торгуй»; «хоронить того будем через пару дней». Любимое: «Я стал псом в своре Одина и сношался». Ещё глаза жмурил: понравилось. Детали Аскеладд не спрашивал, Бьорн сам выдал: «ты почему-то без глаза на лошади ехал». Сам сновидец сидел рядом. Плащ до пят, край обит мехом. Рубаха с вышитым воротом. Глаза Бьорн подвел сурьмой. Смешной он. Когда мажет, в смысле. Во рту обслюнявит, потом, если светло, в реке или ведре с водой посмотрится и давай колдовать. Пальцем веко оттянет в сторону — глаза глубокие — и ведет туда-сюда. Язык ещё высунет от усердия: лесной кот на охоте. Только задом не виляет. На шею надел бусы, нитки три. И браслеты из серебра, колечки. А пальцы длинные. Смотрелся чуть беднее хозяина пира. И пояс. Пояс, чтобы брюхо спрятать-поддержать. Чтобы на плащ смотрели, кто-то на бусы, кто на зубы снежные. Аскеладд видел пояс. Красный, широкий, с вязью по краям. На одном конце ракушки вшиты — может раньше и по краю висели, пояс звенел, когда девушка шла. Не мужской, мужской короче. Таким юбки и передники только крепить. Взялся у Бьорна летом. Мидсоммар тогда не прошёл. Дни как ночи, звёзд не видно. Они продали рабов, но задержались пополнить запасы. Пояс Бьорн у южан нахристианил — отдай даром, потом воздастся. Южане не поняли и захотели оплату. Сошлись в цене, Бьорн почти подрался. Южане ему потом рассказали, что пояс с востока, от тех, кто делает финские стрелы. Мол, там девки носят одну косу, а бабы бреются налысо. Пояс от этого дороже не стал. И вот надел-таки — до этого прятал. Бьорн с его прямотой и прятал. Видать, совсем разжирел. Пир шел, гудел разговор. Грянули дудки. Жалейщик будто чихнул первым звуком. Потом буркнул харпист. К ним всегда без нареканий. Музыканты, как-то так выходило по жизни, так и звучали. Аскеладд ни разу хороших игроков на дуде не слышал. То ли потому что воздух в Дании тяжелый, то ли потому что у них пинта в крови с рождения. Харписты лучше, там нужны ровные пальцы. В их угол дошел еще дудец. Ну, всё, затыкайте уши. На столе лежало всего понемногу. Из запасов раскидали яблок, слив, ещё и ягод принесли, пока снег не замёл поляны. А у кубка не показывалось дно. Слуги то и дело подливали. Лежал засол капустный, вяленая рыба, ржаники разной формы. На очаге в центре дома — котел с похлебкой. С овощами и с кабаньей головой. На кухне вертел с поросем. Чуть ли не все мясные изящества. Кухаркам за такой стол поклон. Лучшее, конечно, вёльве. Чтобы она мир наделам сколдовала. Ярл себя едой не обидел, родню свою тоже. Почетно сидели жена — седая, с убором в волосах, еще кто-то взрослый, трое, и дети. Все в богатом, с резной посудой. Честное слово, и не понять иногда, кто какого возраста, кому кем приходится. Аскеладд хрустел капустой, потом закинул горсть шиповника и сморщился. Обе кислые, а после ягод будто ослеп. Запил пивом. При всем плохом — терпимо. Зубы перестало сводить. Под ногами шевельнулся пёс. Ему Аскеладд кинул немного рыбы, что смог отделить от костей. Пес старый — не поймал. Посмотрел на Аскеладда, как на дурака, снизу, но рыбу съел. И опять на бок, к очагу. Аскеладд его потрепал ладонью, пес в ответ ему лег на ногу всем телом. Аскеладд в ответ почесал бок стопой, как мог. Не сильно пошевелишь под такой тушей. Ярлу кухарка что-то нашептала. Тот кивнул, шепнул вёльве. Вёльва промолчала: как всегда. Пока Аскеладда не расспрашивали. Он не слушал, что говорил купец рядом, кивал. Купец, наверное, с юга — волосы кудрявые, а нос скала. Кончик покраснел — купцу достаточно. Ярл встал, так, что шаркнул стул, поднял кубок. Слуги побежали быстрее. Кто-то рявкнул «Э, а я?», махая кружкой. Ярл мнил себя поэтом, его тост услышало гостя два от силы. Даже вёльва, убрав загадочность, обсасывала сливу, пока держала рог. Там было что-то об охоте. Вечный бред. Аскеладд не то чтобы слушал. Бьорн рядом тоже. Уже нашел что почавкать и взялся за тарелку с боевым упорством. Вяленая рыба и облепиха, хлебом заедал. Аскеладд поморщился — гадость. На дружное skal перед ним поставили миску с жарким. И шлепнули гарнир сверху. Слуга убежал дальше, за столом пошла возня. Купец с другого бока потер ладони. От него теперь совсем уж несло хмелем. Даже пес в ногах отодвинулся. Бьорн замер, глядя на аскеладову миску. У него кусок хлеба отвалился с щеки, а на губах остался рыжий сок. Бьорн поднял руку и окликнул слугу с ножом: — Мне мой кусок! Бьорн веприхе хребет перебил. Первым копьем, конечно, кто-то из местных её поцарапал. Мамашка только взбесилась. А кабаны страшные твари. Даже с волками иной раз за падаль воюют. Делил бы тот местный койку в земле с кротами. Бьорн же, при своем пузе, подскочил и пробил свинье шею. Та в ответ его чуть не убила, заметалась, как корабль в бурю. Кто посмелее помогли заколоть. Умирала кабаниха долго, кровью опрыскала всех. Где была туша остался след в земле и на сухих замерзших листьях. Бьорн ворчал себе под нос, вытирая кровь с глаз. Смерть он не увидел. Там или он или зверье, смотреть не надо. Только давить двумя руками на копье до хруста. Чего — вопрос: то ли костей, своих-свиных, то ли древка. И Аскеладд тогда подумал, в душе, как ветер, пробежало: сила. Было в том и восхищение: как смотреть на зверя, в зубах несущего овцу за шею. И благодарность: Аскеладд чуть сам в овраг не улетел. И жажда. Но к жажде он привык и ей иногда от дан не отличался. Бьорн веприхе хребет перебил, поэтому и вырядился, поэтому и брал свое. Чистейший дан. Волокна мышц еле расходились под ножом. Мясо руками просто так не взять — горячее. Как остынет, весь вкус пропадет, только жир останется на дне миски. Кабаниху с детьми вымачивали весь день: только так уходит лесной запах. Но потом мясо точно протерли ягодами. Так лесной запах не пугал, но помогал вкусу. Кто ж захочет есть мясо с болотным душком. На стоянках они готовили что-то похожее, только хвои на языке было больше. Иной раз хвоя попадалась — времени мало. Похлебка обычная: капуста и травы, какие-то душистые, незнакомые. Бьорну дали считай две аскеладовы порции. Раньше он ел меньше. Аскеладд хлебнул из кружки. Так подумать, в этом году они уже пировали. И ничего — Бьорн не так ел, не заглатывал как сом. Гарнира в миске нет. Бьорн снова помыл руки, в правую взял нож. Он ткнул в случайный кусок без кости, перехватил нож удобнее, чтобы его наколоть. Потом поднес к лицу, принюхался. Даже сквозь тьму и всполохи очага видно напрягшиеся ноздри. Бьорн уцепился зубами за жирную часть, потянул так, чтобы не испачкаться. Масло все же капнуло на стол. Потом Бьорн стал жевать. Медленно жевал, причмокивал, чтобы понять, что подали. Будто жерновами муку молол. В конце он так промурчал, как человек умеет, и облизал губы. Вроде задумался на миг. Потом сорвался — стянул оставшийся кусок с ножа. И простонал с набитым ртом. Аскеладд чуть не поперхнулся. Смерть от куска ржанника — смерть страшная и позорная. Кровь рванула к ушам и щекам. И тут не в пиве дело. Аскеладд положил свой нож на тарелку, взялся за ложку, помешал гарнир для вида. Второй рукой поднес ко рту кружку — горло горело. Так и застрял. С ложкой в правой, с кружкой в левой, вставшим членом под столом. Он следил за Бьорном краем глаза. Шуба, пояс — все такое. Но после стона чуть не повернулся лицом. Бьорн опрокинул кружку мёда. Пил он залпом. Ему сразу принесли еще. Выдохнул, как после колки дров, улыбнулся. Если б не рубашка, еще бы рот рукавом вытер. И принялся есть. Кусал и жевал он в начале. Теперь — терзал мясо, вцеплялся и отрывал шматы. Дышал, пыхтел, как после долгого бега, а что не лезло сразу пихал в рот пальцами. Под зубами хрустела свинячья кожица, где ее не сняли. А когда улыбался, снежные клычки мерцали в кабаньем жиру и тусклом свете. У Аскеладда по шее мурашки пробежали. И глотал. Бьорнов кадык дергался под бородой-косой. Из горла, что нежно принимало пищу раздавался рокот. Даже звери едят тише. Когда кусок кончался, Бьорн засыпал в рот горсть ягод. Что облепиха, что шиповник: не дергался. Разве что губу изнутри прикусил и промычал знающе: «вот так надо». Кончился кусок без костей — вцепился в кости. На них оставалось жалких два-пять кусочка мяска, такое и собаке не кинешь. Бьорн обсосал кость. Сидел задумчиво покручивал в губах головку. А губы блестели от мясного сока. На вкус сейчас они пряные, может больше соленые, смотря в чем хозяйки коптили порося. Наигравшись, Бьорн положил кость к другим. Он отломил себе кусок хлеба, промокнул им губы, откусил. Собрал соус с тарелки, откусил. Остаток кинул меж зубов. Опять вымыл руки. По лицу Бьорна разлился румянец. То ли свет, то ли наелся. Жарко, видите ли. Но чистыми руками он провел по поясу, посмотрел на него. Аскеладд наконец проглотил пиво, но кружку пока не поставил. Тут Бьорн замер. Чувствовал ли взгляд, осматривал зал — руки держал на поясе. Свои глаза он опустил, затем поднял. Его пальцы, привычные к узлам, распустили пояс. Немного, совсем, так чтобы освободить место для мяса внутри. Затем стыдливо завязали обратно. Аскеладд перевел взгляд на огонь. Что-то не то. Если всем так есть, то франки-шведы набегут, угонят на рагу. И только саги слыхали, пропала старая Дания. В этом году они уже сидели на пиру. Тот, конечно, был бедный до ужаса. А как ты будешь праздновать весну, когда в амбаре едва на кашу наскребется. Пошли опять на охоту. И ясное дело, опасно — звери бодаются, матки с детьми бегают. Жизнь цветет и пахнет, дорогу развезло. И перебивались солониной. Аскеладда тогда еле на охоту вытащили. В холода вообще делать нечего — или крышу латай, коз корми, или пей, мечом маши, чтобы к лету не засохнуть. Снег лежал дольше обычного. Зимы дедовские что ли вернулись? А то холодало, но старики ворчали — не так было. Мол, и птицы на лету падали, и на бороде иней хрустел, а сейчас страх. Снег лежал, лёд стоял, а на Аскеладда такой гон напал, будто под ногами уже трава сухая, а зяблики поют день и ночь. Не пускал он Бьорна совсем от себя, от кровати и дома. Бьорн сломал однажды спину франку обухом. Тот аж в груди согнулся. Бьорн однажды копьём воина к мачте пригвоздил. Копье потом втроём вынимали. Бьорн, уж Бьорн взмолился: Уймись ненасытный! За окном свистела вьюга, трещал очаг. До них никто не доберется. И сорвало Аскеладду голову это знание, как буря плохой парус, что он на Бьорна снова запрыгнул. Ноги у него дрожали. Он их никак свести теперь не мог, как его Аскеладд домогался. То кверху задом, то просто развести, то на колени себе сажал и втрахивал. Они по меркам похода сотни вёрст пробежали. Оба красные и вонючие. Только лицо у Бьорна жалобное от стонов. Аскеладд никаких его зелий не брал, но все же дергался, как под бодрящими грибами. — Псина ты! — Бьорн сжал губы, когда из него вышли. Если Аскеладду надоело сидеть между бедер, он перелезал к лицу, о грудь тереться или толкаться в жадно открытый рот. Но он вышел, чтобы потереться головкой о бьорнов член. Может, это членом и не звалось. Хотя по форме подходило: и ствол, и головка, да и стоял он сейчас что надо. Только маленький. У женщин может что-то такое есть, раз Бьорн на них низом похож. Аскеладд не часто лез под юбки. В штанах обычно звери интересней. Из нежного лона вытекало семя с бьорновыми соками. После всего придется менять матрас. Аскеладд оставил на бедрах штук семь пятен. Где-то форма его зубов, где-то когтей и ладони. Бьорн задрожал, пока головка ерзала о его щель и края. Весь низ у него пылал сладко. Головка его члена налилась кровью. — Давай, — шепнул он, разведя чуть шире ноги. А лицо красное, губа дрожит по-блядски. Пальцами покрывало сжал. Аскеладд лишь терся. Бьорн проскулил: — Пожалуйста! Обратно Аскеладд вошел легко, просто вцепился в бедра. Он простонал, стоило головке потереться о крайнюю стенку. Бьорн рыкнул. Аскеладд напрягся. — Тихо! тихо! — Бьорн поставил между ними руку. Аскеладд замер на секунду. — Ты мне до конца достал, не рвись так. На лицо его вползла такая рожа, что Бьорн уж потянулся к кочерге. — М? Значит у тебя есть матка? — Аскеладд тогда походил на лиса с сердечным ударом. Хитрый, но мышцы защемило. — Помру, тогда живот мне вспорешь, поглядишь, — Бьорн поставил руку ему на плечо, не давая на себя лечь всем весом. И все равно Аскеладд рвался. Ускорил толчки, уперся лбом о лоб. Вцепился, как змей в змеюку, переплелся, ноги поставил так, чтобы Бьорн их не свел. Бьорн и не сводил. На цап ногтями простонал и улыбнулся. — Хочешь от меня ребёнка? — теперь нахмурился, была бы рядом кочерга. Бьорн приподнялся на локтях, но тут же упал обратно. Его тело дрожало, голос сипел. Трение всех нужных мест выбивало из него дух. На каждый толчок из него вырывался стон. Рукой, что держала Аскеладда, он прошел по его шее, пальцы положил на затылок. Потом схватил за него и оттянул, как дикого кота, за волосы. В ответ Аскеладд просипел что-то ругательное и стиснул зубы. И все равно эта гримаса: в голову влетело — всё. Он повернул голову, не без боли, но смог, чтобы кусить Бьорна в запястье. Тот свободной рукой гладил верхнюю часть лона, по головке своего члена, закатывая глаза. Не вырывался, не пытался ткнуть под бок. Стонал оскорбленный и нахмуренный, но сжимался так тепло и сильно, что его тело будто с сердцем не сдружилось. Аскеладд закатил глаза и выдохнул. Кожа запястья на вкус горчила. — Он будет больши-и-и-м вождем. Простонал он, выпуская запястье. Бьорн уже сам не тянул его. Водил большим пальцем по уху, водил по раковине. Всё с лаской. Его лицо теперь расслабленно. Бьорн иногда кусал губу. Иногда стискивал зубы. Но все-таки не мог сдержать любовные звуки. Чтоб злой берсерк и плакал как заяц — надо видеть. Потом ещё ногами за талию схватил. И вскрикнул. Ему глубоко попали, была ли там матка или нет. Тут уж Аскеладд заскулил. Дети — жуткий миф. Женщины, как коровы, дохли в родах, а их мужья творили черте-что, сам видел, сам таким был. Ребенком той, кто не хотела. А Бьорн стонал под ним. Большой и теплый, с бородой и силой медведя, но и с вульвой же он как-то жил. И тут Аскеладд обнял его, прижал к груди. Он уже сделал всё, чтобы Бьорн из той хижины вышел круглым и молочным. А хотелось больше — чтобы ничье другое семя в него не попало, чтобы он оглупел и просил больше, чтобы лежал перед схватками беспомощный, чтобы его ласкать и готовить. Чтобы не отбился. Бьорн под ним дернул бедрами навстречу Аскеладд же подавил стон. Удовольствие разливалось по телу. Теперь и у него дрожали ноги. Он опустил голову, скрывая лицо. Будто от быка убежал, так дыхание скакало. Стоило излиться, сразу ум работать начал. На кой ему вообще дети сдались? Даже от них, от мыслей с кучей дармоедов, мутил живот. И Бьорн — товарищ. Ему не в платье у камина, ему где он сейчас место. В набеге мокрым от чужой крови и не в своем последе. Аскеладд ткнулся носом в шею. Он потом слизнул пот, спустился на ключицу. вообще места нет, одни винные пятна. От Бьорна бы сейчас вся живность шарахнулась. или наоборот, кто знает. На течных сук все кобели бегут, хоть сука и выше раза в два. — Чтоб тебя ослы затоптали. — прошептал Бьорн. Ужасно тянуло в сон. Тело обмякло: Аскеладд нашел в себе силы, последние, вытащить из вульвы, сползти на руках. А не рухнуть сверху или набок, окоченев. Он еще честь не терял, чтобы падать, как кролик после случки. Аскеладд дышал, теплое, но все же вонючее тело под боком манило. У Бьорна на груди даже волосы слиплись от пота. И под ними чернели соски, пухлые от укусов. Хоть бы помыл кто их обоих. Пожелание долгой смерти Аскеладд пропустил мимо. Мало ли они ругались. Но зря: его похлопали по потной лопатке, а потом опять ткнули в затылок: — Иди вниз, командир, — даже не по имени! — Ты меня опять испачкал. Бьорн подтянул свой таз, раскрывая вульву шире. Даже так из него текло. Понятно теперь, откуда у датских ярлов, хозяев, всех, такая тяга к преумножению бастардов. — Стоя не хочешь? — Зачем? — Так тебя быстрее вылижу. Бьорн заурчал, но не изменился в лице. Такой же хмурый. Ноги его дрожали меньше, но дрожали. Как после хорошего дурмана вставать не хочется. А Бьорн встал: оперся на локти, выдохнул, потом сел, свесив ноги на пол, потом встал и оперся на стол задницей. Вульву выставил, приоткрыл края пальцами. И такой же недовольный. А потом у него по ляжке пробежала капля семени. На резкий поцелуй в бедро, Бьорн хихикнул. Чтоб Аскеладд так подскочил, он должен был отклячить зад на куче золота. Губы задержались на кости, спустились ниже на ляжку. На поцелуй у вульвы Бьорн вздрогнул и улыбнулся: — Тебе идет стоять на коленях, — даже голову не направил. Будь они на людях, Аскеладд бы сражался до смерти за такие слова. Среди данов гордиться, конечно, как перед лягушками на болоте висы слагать. Но раз на болоте родился, на болоте помрешь — изволь квакать, квакать нужно о мужской чести Волосы на причинном месте у Бьорна кудрявились. Хоть сейчас чеши и заплетай. Сама вульва мокрая и красная. Каждая складочка налита кровью. А так еще посмотреть чуть выше, живот нежный. Тогда еще плоский. От лобка до пупка дорожка из темных волос. Еще выше — плоская, крепкая грудь. И там шерстка. В такую не грех всей челюстью вцепиться, в темные соски. Потом шея. Тоже крепкая. Её даже двумя руками нормально не обхватить, Аскеладд пытался. И завидовал той веревке, что когда-то может шею обнять. Но ближе к носу вульва. Правда, его место. Им положили свежое сено. Но колени затекали быстро. Аскеладд пока не понял всё ремесло своего места у ног. Он брыкался первые разы. Негоже командиру рот под чье-то лоно подставлять. Сначала Бьорн предлагал: раздвигал ноги под боком, когда они сидели на берегу после бани, терся, ворковал, хотя, скорее, урчал на ухо. Потом Бьорн взял, что надо: чуть не затащил ногами к вульве. И тут уж как с печью. Кузнец Аскеладда-малыша гонял, потом дал подойти поближе. А после можно и внутрь. Член у Бьорна чувствительней вульвы, это было ясно сразу. Он себя по этой части гладил. Была бы пятка, лизал бы пятку. Аскеладд обвел круг у головки, не расслабляя языка. Бьорн поджал зад на эту ласку, расслабился, когда поцеловали в другой части. Член у него сильно чувствительней вульвы. Может раньше Бьорн, юный и зеленый, еще не знал, что с этим делать. Пока Аскеладд в свое время терся головкой о ладонь, потом понял про кулак, тот зажимал шкуру или — от мысли горячо мутило — ножны отца или другого воина между ног и терся. Аскеладд провел языком от сочащейся щели до верхнего края. Там задержался: лизал брусничную головку. А вот за зубы, его же в эти зубы и побили. Хотя однажды Бьорн взвился, когда Аскеладд попробовал взять весь член в рот. Получилось странно. Тогда Аскеладд и стал называть верхнюю часть лона членом, для себя. Бьорн его направил. Устал терпеть, наверно. Схватил рукой за голову и сразу носом в вульву. Аскеладд только язык расслабил. На растянутый вход и давить не надо, соки уже текли — собирай. — Хорошо, Аскеладд. Бьорн прикрыл глаза, но голову его не отпускал. Аскеладд сглотнул слюну. Складки вульвы на ощупь с чем-то сравнить сложно. Вроде мясо-мясом, как и весь Бьорн, но как-то больше мягкости в этом месте, чем во всем теле. Аскеладд поднялся чуть, сам член полизать. Тот все еще стоял. На кошачьи ласки, мелкие лизки, Бьорн двинул бедрами навстречу. Он больше дышал, чем стонал, но тут пискнул, стиснув зубы. Аскеладд еле дышал. Нос зарыт в лобок, язык сначала на головке, потом его вернули ко входу. А там не до вздоха. Язык на входе, миг, язык внутри, соки с семенем собирает. Потом сглотнуть. Сглотнуть не успевал, по бороде текло. Он так обычно трахал глотку Бьорна — мерно, гладя по макушке. Так чтобы не убежал. Бьорн научился быстро. И направлял так же. Теперь еще и постанывал. Теперь он на Аскеладда во все глаза смотрел. Аскеладд же, дурь слюнявая, взгляд поднять не мог. Перед собой только вульву и видел. — Да! — усмехнулся Бьорн, прижимая его щекой к себе, — Не оставь ни капли. Аскеладд еле собрал взгляд, улыбнулся в ответ. И сколько же он внутрь семени загнал… — Ай! — Аскеладд на месте дернулся. Бьорн рядом простонал, тихо. Заедал кабанчика засолом. Он выдохнул и томно поджал губу на кислый вкус после пряного мяса. Не соблазнял, так получилось. Пёс выполз из-под ног. Бывает. И зверь устанет, если его так сильно в бок тереть. А потом в харписта кто-то кинул кубком и завязалась драка.

****

Хижину им дали; не первый год зовут на зимовку. Теплый и мытый Бьорн лежал на кровати. Развалился, как кот, на полосатом одеяле. У него и своя была, в своей хижине. С Аскеладдом спать теплее. Еще и потерся шеей, спальню пометил. Льняная рубашка прилипла к спине. Аскеладд тоже помылся. Тер лицо, тело мыльным корнем, обязательно за ушами и волосы. И вот опять вспотел. Угли под кочергой трещали. Иногда трещина в них расходилась, из одного угля оставалось два поменьше. Тепло от очага лизало колени, ляжки и ниже. Будто снова в кузнице. Аскеладд сидел на корточках спиной к кровати. Другого света не было. Огонь трепался себе в обложенных границах. По стенам даже не плясали тени. И хоть жил Аскеладд всю жизнь на воде, зола с огнем все ещё пахли чем-то домашним. Пожары тоже. За спиной зашуршало сено. Потом на шею упала рука, пальцы надавили на круглую косточку между плеч, погладили затылок, ладонь вернулась на плечо. Женская бы пером скользнула, не задерживаясь. Пальцы тонкие. А тут жесткие, но плотные. — Какой ты статный, — шепнули сзади. Аскеладд улыбнулся. Вот вроде и дан сказал это, но звучало и прошлось по душе, будто вышел к костру из кустов греться. Рука на спине не исчезла. Наоборот, пригвоздила к месту, как сучьи зубы щенка за шкирку. Аскеладд подался в ладонь. — У тебя волосы светятся, концов совсем нет, — Бьорн погладил лопатку, подцепил воротник, немного стянул его вниз. И к коже. Нежно, как медведи малину собирают. — Спина крепкая. Аскеладд повернулся ответить, но промолчал. Изгибы Бьорна стали похожи на волны. Он лежал на боку, выставив одну ногу вперед, чтобы опираться на локти, но не давить на живот. Руку он со спины аскеладовой убрал, теперь расплетал колтун пальцами. Смотрел будто сквозь спину на огонь, хотя взгляд — не легче ладони — гнездился где-то на шее. Опять видел что-нибудь? И без грибов. От такой позы грудь у него казалась больше. Хотя может Аскеладд долго смотрел на свет, глаза шалили. Да и как больше. Он сам, если вперед руки выставит, кое-чем похвастается. Только вот мылись они — Аскеладд не сдержался. Бывает. сжал ему грудь, говоря, что обмывает. От Бьорна вересковым маслом пахло. На сосках под пальцами выступило два пятнышка — белых. Ни с чем даже сравнивать не надо. Просто белых. Бьорн кряхтел от удовольствия и потерся грудью о его ладони. Так пятнышки стерлись. Но из головы никак не выходили. Бьорн запустил пальцы в волосы и потянул, расчесывая. Лень вставать. Он повернулся на спину и разложил гриву сушить. Живот выделялся как курган. Относительно тела не большой — но есть. Вот вроде мылись только что, а живот так и не рассмотрел. Все лето были рядом, не то чтоб раздевались, но купались, перевязывали раны. Располнел Бьорн быстро. Хотя на жир и не похоже. Живот не такой большой, но не мягкий. Круглый. Уж сколько мужчин он видел, в разном состоянии, духе и днях разложения. Жировой живот мягкий. Он падает под собственным весом, стекает вдоль тела, образует складки. А у кого и отрастал такой бурдюк, так у купцов и прочих ярлов. Кто может не бегать, не работать, того такая ноша настигнет на второй год жизни. Там и член свой не увидишь и будешь, будто баба, кряхтеть. При том, что бабы разные бывают. Одни с дитем на сиське скачут мама не горюй. А вот беременных Аскеладд не часто видел. Поправка, живыми. Их мужья, няньки-мамки прятали. Вдруг на улицу выйдет и заболеет. Ну и пару раз, когда беременная с ног валилась и глаза закатывала. И где тут Бьорн? Значит, заболел или наелся. Проклятье. Еще и вёльва, уходя, подошла посмотрела и сказала приходить «если что». Со спины любой в огненном сиянии красив. Аскеладд одернул рубаху, поправляя, и подошел к кровати. Он поставил на нее колено и наклонил голову: удобнее в глаза смотреть. Смотрел, конечно, не в одни глаза. Как же остального Бьорна взглядом не погладить? Бьорн в ответ потянулся. Аскеладд положил руку на ребро, но не решился погладить грудь, сжать второй раз. Вдруг опять белесое вылезет. — Давай расчешу тебя, тебе еще долго так сохнуть. — Спешить некуда. Бьорн приподнялся на локтях. Его волосы потянулись следом. — Запаршивишь, если колтуны засохнут. Не то чтобы Аскеладд заботился. Хотел только продолжить их вечный зимний разговор. В ответ Бьорн закатил глаза, но присел и потянулся за гребнем. Зубцы толщиной в половину пальца рассекали волосы. Макушку бьорн мазал чем-то травяным. И пах, и комаров отпугивал. Ручку гребня украшали черточки. В подарок Аскеладд от Бьорна как-то получил гребень для бороды. Со змеем, на ладонь, из кости. Бьорн тогда его руки рассматривал и бороду со всех сторон — прикидывал. Себе он вырезал попроще. Колтуны всё же были. но и не скажешь сразу. Не видно. Тут Аскеладд расплел пальцами. За лето волосы у Бьорна окрепли как-то. Но он и ел все целебное, что находил. Аскеладд теперь за косу и потянуть не мог, две руки нужны. Все еще медведь — набрался на зиму. — Какой же ты большой стал, — сорвалось из головы. И охота вспомнилась. Бьорн теперь что-то вроде господина леса. Гребень скользил в его шерсти. — Где же нам теперь тебе рубаху брать? Да и доспех уже не налезет. Бьорн нахмурился, судя по голосу, как если бы ему дали миску лука вместо рыбы и сказали жрать. — К весне схудну. Он поднял руку отмахнуться от гребня. Аскеладд его за эту руку взял. Не сжал, перехватил, скорее. Бьорн вырвется. — Обидно, командир. Опять не по кличке. — Я хотел сказать, — у Аскеладда тролята в голове украли все слова. Он погладил пальцами ладонь Бьорна. — Хотел сказать, тебе идет, — Аскеладд отвел взгляд. — Ты грозный. Ты внушаешь страх. На ладони у Бьорна шрамики. Бывает, он перехватывает лезвие рукой или берется за горячий горшок, не думая. Аскеладд провел большим пальцем по самому белому. Линия шла вдоль большого пальца — просто порезался. Он отпустил ладонь, продолжая чесать волосы. Бьорн не сорвался с места. Но немного повернул голову. Так слушают псы: продолжай. — И теперь выглядишь под стать своей силе. А глаза он отвел, ведь в горле слова как смола застревали. Бранить легко, язык Аскеладд подвесил с детства. Командовать — строгость нужна. Ласкать словами труднее. Его и не учил никто. — А про доспех — это я прикинул, — гребень прошел по затылку. — Тебе же нужен новый гамбезон. Аскеладд ведь щедрый вождь. Щедрость здесь — залог спасения шкуры. — Тебе нельзя ходить в тряпье, такому красавцу. Вот кому другому Аскеладд бы песнь сложил про стать, про честь и прочее, чего в них нет. А здесь никак: потому что правда просится. Ее говорить еще сложнее. Расчесанная копна аж рухнула на плечи, рассыпалась. Рука задержалась на макушке. Там волосы еще не просохли. А на Аскеладда уже смотрели. Бьорн улыбнулся хитро, по-свойски, и указал кивком на матрас. Аскеладд только гребень отложил, как под его весом хрустнуло сено. Он даже ухнуть не успел. Бьорн уже лизал ему кадык. Рука ползла от бедра к пупку, оголяя пах. Изо рта раздавалось томное сопение. Вот что вульва с мужчиной делает — озверел. Потом укус. Соскучился — летом у них ни вечера спокойного, чтобы друг друга обнежить. Всё бегут, бегут, режут, жгут. Иногда, если совсем припрет — уходили от лагеря и справлялись руками. Бьорн на пальцы насаживался, говорил, они внутри не хуже члена. Пальцы у Аскеладда мозолистые. Может чувство приятное, но какое он бы и не сказал. — Обожаю, — раздалось от Бьорна. У Аскеладда сердце екнуло. От гневных мыслей он отмахнулся как конь от оводов. Все данки шлюхи, все даны звери. Бьорн — что-то вместе, и Аскеладд чувствовал, что в этом тонет. Страх, конечно, пробежал по позвонкам. Но азарт — как от загона лис, как от умной битвы — давил сильнее, будил сердце и жилы. Он дернул рубаху с себя через голову. Тут уж Бьорн распоясался, залез сверху — потерся вульвой о стоящий член. Мог и выше забраться, использовать лицо командира вместо седла, так сказать. И Бьорну приятно, и командир не думает — вообще. Но сейчас шанс движением ляжки вызвать валькирию выше. Аскеладд и не против. Огонь светил сбоку, и часть Бьорна освещалась как на закате. Однажды они у реки так кувыркались, когда жара спала. Полоска света на боку, на руке, резкая тень на лице. И тело, тогда тощее, плохое лето было. Сейчас Бьорн терся, но дыхание срывалось на рык. Живот под собственным весом елозил по животу Аскеладда. Не накрыть теперь всем телом, какой ужас. Темная полоса волос к паху особенно манила. Аскеладд провел по нижней части живота, под пупком. Странно теплое место. Кожа нежная и будто тоньше остальной. Как для дубления натянули. А Бьорн сверху все порыкивал: — Неудобно! — Слезь тогда, — Аскеладд приподнялся на локтях и взял Бьорна за бок. И тут кожа нежная. Бьорн послушал. Член уже весь в соках, и никакой тряпицы рядом. Аскеладд чувствовал, что красная у него теперь не одна головка, а еще уши. Бьорн смотрел на него хищником. Аскеладд притянул его за подбородок, поцеловал крепко. Даже по губам не попал, скорее смял их своими, перехватил и скользнул языком в рот. Бьорн взял в ответ его обеими руками за щеки. Всегда. Всегда брал, что хотел. Сейчас хотел Аскеладда. Его глаза закатились, по телу пошла дрожь. Через миг он зашипел: Бьорн улыбался, отрываясь от поцелуя с нижней губой в зубах. Оттягивал, но не кусал. Когда отпустил, Аскеладд проморгался и шепнул в рот: — Встань на четвереньки. На хмык Бьорна он ответил: — Так живот не помешает. — Хорошо, — Бьорн мазнул по его губам и посмотрел в глаза. От очага так свет с тенью играли, что от его древесной радужки осталась чернота. И немного блеска. Все еще жуть. Хорошо хоть вульва так не пугала. Аскеладд радовался ей, старой подруге. Зад бьорна торчал в воздухе, как у течной суки, вульва уже красная — готова. Да и Бьорн пыхтел, постанывал, зазывая. Аскеладд толкнулся членом в кулак, унять боль. Мысли уже расплывались. Плясали в сторону «мое». Бьорн и его лоно — какое-то чудо. Свободной рукой Аскеладд раскрыл губы влагалища, посмотрел внутрь. Пытался ли кто-то до него туда лезть? Аскеладд слизнул соленую смазку с края, на что стенки на миг сжались. Теперь никто. Все привыкли. А кто не привык, получал по затылку и привыкал. Бьорн хихикнул и скрестил ноги в лодыжках. — Пустишь? Вопрос не важный. Пальцы Аскеладда уже терли местечко у входа в вульву, давя чуть вниз на мочевой пузырь. Бьорн скулил. Пока не в полную силу, но уже достаточно, чтобы Аскеладд сорвался. Аскеладд потерся головкой члена о вход. Как он скучал по бьорновым ногам и их тяжести на спине. Бьорн сжимал ими, пришпорив, насаживался, иной раз на ребра задирал. Там уже сердце замирало не от нежности. Из-за дрянного живота ему не посмотреть на лица которые делает бьорн, растянутый под чужим весом И Аскеладд почти скулил сейчас. Как ему держаться, когда поза идеальна, чтобы доставать до матки. Обычно Бьорн ногами направлял — медленнее, теперь не мог. Спасибо животу за беспомощность его владельца На пробный толчок до середины Бьорн всхлипнул. Чем глубже, тем сильнее он сжимался: — Хорошо. Он улегся на грудь, освобождая руку. Аскеладд так еще внутрь проник. Бьорн же гладил свой член. Он еще ерзал, сжимаясь и устраиваясь удобнее. На злобный рык Аскеладд взял обеими руками живот по бокам: — Давай подержу. Бьорн как-то особенно сжался и попробовал снова потереть верх вульвы. — Лучше, — выдохнул он, опираясь на свой локоть. Аскеладд и сам уже пристроился. Он наклонился, чтобы держать Бьорна, свел ноги, чтобы не упасть с кровати. Толчки медленные: чтобы привыкнуть к теплу вульвы после летних набегов. Живот не болтался. Немного качался в такт толчкам, но не болтался, как боялись. Аскеладд увел ладони с него через талию и бока, на любимый крепкий зад. И тот расширился! — У тебя бедра теперь почти женские, — прошептал Аскеладд с игрой в голосе. В постели говорить нежности легче. Они сами просятся. — Как же тебе нравится об этом думать… Бьорн выдыхал, когда в него входили особенно глубоко. А эти слова толчков шесть складывал. Между каждым немного подвывая. — Да, — протянул Аскеладд в стоне. Он не узнал себя. — Если бы не борода и кулаки, — большим пальцем Аскеладд погладил живот, — ты бы у меня в сарафане детей кормил, женушка. Бьорн рыкнул, подался назад, сбивая ритм. — Сильнее? — Аскеладд дернул бедрами навстречу, наклоняясь. Сильнее он мог. Мог и дольше. Бьорн сам выносливый, потерпит — не раз заезжал его до немых ног. Еще и сжался туго, будто откусить хотел. Потом он приподнялся с локтей на ладони. Дрожал на одной руке, вторую убрал с верхушки вульвы: завел Аскеладду за спину поцарапать. Тот чуть умерил пыл. Но пальцами пополз по бедрам через живот к груди. Сжать. — Не зови меня так, — шепнул Бьорн. И всё со стонами. Долго он опираясь на ладонь не простоял, упал на локоть, утягивая Аскеладда за собой. Ох, эта теплая спина. Между пальцев потекло. Аскеладд поднял ладонь — не белое пятно, белые следы. Всё же молоко. Аскеладд осознать это не успел. Бьорн вздрогнул, отклячил зад. Его вульва по ощущениям затянула еще сильнее. На лицо смотреть не нужно: Бьорн стонал, дышал, как конь после галопа. Аскеладд улыбнулся от вида извивающейся спины. По ней разметались волосы, что так усердно чесали. Бьорн проглотил рык. Если он так смял пальцами одеяло под собой, значит уже вцепился зубами. Аскеладд сам когтил его бедра и зад. Он будет в тихую минуту их зализывать. Влагалище Бьорна на каждый синяк сжималось, сам Бьорн дрожал. И как он после боя, весь раненый, не отдавался? Снизу раздался стон: — Да! Вульва Бьорна ласково сжималась, будто доя член. Рука, на которую Бьорн опирался отказала, он рухнул лицом в матрас. Аскеладд замедлил толчки. Он не входил глубоко, вводил, оставляя внутри головку, и выводил. На это Бьорн поскуливал. После пика его вульва пульсировала, была нежной и растянутой. Пока он не пришел в себя, можно чуть помучать. Не железом метит ведь. Аскеладд сам простонал, выскальзывая. Стоящий член и влагалище соединяла ниточка смазки. На лице расплылась довольная улыбка. Возбуждение еще плавало по жилам, поэтому он толкнулся вперед, трясь о перемычку, потом между ягодиц. — Я не пойду внутрь. Постой немного, — так он ответил, когда Бьорн увел таз вперед. Бьорн кивнул, не поднимая головы с матраса. Просто макушка пошевелилась среди лохматого моря. Тереться о ягодицы и свою руку: так Аскеладд не делал уже очень давно. И не скучал. Гораздо лучше излиться в теплого Бьорна. Себе он отдрочил за пару толчков. Дышащая спина такой же по вдохновенности вид, как дрожащая. Или бездумный Бьорн с открытым ртом. Эта, пожалуй, даже сильнее будет. На ягодицах осталось липкое семя. Бьорн почти лег на живот по привычке. Потом бухнулся в бок, повернулся на спину, пачкая матрас. И то выражение на лице — красные щеки, глаза куда-то в небо смотрят, дышит. Тело нежное — кожа пока без укусов. Даже живот, будь он неладен, даже живот хотелось потрогать. Аскеладд провел пальцами от середины груди ниже, по темным волосам. Он погладил бок и прилег ухом на живот, чтобы не давить. Пристроился, как кот на ране. Любят они теплые места. Есть внутри кто-то или нет, не видно. Если жир — Бьорну же легче. Болезнь какая — уже хуже. От Бьорна пахло потом и вереском. Может у него и вульва еще мокрая, Бьорну не жалко. Они подышат и продолжат. Аскеладд выдохнул и прикрыл глаза. В ухо ткнули. Не так, чтобы зашипеть и схватиться, но сильно, чтобы отпрянуть. Аскеладд смотрел на бьорнов живот. Гладкий, будто ничего не случилось. Только Бьорн побледнел. От нежного лица ни следа, а тело напряглось перед атакой. Кто кого побьет — как пойдет дальше. Разговор им предстоял длинный. Спешить некуда. Зима длинная. Аскеладд подумал: желание убить отца передается по наследству.