с тебя - чулки, с меня - эмоции

— да иди ты, жень, — отпирается ваня от жени, который, видимо, сегодня явно в настроении — лезет, как кот, улыбается довольно, нагло. — да чего? с тебя - чулки, с меня - эмоции, — невзначай лезет под водолазку злобина, смотрит, не потерял ли его холст яркость красок. но картина там действительно радует его глаз, старался ведь сильно, все чувства отдал, — но тебе ведь смелости не хватит, к сожалению. — и на слабо меня не бери. — не заводись так, — боков в макушку легко целует, с кабинета выходит, оставляя ваню в полном одиночестве и…с мыслями. странными, назойливыми. сам ведь удочку закинул. желание доказать свою правоту в ситуации, казалось бы, такой нелепой, вспыхнуло с неожиданной силой, словно искра, упавшая в сухой порох. это было не просто упрямство. это было нечто большее. в этом желании чувствовался вызов. вызов не столько адресованный старшему, сколько брошенный самому себе. проверка на прочность и гибкость. « смелости не хватит » — отдается эхом в голове, пока дома парень залипает ненадолго на то, как крепко черная резинка охватывает его бедра. поворачивается к зеркалу, выглядит так странно и непривычно, но ему очень даже нравится то, как эта незадачливая часть одежды открывает вид на голени, обтянутые чёрной тканью. немного приподнимая одну ногу на кровати, он касается мягкого материала, после чего краснеет от собственных действий. чулки надеты, они скользят по коже, словно вторая кожа, облегая ноги, подчеркивая их форму. ощущение, вызывающее легкую дрожь – отражение в зеркале будто не его. выглядит так по-блядски порнушно, пока выгибается, подобно кошке, чуть опуская белоснежную длинную рубашку, наблюдая за ее контрастом с черной тканью. рукой ведет по собственному телу, заползая пальцами под чулки – оттягивает резинку, пока та, возвращаясь на место, отдает легким шлепком и совсем небольшим покраснением вокруг. голову сносит от осознания происходящего, но ваня не из тех, кто сдается — оставляет безумную идею на следующий день. он как раз менее напряженный, нади в отделе не будет, значит и свою шалость можно провернуть. утром повторяет те же действия — только теперь прячет его персональный ад под тканью строгих брюк. если чуть приглядеться, то и полу-прозрачная ткань станет не такой уж и скрытой. но теперь начинается самое сложное – остаться незамеченным, будучи на работе. сидеть в таком виде напротив бокова, который то и дело, что в бумагах копошится – это настоящее испытание. это игра в кошки-мышки с самим собой, с собственным волнением. каждый шаг, каждое движение становятся более осторожными, более взвешенными. постоянно приходится контролировать себя, чтобы не выдать своего секрета. любой неосторожный жест, любое неловкое движение могут привлечь ненужное внимание. а нужное — только от одного человека. кожа горит. не от жары, а от смущения, разлившегося по всему телу горячей волной. идея ранее казалась гениальной, даже дерзкой, когда она родилась в голове. она звучала абсурдно, провокационно, но чертовски заманчиво. сейчас же это кажется невероятной глупостью, актом самосаботажа, который вот-вот раскроется. каждое движение перед женей – пытка. ткань брюк предательски трется о тонкий нейлон, напоминая о слове «не хватит», скрытом под слоем приличий. паранойя. он чувствует себя школьником, застигнутым за списыванием. нет, скорее за чем-то более непристойным, однако подобного же рода мысли крутятся в голове. мысль о его взгляде, изучающем, удивленном, будит странное, смешанное чувство. смущение, смешанное с возбуждением. зная его, он не упустит возможности подколоть, пошутить, но в его глазах будет читаться и желание взять младшего в тот же момент. внутреннее возбуждение нарастает с каждым часом. запретный плод сладок, а секрет придает обыденности остроту. он чувствует себя одновременно и глупо, и чертовски привлекательно. эта двойственность сводит с ума. сидеть прямо, не ерзать, не заострять свой взгляд – это требует неимоверных усилий. каждое движение контролируется, каждый жест выверяется. уже хочется поддаться искушению, показать, насладиться моментом, но игру нужно довести до конца. представить реакцию жени – мучительно и сладостно одновременно. как он будет смотреть? что скажет? коснётся ли его ног под столом, дразня и возбуждая? эти фантазии не дают сосредоточиться на работе, превращая обычный день в сущий бред одержимого суккубом. остаток дня тянется бесконечно. каждая минута – как вечность. он считает секунды до конца рабочего дня, мечтая о свободе и избавлении от этого мучительного напряжения. потому что идея окончательно кажется провалом, который не должен был быть реальностью. взгляд вани направлен в пустоту, пока пальцы машинально ручку крутят – отвлечься. так время пройдет быстрее — бессмертная классика. честно, он был бы невероятно рад, если бы прямо сейчас ворвалась надя, крикнула бы жене, что нужно уехать на место, это срочно и важно – да все, что угодно, лишь бы не находиться с ним в одном кабинете под стук часов. — вань, ну че, домой? — предлагает боков, медленно убираясь на столе. все в одну сторону, поправляет ровненько – так, чтобы на следующий день не пришлось тратить время на разбор вчерашнего порыва импульсивной мысли. — домой, — злобин почти вскакивает со своего места – ему никогда так сильно не хотелось уйти. ему, в отличие от жени, искренне плевать на порядок на рабочем месте, это творческий беспорядок, который сейчас волнует его меньше всего. ваня подходит к жене, ждет его, задумываясь о чем-то своем — это, наверное, стало его главной ошибкой. женя резко злобина на собственный стол толкает, чужое тело, растянутое на нем выглядит явно приоритетнее бесконечных копий бумаг по пустышкам-делам. глаза вани распахиваются широко, дышит тут же прерывисто, рвано, пытаясь понять – что это было? боков смотрит так, будто ждет от вани раскаяния в своих самых страшных грехах. его взгляд – в самую душу. а ваня не понимает совершенно о чем речь, если сегодня они почти никак не взаимодействовали, он никак не мог выдать себя. ни одного намека. ну, так думал сам мальчишка. — ты правда думал, что я не заметил? — руками опирается по обе стороны его тела, приближается, не оставляя ни шанса на победу. ваня чувствует себя в угол загнанным, только вместо чувства безысходности — чужое горячее дыхание. мурашки покрывают всё тело. такой контраст температуры плавит мозг, отключая его совсем. хочется всего одного — сорвать голос в стонах, захлебываться в них, умолять быть быстрее, резче. так, чтобы в голову больше здравые мысли не лезли. но женя нарочно изводит его сильнее. — не заметил..что? — ваня до конца дойти решает, несмотря на то, что сам краснеет — ждал ведь именно этого момента. и, наверное, если бы он действительно был бы не при делах – не дрожал бы так, не загорался, подобно спичке, от одного касания к себе. — твоя дрожь тебя выдает. выдавала всегда, — женя руками ведет по всему телу вани, однако подхватывает бедра, на себя тянет. ведет к краю брюк, приподнимает, а тоненькая ткань все не кончается. злобин руками лицо прикрывает, но боков теперь ведет игру в одиночку, — нет-нет, смотри на меня. хочу посмотреть в твои глаза после этого, — гладит осторожно, одной своей рукой хватая оба запястья парнишки, приподнимая их над головой. а ване просто стыдно. не сколько стыдно быть пойманным, сколько чувствовать от этого жгучее возбуждение, — ты ведь даже не работал сегодня, а просто думал о том, как бы тебя выебали в таком блядском виде, — ване хочется сказать, что это все – ложь, полный бред и случайность, но все оказывается проще, когда женя продолжает, — хорошо, что мысли у нас схожи. ожидание, словно тугой узел, сдавливало день, пока работа держала парней в своих тисках. каждый взгляд, украдкой брошенный друг на друга, был обещанием, отложенным на потом, терпким предвкушением, которое обжигало сильнее любого прикосновения. и вот, наконец, дверь была заперта, отрезая от мира обязанностей и срочных дел. в полумраке кабинета по глазам читалось всё: усталость, голод по близости и то самое, едва сдерживаемое желание, которое выходило за рамки, подобно алкогольному напитку. хочется больше, чтобы до беспамятства и эйфории. женя закрывает собой ваню, целуется жадно – то губу укусит, то языком по-хозяйски будет лезть, не давая отдышаться. тела прижались друг к другу, ища опору и утоление. злобин хочет инициативу брать на себя, предпринимает жалкие попытки, однако боков свои границы отстаивает четко — и это «четко» заключается в резкой хватке на шее, когда его что-то не устраивает, в заломанных руках и более резких движениях. но сейчас, пока ваня расстегивает чужую строгую рубашку, а женя ладонями нащупывает грань чулок – все становится не таким важным. у жени буквально голову сносит от осознания того, что с ним делает его возлюбленный. это так пошло и грязно, это то, что так нравится им двоим. — признайся, что ты тянул весь день специально, — тяжело дыша бурчит ваня, пока боков оттягивает ворот его водолазки, тянется кусаться, оставляя свой след на молочной коже, — тебе нравилось смотреть, как я мучаюсь, — голову назад откидывает, в пояснице выгибаясь, выжимая из себя остатки здравого разума. — тебе самому это нравилось, — вновь поднимает руки вани над головой, только теперь – скидывает ненужный элемент верхней одежды куда-то на пол, а может, на чей-то стол. плевать на это, пока следом летит собственная рубашка, — тебе хотелось этого, — вновь к телу льнет, мокрую дорожку из поцелуев ведет ниже, особое внимание уделяя соскам, пока младший сдается раньше времени, срываясь на сдавленное мычание от такой наглости, — но, ты прав в одном – я действительно весь день боролся с желанием нагнуть тебя где-нибудь в туалете, — злобин глаза закатывает от мысли о том, как бы это все выглядело, чтобы реальность не потерять — руки укладывает на крепкие плечи старшего, которые, вскоре, точно будут разрисованы красными полосами. мокро и душно. у двоих ощущение, будто они — подростки на первом курсе, которые на новой территории учебного заведения теряются, но ищут лишь один укромный угол, чтобы коснуться друг друга в самых чувствительных местах, дать это быстрое удовольствие, энергию и чувства. наверное, возраст то идет, а привычки и желания — нет. — реализуем в следующий раз, — сердце колотилось о ребра, каждый удар отдавался гулкой волной в висках, заставляя мир вокруг сжаться до размеров одной лишь точки, пульсирующей, горячей, манящей. в груди разливалось странное, доселе незнакомое ощущение – смесь похоти и страха, трепета и предвкушения, словно стоишь на краю пропасти, зная, что прыжок неизбежен. в животе зарождалось томление, сначала легкое, едва уловимое, словно прикосновение шелка к обнаженной коже. оно росло, крепло, оплетало все тело невидимыми нитями, стягивая, сковывая, лишая воли. дыхание стало поверхностным, рваным, воздух с трудом проникал в легкие. каждый вдох обжигал изнутри, напоминая о пульсирующем, нарастающем напряжении, которое требовало выхода. кожа горела, опаленная невидимым пламенем. кончики пальцев покалывало, будто их касались миллионы крошечных иголочек. внутри все дрожало, вибрировало, а мир вокруг потерял четкость, звуки приглушились. осталось лишь одно – это нарастающее, всепоглощающее возбуждение, которое затмевало разум и подчиняло себе тело. хотя, нет — подчиняет боков. остальное — лишь следствие. мысли путались, обрывались, в голове царил хаос из обрывков фраз, образов, воспоминаний, не связанных между собой. разум отчаянно пытался ухватиться за что-то реальное, за что-то, что могло бы вернуть контроль над ситуацией, но тщетно — все внимание сейчас во власти чужих рук, которые все тело оглаживают так, будто ранее не касались. твердая и холодная поверхность стола давала о себе знать, заставляя ерзать постоянно, пытаясь найти удобный угол, вызывая у бокова усмешку сдавленную. казалось, что время остановилось. каждая секунда тянулась бесконечно долго, как резиновая лента, натянутая до предела. ожидание стало невыносимым, мучительным, хотелось кричать, бежать, спрятаться, но все равно вернуться в этот омут разврата. чувство тяжести опустилось внизу живота, каждое движение отдавалось болью, одновременно приятной и мучительной. кровь прилила к лицу, вызывая ощущение жара. губы пересохли и даже сотый укус не помог ничем. руки непроизвольно тянулись вперед, словно в слепой надежде найти то, что могло бы унять этот внутренний ад. но вместо этого ваня лишь сильнее сползает на край стола, позволяя бокову расположиться удобнее, ноги шире разводя. покорно. это было чувство, которое превращало человека в зверя, движимого лишь одним инстинктом – инстинктом желания. и в этот момент уже не было ничего важнее, чем утолить этот голод, чем избавиться от этого мучительного напряжения, чем отдаться во власть этого всепоглощающего момента. оставалось лишь одно – слепое повиновение своим самым потаенным желаниям. о желаниях..женя отстраняется, оглядывая свою работу — ваня, замученный весь совершенно, глаза прикрывает, руками все еще держась за плечи, потому что это – единственная опора. если бы подобная картина существовала на холсте, то боков бы выкупил ее за любые деньги, выкрал, сохранил у себя. больше не может ждать. подцепляет край брюк, спускает их вместе с бельем, касаясь мягкой ткани. и это полный пиздец. как же ужасно-красиво ваня выглядит сейчас — со сплошным возбуждением, с дрожащими ногами, которые крепко держит старший, с одним только желанием — избавиться от узла внутри, — какое же ты чудо, ванюш, — поцелуями легкими бедра его покрывает, всячески под ткань пальцами забирается, — тебе идет, — и ваня даже хихикнуть не может, как женя — его уже ведет. гордость, самолюбие, собственные амбиции – все это вдруг показалось мелочным и ничтожным. единственным смыслом существования стало стремление быть в чужой власти. отдать все, без остатка, не требуя ничего взамен, лишь бы заслужить эту роль. в голове мелькали образы, один слаще другого: быть тенью, послушно следующей за каждым шагом, быть верным слугой, предугадывающим каждое желание. быть всем и ничем одновременно, раствориться в другом, потерять себя, чтобы обрести истинное счастье в служении. хотелось доказать свою покорность, свою готовность на все, свою безграничную преданность. в груди разливалось ощущение сладкой истомы, словно выпил крепкий, пьянящий напиток. перед ним – только объект желания, источник этого необъяснимого чувства, тот, кому хочется отдать все, без остатка. женя закидывает чужую ногу себе на плечо, покусывая лодыжку, и, кажется, чуть-чуть рвет тонкую ткань, потому что ваня не сколько видит, сколько чувствует стрелку, — куплю тебе новые. с бантиком. взгляд, словно прикованный магнитом, не мог оторваться от него. хотелось читать в глазах каждое желание, каждое настроение, чтобы немедленно исполнить, предугадать, угодить. хотелось стать продолжением чужой мысли, чужого чувства, чужого дыхания. чтобы руки, которые касались его, были самыми сильными, самыми нежными, самыми властными. — хватит играться, жень, я правда не могу больше, — стыдливо выжимает ваня, смотря прямо в чужие глаза – чувствует себя прямо на грани, когда дальше – только пропасть, а вдохнуть последний раз хочется, — я хочу тебя, безумно. и это «безумно» крутится у него в голове, пока спустя несколько минут он сам насаживается на тонкие пальцы. подрагивания и постанывания злобина сводили женю с ума, а сам ваня до сих пор не мог поверить, что он возбужден сильнее обычного, что он предельно нетерпелив и чувствителен. блядский образ все таки играет свою роль. и играет на всю десятку. когда пальцы двигаются свободнее, старший резко вбивается ими внутрь, что вызывает громкий стон шока, смешанного с наслаждением. медленно ведёт назад, внимательно наблюдая за тем, как ваня пытается зажаться — бокову это не по душе. сгибает пальцы на комке нервов и наблюдает, как выгибается младший, как закусывает руку, стараясь не шуметь, что выходит довольно паршиво, честно говоря. его невообразимо пошлые высокие стоны сдержать практически невозможно. ваня хочет чужое имя выкрикнуть, однако язык заплетается, выдавая лишь несвязные гласные. хочет попросить, но его взгляд говорит больше — они понимают друг друга без слов. злобин дышит тяжело, с каждой секундой стискивая чужие плечи всё сильнее, впиваясь ногтями, пока женя избавляется от остатков одежды. старший вплетает свободные пальцы ему в загривок, оттягивая слегка, и прижимает к себе, упираясь губами в губы, чтобы первый стон от ощущения чего-то большего в себе растворились где-то глубоко в глотке. от такого глаза вани расширяются в удивлении и из носа выходит протяжный выдох, тут же оседая горячим воздухом на чужой скуле. жене нравится входить сразу почти до упора, пока парнишка под ним обхватывает его сильнее, спину царапает и стонет в беспамятстве. а еще ему очень нравится уделять особое внимание чулкам – он сжимает чужие ягодицы, параллельно оттягивая резинку до шлепка – прямо так, как злобин вечером перед зеркалом. создается ощущение, что он точно подсматривал, украл идею, однако про такую забавную вещи мысли-то — об одном. — и ты же не поспоришь с тем, — женя двигается рвано, быстро — параллельно ловя каждую эмоцию с лица младшего, наслаждается в полной мере, — что весь день ожидания того стоил, — и, честно, это действительно один из лучших их актов за все время. ваню как-то по особенному привлекали все жесты внимания на рабочем месте, его возбуждала необходимость скрываться. а здесь – они зашли за край. — с-стоит, — на выдохе отвечает ваня, пока ему дают несколько секунд отдохнуть. но боков совсем не из тех, кто любит ждать – обе ноги парнишки у него на плечах, чтобы входить было гораздо проще, подбирает нужный угол, чтобы каждым толчком попадать по простате, быстрее подводя к сумасшедшему оргазму. ваня глаза жмурит, чувствуя себя куклой безвольной, но сам искренне кайфует от происходящего. если бы всего этого не хотелось — то и странной покупки бы не было. ни намеков, ни желаний большего. тело отзывалось на каждое прикосновение, как на команду, как будто тысячи невидимых нитей протянулись от кожи к самому центру существа, и каждая из них звенела в унисон с темпом старшего. ни прошлого, ни будущего, только настоящее – абсолютное, всепоглощающее, бесконечное. боков срывается на последних грубых толчках, бесцеремонно заканчивая внутрь — а ваня изливается себе на живот без единого касания, что вводит женю в еще больший ступор. — больше никогда в жизни.. — нет-нет, — перебивает женя, устало опускаясь к младшему, теперь уже нежно целуя в щеки, — теперь всегда в жизни. достаточно же эмоционально?