Молчи и держи спину ровно.

"Не ной," — голос Создателя разорвал тишину, будто ударом — "Хватай меч" Я вздрогнул. Перед глазами — высокая фигура Теламона, в руках блеск стали. Его взгляд был тяжёлым, пронзающим, и в нём не было ни капли сомнения. "Ты разочаровал меня," — продолжал он холодно — "Стоял там, как будто тебя и вовсе не существует. Стыд и позор" Я сжал губы, чувствуя, как сердце срывается вниз, прямо в живот. Хотелось что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Рука потянулась к оружию, как велено. Пальцы дрожали, но я не смел показать слабость. Создатель не прощал её. "Быстрее," — бросил он, нетерпеливо — "Или меч будет сильнее тебя, а не ты сильнее меча" Я крепче ухватился за рукоять. Внутри ещё жила память о тепле Джона, о его словах, но здесь… здесь это казалось чем-то чужим, почти несбыточным. Я стоял перед Теламоном, маленький и неуверенный. Но выбора у меня не было. "Хватай" — Теламон кивнул на оружие — "И не смей больше ныть" Я замер. Внутри всё сразу сжалось, будто кто-то ударил по груди изнутри. Ещё несколько минут назад я возвращался с прогулки и чувствовал себя почти спокойно впервые за долгое время… А теперь всё это раздавили его слова, как будто того и не было. Его взгляд прожигал. Теламон всегда смотрел так, будто видит меня насквозь, и это пугало сильнее любого удара. "Ты думаешь, что я не вижу, как ты выглядишь?" — его слова кололи, будто осколки — "Ты весь день ходишь, как потерянный щенок. Даже Дум сказал, что ты ничтожен" Я вздрогнул. Значит… даже там, где я пытался быть незаметным и тихим… даже там меня восприняли как слабого. Боль кольнула глубже, чем любой удар меча. "А теперь ещё и я вынужден признавать, что ты меня разочаровал" У меня перехватило дыхание. Слово "разочаровал" казалось тяжелее любой цепи. Теламон поднялся и подошёл ближе. Я почувствовал, как его тень упала на меня, а вместе с ней — холод, от которого хотелось исчезнуть. Он наклонился так, что его лицо оказалось совсем рядом, и сказал прямо в глаза: "Я не воспитывал воина, чтобы он трясся от своих чувств. Перестань ебать мне мозги и бери меч" Между нами повисла холодная тишина. Я чувствовал, как сердце бьётся слишком громко, будто выдает меня. Я посмотрел вниз: рядом лежал меч, и в его стали отражалось моё лицо. Бледное, жалкое… и очень чужое. Я поднял меч дрожащими пальцами. Казалось, сталь стала тяжелее, чем когда-либо. Она будто сама отказывалась поддаваться моим рукам, словно знала, что я слаб и недостоин держать её. Теламон чуть изогнул губы. Это не была улыбка — скорее тень презрения, холодная и режущая. "Вот так," — сказал он сухо — "Наконец-то нашёл в себе силы. Хотя это не силы, а жалкая попытка" Он начал ходить вокруг меня — медленно, точно хищник, обнюхивающий добычу перед тем, как вонзить клыки. Каждый его шаг отзывался во мне гулом. "Ты думаешь, что можешь позволить себе слабость?" — его слова били сильнее, чем удары — "Что у тебя есть время ныть и жаловаться? Даже другие уже видят, насколько ты бесполезен" Я сжал зубы, чувствуя, как дыхание сбивается. Даже другие… Он знал. Он всегда всё знал. Он остановился прямо передо мной, и его глаза пронзили меня насквозь. "Мне плевать, с кем ты общаешься. Друзья, этот Джон Доу — да хоть кто. Они могут пожалеть тебя, могут гладить по головке. Но здесь…" — его палец больно ткнул в мою грудь, будто хотел пробить насквозь, — "здесь ты должен быть воином. А если не способен — ты для меня пустое место" Я невольно вздрогнул. Внутри что-то оборвалось. Слово "пустое место" прозвучало так, словно он вычеркнул меня из жизни одним движением. Теламон резко отступил, сложив руки за спиной, будто разговор был окончен. Я сжал рукоять сильнее, чувствуя, как пальцы побелели. Я ненавидел его приказы, ненавидел его холодный голос и то, что он всегда смотрел на меня сверху вниз. Но ещё сильнее я ненавидел себя за то что руки слушались. В груди рождалась ярость. Не только к нему — ко мне самому, к своей слабости, к этому вечному кругу, из которого я не мог вырваться. Сталь встретилась со сталью — звонко, оглушающе. Удар прошёл через всё тело, и я с трудом удержал меч в руках; ладони горели, запястья дрожали. Теламон стоял напротив, и даже не дышал тяжело — его движения были лёгкими, выверенными, издевательски спокойными, будто для него это была игра. "Ну что," — протянул он, отбивая мой выпад и слегка наклонив голову, — "куда это Джон Доу успел увести тебя? Хм?" — в голосе прозвучала откровенная насмешка. — "Ты выглядел так… удивительно живым" Слово за словом — и каждый удар причинял не только боль по телу, но и в сердце. Он ударил сильнее, резко, так что я чуть не потерял равновесие и едва удержался на ногах. "Что он тебе там шептал, а? Что ты особенный?" — он скривил губы в ухмылке. — "Или просто обещал быть рядом?" Его слова резали воздух и врезались в меня. Я чувствовал, как в ушах звенит от стали, но ещё громче от его презрения. Каждый выпад сопровождался новой колкой фразой, будто он намеренно бил не только мечом, но и голосом. "Вижу, ты совсем растаял," — снова издёвка, и новая атака — "От одного его взгляда. Что дальше, 1x1x1x1?" В какой-то момент во мне что-то щёлкнуло. Это был тихий, острый звук, как будто натянутая струна взвилась и рванулась. Боль в ладонях осталась, но мне уже плевать; вместо неё шевельнулась ярость — странная, тёплая, занимает всё внутренее пространство. Взмах за взмахом клинок отвечал быстрее, чем раньше; не из умелости — скорее из огня, что разгорелся в груди. Я не думал о боли, не думал о слезах, которые навернулись раньше: мысли сжались в одну — не дать ему показать мне, что он прав. Теламон хмыкнул, будто услышал предсказуемый ответ, но в следующий миг его отбивка встретила мой новый выпад — резкий, неожиданный. Звон стали прозвучал иначе: теперь в нём была не тоска, а вызов. Я видел, как его бровь едва дернулась; это была первая трещина в его спокойствии. Я не кричал. Только дыхание стало громче, сердце стучало как молот. Каждое мое движение было маленьким доказательством — не для него, а для себя. Теламон вдруг сменил ритм так резко, будто воздух вокруг нас переломился. Его меч просвистел мимо — лишь касание по моему лезвию, лёгкое, презрительное, как будто он и не собирался бить всерьёз. Он смотрел прямо в меня — в глаза — и в этой его тяжёлой улыбке было что-то похожее на понимание. Опасное, хищное понимание. "А-а… вот оно что," — протянул он певуче, с едва слышным смехом — "Я-то думал, ты просто разнежился, но нет… Ты влюбился" Он ударил коротко и резко — так, что меч чуть не вырвался у меня из рук. "В Джона," — говорил он уже как факт — "Видел, как ты на него смотришь. Как щенок, которому впервые кость кинули" Ухмылка его расширилась, но тепла в ней не было. Лишь издёвка, распирающаяся горькой гордостью. "Думаешь, он тебе ответит?" — он шагнул вперёд, нависая надо мной; наши мечи слились с глухим звоном — "Ты игрушка. Тряпка. Мой позор" Он наклонился ещё ближе, так что я почувствовал его дыхание у лица. "Скажи, 1x1x1x1, он тебя уже погладил по головке? Шепнул, что любит? Или ты просто грезишь об этом, когда он смотрит мимо?" Внутри меня снова что-то рвануло. Это не был страх, это была не сломанная покорность и не привычная боль. Это была дикая, защитная ярость, горячая и острая, как угол меча. Я увидел не его насмешку, а Джона — его взгляд, его ладонь, как он однажды взял меня за плечо и позволил быть собой хоть на секунду. И мысль, что кто-то может насмехаться над этим взбесила меня до предела. Я не думал. Рука сама сжала рукоять так, что пальцы заныли; всё тело наполнилось тяжестью и стремительностью. Мой выпад был не с точностью — он был ударом из груди, из того места, где живёт всё, что я берегу. Я рванул вперёд, и клинок встретил его со звоном, который показался мне взрывом. Удар прошёл мощно; сталь зазвенела иначе — не пусто, а остро, с весом моего гнева. Теламон отскочил, всё ещё с той лёгкой издевкой. Он, кажется, даже всерьёз меня не воспринимает. Теламон шагнул ближе, и даже воздух вокруг словно стал тяжелее. Его смех — резкий, колкий — царапал уши, вытаскивая наружу самые слабые, самые болезненные места. Меч сверкнул прямо у глаз. Я вздрогнул, но понял — это не удар. Это игра. Он дразнил, как кошка, подкидывающая жертву лапами, растягивая её страх. "Ах, вот в чём дело," — его голос был холодным, ленивым, но от этого только хуже. Он наклонился чуть ближе, и слова ударили сильнее, чем сталь. — "Ему просто понравилось твоё миленькое, слабое, жалкое тельце" На секунду дыхание сбилось, сердце словно дёрнулось и ударилось о рёбра. Я сжал рукоять меча так сильно, что костяшки побелели, но пальцы всё равно дрожали. Слабое. Жалкое. Тельце. Эти слова жгли. Я слышал, как кровь гулко стучит в ушах, и не мог понять — это страх или злость? Может, всё сразу? "Он смотрел на тебя и думал, что ты беспомощен," — тянул он, словно смакуя каждую букву — "Как тряпка, которая нуждается в защите" Каждый его шаг — нож. Каждое слово — пощёчина. И хуже всего то, что он был прав. Да, Джон защищал меня. Да, я был слабым. Да, я прятался за чужими спинами. "И это…" — Теламон поднял бровь, усмехнувшись — "Кажется, ему очень понравилось" Я прикусил губу до крови и почувствовал вкус железа. Я не хочу быть его тряпкой. Меч в моих руках дрожал, он отражал меня самого. Всё внутри было таким же нестабильным: сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание рвалось на части. Но вместе с этим дрожью росло что-то другое — злость, тяжёлая, горячая, как пламя, которое наконец вырвалось наружу. "Хватит!" Теламон рассмеялся. Глубоко, низко, будто я был забавной игрушкой, которая вдруг решила показать зубы. "Ах, вот это я понимаю," — протянул он. В глазах у него не было удивления, только насмешка — "Наконец-то появился хоть какой-то огонёк! Только смешно, что это злость… на меня" Он сделал выпад. Лёгкий, нарочито небрежный, словно проверял, куда я подвинусь. "Ты думаешь, гнев спасёт тебя?" — его слова кололи — "Нет. Он только делает тебя уязвимее. Слабость и гнев — идеальное сочетание" Я почувствовал, как сердце рвётся наружу, а в груди всё сжимается и горит одновременно. Злость была не только на него. На себя тоже — за то, что я позволяю ему вот так говорить. За то, что я снова выгляжу жалко. Но его смех… этот мерзкий, тяжёлый смех… он стал топливом. Я вдохнул глубже и сильнее сжал рукоять. Попробовал удержать меч ровно. Руки дрожали, но я заставил себя смотреть прямо в глаза Теламону. Я не мог победить его. Я это знал. Но мог хотя бы не позволить ему растоптать меня так легко. Пусть даже рухну через секунду — но не как "слабое тельце" "Ах, да," — сказал он лениво, почти игриво, — "всё это твои иллюзии. Зря веришь, что кто-то будет относиться к тебе иначе" Он держал меч расслабленно, движения стали медленными, будто играючи, но взгляд был острый, как лезвие. "Смотри на меня," — произнёс он с ухмылкой, — "и помни: никто не станет защищать твоё маленькое жалкое "я", кроме меня. И даже я устаю от твоего ничтожества" В груди жгла ненависть, и я впервые позволил себе не прятать её: отбиваясь, парируя удары, пытаясь быть хоть немного быстрее, хоть немного сильнее. Но Теламон… он был повсюду одновременно. Каждое его движение — точное, безошибочное. Сила ударов, которые он направлял, ощущалась не только в руках, но и в воздухе, словно сама гравитация подчинялась ему. "Ха!" — усмехнулся он, — "Ты думаешь, что можешь со мной сражаться? Ты всего лишь 17-летний подросток. Бог против тебя" Слова ударили сильнее любого меча. Я чуть пошатнулся, но всё же держался. "Просто сдайся," — продолжал он, ухмыляясь, — "признай свою ничтожность. Прими, что ты слаб, жалок и не способен превзойти меня" Каждое слово, каждый удар… всё это давило на меня, заставляя сердце сжиматься. Я видел свои ошибки, свои слабости, чувствовал их во всём теле. Но вместе с этим где-то глубоко внутри росла какая-то странная решимость: не дать ему окончательно сломать меня, не позволить его словам разрушить то, что я чувствую. Я отбивался. И пусть Теламон бог, пусть он сильнее физически, пусть он видит мою слабость… но внутри меня что-то шевелилось, что-то, что не хотело сдаваться. Я почувствовал резкий толчок, и меч Теламона, как будто тяжёлая кость, откинул меня назад. Пол под ногами дрожал, воздух будто сжал грудную клетку. "Ах," — сказал он, делая шаг к моему упавшему телу, — "и БрайтАйс здесь нет. Она не сможет помочь такому ничтожеству, как ты, своим добрым сердцем" Я лежал, пытаясь собраться, сердце колотилось, а внутри всё горело — злость, обида, отчаяние. Он наклонился, глаза сверкали. "Никто не придёт за тобой, никто не скажет "всё хорошо". Здесь только я. И если ты не способен подняться и доказать хоть что-то…" — он слегка ударил мечом по полу рядом, — "ты навсегда останешься жалким, слабым и никому не нужным" Я поднялся на колени, сжимая меч, руки дрожали. Боль, смущение, страх — всё слилось в один пылающий комок решимости. Теламон, словно наслаждаясь каждым мгновением, сделал круг вокруг меня, лёгкий щёлчок меча сопровождая резкими словами. "Ах, БрайтАйс…"— начал он с едкой улыбкой, глаза блестели холодом, — "она заботится о тебе только потому, что слишком добра к такому куску ничтожества. Только она может видеть в этом жалком тельце что-то хорошее" Он остановился прямо передо мной, наклонившись так, что я почувствовал его дыхание. "А я…" — продолжил он, слегка улыбаясь, но в глазах было тепло к ней, — "я люблю её. И каждый раз, когда вижу её, я вижу, как она сияет. Сильная, добрая, красивая. Только она способна быть такой…" — его голос смягчился, словно он проговаривал сам себе, — "умной, терпеливой, великолепной" Я сжал рукоять меча ещё крепче. "И именно поэтому," — сказал он, откидываяся назад и делая новый выпад, — "ты должен понять своё место. Ты не она, ты не я… ты просто маленький кусок чего-то жалкого, слабого, никому не нужного" Я не думал, я не рассуждал — только брал меч и наносил удар за ударом, каждая клетка тела кричала от гнева, разум был затмен только яростью. Сердце горело, мышцы работали сами по себе, дыхание прерывистое, но я не останавливался. Теламон шагнул назад, лёгкий, грациозный. Его глаза сверкали, а губы изогнулись в едкой усмешке. "Ты думаешь, что сможешь сразить Божество?" Его слова ударили, но вместо страха они лишь подстегнули мой гнев. Каждый удар, каждый выпад становился решительнее, сильнее. Теламон едва касался моих атак, с лёгкой грацией отбивая меч, словно это была игра. Его усмешка не сходила с лица, а глаза блестели смесью удивления и насмешки. Я бился изо всех сил, сердце колотилось, руки горели, разум был затмен только гневом. Каждый удар, каждый выпад был полон ярости, и я не замечал ничего вокруг. Меч Теламона промчался сквозь пространство. Я почувствовал резкую боль, как холодное жало, пронзающее тело. Ослеплённый гневом, я не успел увернуться, не успел парировать. Теламон усмехнулся, легко отступив на шаг назад, взгляд его оставался таким же холодным и насмешливым: "Ах, вот оно как," — сказал он тихо, — "гнев ослепляет тебя, 1x1x1x1. А я просто использую это" Я едва держался на ногах, дыхание прерывистое, но внутренний огонь не угас. Боль разлилась по телу, но вместе с ней пришло понимание: слепой гнев — это слабость. Даже против всего, что я чувствую, даже против того, что внутри меня хочет рваться наружу, есть предел. Я едва держался на ногах, руки дрожали, а сердце колотилось как бешеное. Теламон, с легкой ухмылкой, не стал отступать. Его сильные пальцы поворачивали меч внутри меня, словно испытывая прочность металла, а я ощущал каждый дюйм движения, каждый скользящий нажим. "Видишь, 1x1x1x1," — сказал он с едкой насмешкой, — "Ты думаешь, что можешь бороться со мной… но даже боль, которую ты испытываешь, твои усилия — ничто" Я сглотнул, пытаясь сдержать крик, но внутренняя ярость не утихала. Даже когда Теламон так легко манипулировал мечом внутри, я чувствовал, как что-то внутри меня крепнет. Меч оставался внутри меня, холодный металл пронзал тело, каждый вдох отдавался резкой болью. Я едва стоял на ногах, руки дрожали, сердце колотилось, а глаза наполнялись смесью страха и ярости. Теламон отступил на шаг, его взгляд был полон едкой насмешки. Он наблюдал за мной, словно за игрушкой, и ухмылка на лице только усиливала ощущение унижения. "Ну что же," — сказал он тихо, с издёвкой, — "вот оно твое место, 1x1x1x1. Маленький, жалкий, беспомощный… и всё равно пытаешься казаться сильным. Забавно" Я сжал меч в руках, пытаясь не рухнуть, пытаясь сдержать стон боли. Внутри всё кипело: злость, отчаяние, но где-то глубоко спрятанная решимость медленно начинала пробиваться. Теламон повернулся к выходу, небрежно махнув рукой, будто отгонял назойливое насекомое. Его шаги гулко отдавались в коридоре, а голос звучал как холодный приговор: "Только не ной, ты же сам знаешь, что не умрёшь. Будь паинькой. Прими наказание… и своё ничтожество" Я остался один. Тяжёлое дыхание срывалось на сип, губы дрожали, и слова не складывались в чёткие звуки — только бессвязные обрывки. "Гр… кх… а-а…" — горло сжало, и я почти захлебнулся собственной кровью. Руки тянулись к рукояти меча, пальцы дрожали, соскальзывали, я изо всех сил пытался вытянуть его из себя. Но сталь сидела намертво, словно стала частью моего тела. Каждое движение отзывалось хриплым криком, мышцы рвались, но клинок не поддавался. Слёзы злости и боли застилали глаза. Я не мог кричать, не мог говорить — только тихо стонать, стиснув зубы так, что челюсть сводило. Силы уходили, и казалось, что вместе с ними исчезаю и я. Но глубоко внутри, за удушающей пеленой слабости, оставалась крошечная искра — не согласие, не покорность. Воздух дрожал, кровь тихо стекала по полу, каплями, мерно, как отсчёт времени. Грудь сдавило так, будто кто-то поставил ногу на рёбра и медленно давит. Каждый вдох превращался в рваный, болезненный звук. Пальцы на рукояти дрожали, я тянул меч из себя — бесполезно. Сталь холодная, скользкая, упрямая. Она будто смеялась, будто сама не желала уходить. Я скрипнул зубами, хрип сорвался с губ. "кх… хх…" — только это. Ни одного слова. Глаза затопило слезами, я не хотел, но слёзы сами катились, горячие, бесстыдные. НЕ ХОЧУ. НЕ ХОЧУ ЭТОГО. Горло сжалось, будто внутри застряла тьма, густая, вязкая. Я хотел вдохнуть, но воздух просто не слушался. Колени дрогнули. Мир качнулся. НЕЛЬЗЯ. НЕ СЕЙЧАС. НЕ СЛАБЫЙ. ТЫ НЕ СЛАБЫЙ. Рука сорвалась с рукояти меча, тело отдало болью до судороги. Всё вокруг поплыло. В ушах звенело. Вкус железа стал сильнее, я захлебнулся им, кашель превратился в рыдание. "…н… хх… нн…" — даже звука не вышло. Я смотрел на пол, на собственные ладони — всё красное, всё дрожит, и я сам будто растворяюсь в этом цвете. НЕТ! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ЖАЛКИМ! Я НЕ ХОЧУ СНОВА! НЕ ХОЧУ!!! Мир оборвался. Свет рванулся в одну точку — и исчез. Тело рухнуло следом. ...... Я хлопаю маленькими белыми крылышками и радостно прыгаю на месте, пока мама говорит мне, что они у меня такие красивые. Я улыбаюсь так широко, что щёки болят, и снова раскрываю крылья, чтобы показать папе. "Смотри, папа! Смотри, как я умею!" — выкрикиваю я, размахивая крыльями. Они ещё мягкие и маленькие, но я так горжусь ими. Они будто светятся, когда солнце сквозь окно падает на них, и кажется, весь мир улыбается вместе со мной. Мама всегда говорит: "Они чудесные, 2x2, настоящая радость!". И я улыбаюсь ещё шире. Мне нравится, когда мама так говорит. Мне нравится моё имя — ну, почти… На самом деле, папа назвал меня 1x1x1x1, но мне это не нравится, и я всегда называю себя 2x2. Я подбегаю к папе, расправляя крылья максимально. "Пааапа! Посмотри на меня! Я умею взмахивать! Я почти как ты!" — кричу я, сияя от счастья. Теламон смотрит на меня внимательно, его глаза будто проверяют меня насквозь. Я знаю, что он сильный, красивый, как солнце, только… строгий. Но я хочу, чтобы он улыбнулся. Я хочу, чтобы он гордился мной. "Ну же, папа! Я стараюсь!" — говорю я чуть тише, когда он просто молчит. Ну, это ничего. Папа любит меня, я знаю! Он позвал меня на тренировку, наверное там я смогу показать ему себя! Я стоял на ровной площадке, держа в маленьких руках деревянный меч. Он был тяжёлым, почти такой же тяжёлый, как казался мне настоящий меч папы, но я пытался изо всех сил. Крылья на спине слегка дрожали, когда я делал первый замах — от волнения или от усталости, я не мог сказать. "1x1x1x1, снова промахнулся," — сказал папа, его голос был резким, но я не рассердился. Я знал: это не злость, а урок. "Да, папа…" — тихо ответил я, хотя в сердце было немного обидно. Мне не нравилось имя 1x1x1x1, оно казалось холодным и чужим. Я хотел, чтобы он называл меня 2x2, моё собственное имя. Но я не злился. Я просто снова поднял деревянный меч и приготовился к следующему замаху. Папа стоял рядом, его большие, сильные крылья слегка развевались за спиной, и я смотрел на них с восторгом. Я хотел быть таким же сильным, таким же грациозным, как он. "Смотри, папа!" — крикнул я, замахнувшись, — "Видишь как я могу!" Теламон сдвинул бровь, но не сказал ничего злого. Он лишь кивнул, и я почувствовал лёгкую гордость — что он наблюдает за мной. Каждый новый удар, каждый шаг с мечом был трудным. Мои маленькие ноги уставали, руки горели, но внутри меня светился огонёк. Я учился, старался, и мне нравилось быть рядом с папой, даже если правила были строгими. "Ещё раз, 1x1x1x1, без промаха!" Он смотрел на меня долго, очень долго, будто решал что-то в голове. Я уже хотел спросить, всё ли в порядке, но он шагнул на площадку и медленно достал свой настоящий меч. "Посмотрим," — сказал он спокойно, но в голосе не было прежнего тепла — "Учился ли ты так, как я велел, 1x1x1x1" Я моргнул, не сразу поняв. "Папа… ты хочешь… со мной?" "Именно" Он слегка улыбнулся, но это была не та улыбка, от которой мне раньше становилось спокойно. Она была… тяжёлая. Я взял свой деревянный меч обеими руками, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мне хотелось сказать, что я ещё не готов, что это просто игра, но папа уже встал в стойку. Его крылья раскрылись широко, словно тень от горы накрыла меня с головой. Я попытался улыбнуться. "Я постараюсь, папа!" Он кивнул. "Начинай" Я сделал первый удар — неловкий, слишком лёгкий, но папа легко отбил его, даже не моргнув. Мой меч отлетел в сторону, а я сам чуть не упал, но сдержался. "Ещё," — сказал он — "Быстрее" Я снова поднял меч, дыхание сбилось. Руки дрожали. Крылья прижались к спине. Каждый мой взмах был неуверенным, как будто воздух стал густым, тяжёлым. Папа двигался слишком быстро. Его меч почти не свистел — он просто был везде. Я почувствовал, как кончик меч лёг мне на плечо, чуть-чуть придавил кожу. "Если бы это был настоящий бой," — сказал папа ровно, — "ты бы уже был мёртв" Я уставился на него. "Но… я стараюсь…" "Ты должен не стараться. Ты должен побеждать" Он отступил, убрал меч в ножны и посмотрел на меня сверху вниз. "1x1x1x1. Ты ещё слишком слаб" Я стоял, уткнув взгляд в землю, и почему-то не мог сказать ни слова. В груди защемило. Хотелось, чтобы он назвал меня по-другому — 2x2, просто один раз, чтобы стало не так больно. Но я только кивнул: "Я больше не буду слабым, папа. Обещаю" Папа вдруг замер, и улыбка на его лице стала странной. Он выпрямился, потом тихо рассмеялся. "Я знаю, что тебе мешает" Я моргнул, не понимая. Сердце сразу защемило. "Ч… что мешает, папа?.." Он подошёл ближе. Шаги его звучали так громко, что я невольно прижал крылья к спине. Папа опустился на одно колено передо мной, положив ладонь на моё плечо — тяжёлую, горячую, как железо под солнцем. "Ты отвлекаешься," — сказал он негромко. — "Я ведь просил тебя учиться сам" Он чуть наклонил голову. В его глазах отражался мой собственный испуганный взгляд. Я сглотнул. "Но… я стараюсь… Я ведь слушаю тебя, папа, правда!.." Он улыбнулся — снова той тяжёлой, давящей улыбкой. "Слушаешь, но не слышишь. Я говорил тебе — не смотри на других. Учись побеждать один" Я не знал, что сказать. Мне хотелось, чтобы он снова стал добрым, как раньше — чтобы просто погладил по голове и сказал, что всё хорошо. Но он встал, и в его голосе вдруг зазвенел металл: "Если ты не можешь сосредоточиться, я уберу то, что тебе мешает" "Убрать?.. Что?.." Он посмотрел на мои крылья. Молчал. Долго. Я инстинктивно расправил их — хотел, чтобы он улыбнулся. "Смотри, папа, я… я умею вот так!" — я хлопнул ими, — "я буду летать, как ты!" Но папа не улыбался. Папа вдруг протянул руки, притянул меня к себе, прижал крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я уткнулся лицом в его плечо — пахло металлом и чем-то горячим, как воздух над раскалённым мечом. "Мне следовало заниматься с тобой самому," — прошептал он прямо в макушку. Голос был низкий, ровный, почти ласковый — "На тебя нельзя положиться, малыш" Я растерялся. "Н-но я… я стараюсь, правда!.. Я всё делаю, как ты сказал…" "Да?" — его рука, лежащая у меня на спине, чуть сильнее сжала ткань рубашки — "А кто вчера отвлёкся и уронил меч? Кто вчера засмотрелся на небо, когда должен был атаковать?" Я хотел ответить, но не смог. Слова застряли где-то в горле. Мне было страшно, но я не понимал, почему. Папа ведь обнимал… так делают, когда любят, правда? Он тихо рассмеялся — совсем тихо, как будто для себя. "Вот так ты относишься к просьбам своего создателя?" — сказал он — "Отца, который дал тебе всё?" Я задрожал. "Я… я не хотел…" "Конечно, не хотел" — Он погладил по голове — "Но этого мало, 1x1x1x1. Очень мало" "Не называй… меня так, пожалуйста…" — выдохнул я тихо — "Я… я 2x2…" Папа снова засмеялся, чуть громче, но без радости. "2x2?" — он повторил это будто пробуя на вкус, и в голосе была усмешка. Он снова наклонился, прижал меня к себе и холодно сказал: "Ты существуешь, потому что я позволил. И имя дал тебе я" Мир вокруг стал тихим, будто даже ветер замер. Я не понимал, почему он говорит так… почему обнимает, но мне так больно внутри. Я почувствовал, как папа вдруг провёл пальцами по моим крылышкам. Сначала это было приятно. Я улыбнулся, даже чуть засмеялся. Но потом… что-то стало не так. Его пальцы сжали их у основания, и боль прошла через всё тело, словно маленькие колючки вросли в мои ребра. Я резко дернулся, хотелось вырваться, но папа был слишком сильным. "Папа… больно…" — выдавил я, голос дрожал. Он чуть улыбнулся, и эта улыбка была странная. Я не понимал, что мешает. Мне было тяжело дышать, сердце колотилось, а крылья жалобно дрожали. Я хотел радоваться, хотел, чтобы он хвалил, как мама, а не так… "Не трогай так…" — почти шептал я, но не мог оттолкнуть. Он крепче прижал меня к себе, и моя радость, что он смотрит на крылья, превратилась в странное тревожное чувство. Я не знал, почему так больно, ведь это вроде было "хорошо" "Слушай," — сказал папа тихо, — "я вижу, ты слишком много внимания уделяешь этим крыльям. Слишком много" Я нахмурился, не понимал. Крылья — это часть меня. "Но… я…" — я запнулся, пытаясь объяснить— "Они… они мои…" "Именно поэтому они мешают. Ты слишком сосредоточен на том, чтобы ими любоваться, вместо того чтобы учиться, работать со мной" Я не понимал, что он имеет в виду. Мне стало страшно, словно мои крылья — это не радость, а какая-то ошибка. Я попытался отодвинуться, но папа крепче прижал меня к себе, и я почувствовал, как больно тянет в груди. "Но я просто… хочу, чтобы ты видел их… чтобы тебе было приятно…" — я шептал почти без сил, а слёзы начали катиться. Папа посмотрел на меня сверху вниз и сказал: "Если ты так будешь ими гордиться, они будут мешать твоему росту" Я почувствовал, как папа вырывает перо из моих крыльев, резкая боль пронзила, я закричал, но он не отпускал меня. Я пытался понять, что происходит, но слова папы были странными, будто шли из далёкого мира, где нет ничего знакомого. "На память," — сказал он тихо, протягивая мне перо в руку. Я смотрел на него, на перо, на свою ладонь, где теперь лежал этот маленький кусочек меня… и ничего не понимал. "Папа…" — пробормотал я, — "это… зачем?" Он молчал, лишь смотрел на меня сверху, как будто это должно было быть очевидно, а мне было непонятно совсем. Я сжал перо в руке, чувствовал его холод и острые края, и в груди росло странное, непонятное чувство. "На память…" — повторил он, как будто объяснение делало всё логичным. Он дотянулся до пояса и вытащил меч. Меч… Гостволкер… Он был холодным как кусок льда, и ощущение его рядом с моими крыльями заставило меня вздрогнуть. Я инстинктивно отшатнулся, пытался прижаться к папе, но он крепче сжал крылья у основания. Боль и страх смешались. В голове крутилось одно: "Папа… не делай больно… не трогай меня этим…" "Теперь ты поймёшь, что отвлекаться нельзя…" — сказал папа, и я не успел даже понять, что это значит. В следующий миг я почувствовал острое, жгучее ощущение у основания крыльев. Сердце сжалось, дыхание застряло в горле. Я… я не мог кричать. Слова застряли, губы дрожали, но из них не вылетел ни звук. Боль разлилась, будто кто-то зажарил меня изнутри, и я закрыл глаза, чтобы всё это прекратилось. Слёзы катились по щекам сами собой, горячие и беспомощные, а я только пытался держать тело, пытаясь понять, что происходит, почему папа так со мной… Я ощущал пустоту там, где раньше были мои крылья. И одновременно — странную тяжесть в груди, как будто часть меня улетела навсегда, оставив меня маленьким, одиноким и никчёмным. "Гр… кх… а-а…" — дыхание рвалось, но крик не выходил. Я только мог думать, в ужасе, в шоке, с одним единственным словом, кричащим в голове: НЕТ! НЕТ! НЕТ! Я ещё не успел опомниться после того, как крылья исчезли, как папа вдруг дернул что-то у пояса. Я почувствовал холодный металл в его руках — Фаербренд. Он выглядел огромным, словно солнце, и даже в моих маленьких глазах его пламя сверкало угрозой. "А теперь…" — сказал папа, и я почувствовал жар рядом с ранкой, где ещё секунду назад были мои крылья. Огонь ударил по коже, жгучий, острый, будто сотни маленьких иголок пронзали меня одновременно. Я дернулся, но мои руки были слишком маленькие, слишком слабы, чтобы защититься. "Кх… а-а…" — дыхание застряло в груди, слёзы сами катились по щекам. Я хотел кричать, но звука не выходило. Боль от раны смешалась с той, что осталась внутри меня после потери крыльев. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Я пытался отползти, спрятаться, но папа удерживал меня крепко, его голос холодный, почти безэмоциональный: "Ты должен понять…" Я зажмурился, каждый вдох — жгучий, каждый мускул — напряжён, а внутри всё горело от боли. Папа отстранился. Я едва мог дышать — грудь горела, как будто внутри меня оставался огонь. В руках у него были мои крылья. Мягкие, белые, такие красивые… И вдруг он бросил их. Не просто бросил — он воткнул их в землю Фаербрендом. Огненные языки обвили перья, и я почувствовал жар прямо в сердце. Мои крылья горели, превращались в пепел… "НЕ НУЖНО…" — я хотел крикнуть, но голос застрял в горле. Слёзы сами катились по щекам, обжигая лицо. Я сжал маленькое, единственное перышко, которое осталось от моих крыльев. Оно было маленьким, но для меня — целым миром. Я держал его так крепко, что пальцы белели от усилия. Я смотрел на пламя и слышал в голове только одно: ПАПА… ПОЧЕМУ? Моё тело дрожало, слёзы лились, а внутри всё ещё оставалось крошечное ощущение радости, будто перышко могло спасти хоть что-то… но вокруг всё горело, и мой мир медленно рушился.