Молчи и держи спину ровно.

Я проснулся слишком рано, даже для себя, и какое-то время просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как внутри медленно растёт шум. Негромкий, приятный. Тот самый, что появляется всегда, когда я слишком много думаю о Джоне. О встрече. О том, что мне нужно выглядеть… ну… нормально. А ещё лучше — красиво. Это слово всё ещё царапает меня изнутри. Я редко думаю о себе такими категориями. Но всегда я думаю только о том, чтобы ему понравиться. Смешно. Глупо. Но необходимо. Я медленно поднялся, прошёл к зеркалу, и честно признался себе, что хочу выглядеть так, чтобы он посмотрел и… замолчал. У меня получилось даже покраснеть от собственных мыслей. Я начал с одежды. Открыл шкаф — там висело слишком много того, что я никогда бы не купил сам. Свитшоты, мягкие футболки, шорты… у меня рука сама дёрнулась к этим вещам, потому что они были куплены им. Пальцы остановились на светлой большой футболке, на которой Джон когда-то сказал: "Тебе очень идёт, 2x2. Реально. Прям… ух" Я потом полдня пытался понять, что значит "ух" Я надел её. Посмотрел в зеркало. Теперь штаны. Он купил мне простые тёмные, мягкие, удобные. Я когда-то сказал, что они слишком красивые. Он засмеялся и сказал, что это правильно. Я выбрал их. Потом — аксессуары. У меня сжались пальцы, когда я увидел браслет. Тонкий. С серебряной нитью. Подарок Джона. Я надел его осторожно, он холодил кожу, и этот холод был очень приятным. Мне хотелось, чтобы Джон заметил, и улыбнулся так, как умеет только он — широко и искренне. Он большой, сильный, а при этом выглядит так, будто вот-вот расстает от тепла. Потом пришла очередь волос. Это… отдельная война. Мои волосы достают до поясницы, они белые, прядями спадающие по плечам. Я провёл пальцами сверху вниз. "М-м…" Как обычно, я думаю слишком много. Если оставить распущенными, будут цепляться за одежду. Если заплести в хвост, получится слишком строго. Хотя… Я представил, как Джон кладёт ладонь мне на затылок, чуть ниже, в месте, где хвост бы начинался. Как наклоняется, чтобы посмотреть в глаза. Как улыбается. От этого представления мои уши сразу стали горячими. Я вздохнул и принял решение: Хвост. Низкий. Аккуратный. Привычными движениями собрал волосы, чуть ослабил, чтобы они ложились мягче, и посмотрел на себя. Слишком открыто. Слишком… Но Джону наверняка понравится. Эта мысль снова заставила меня отворачивать взгляд. Я поднялся, медленно провёл рукой по одежде, проверил, всё ли сидит. Потом глубнко выдохнул. "Всё. Хватит бояться. Джон… он же не кусается" Сказал, и сам же почти рассмеялся. Потому что кусается он только в одном месте — в моих мыслях. Сейчас я могу думать только о том, как зайду в его кабинет, как он посмотрит, как улыбнётся той улыбкой, от которой у меня всегда чуть дрожат пальцы. Да. Сегодня я хочу быть для него красивым. Как и обычно. Я вышел из дома чуть раньше, чем нужно. Ну… совсем чуть-чуть. Минут на тридцать. И да, я знаю, что это глупо. Но я просто не могу сидеть на месте. Я слишком долго возился с одеждой: Натянул белые гольфы — те самые, которые он однажды назвал "очень милыми", подобрал ещё пару маленьких серебряных заколок в волосы, одну прядь оставил свободно падать на лицо, она всё время щекочет щёку. Мне даже не так важно услышать похвалу. Я просто хочу увидеть как у него немного поднимаются уголки губ, как он на секунду замирает, как у него теплеет взгляд… ..... Офис был знакомым, безопасным местом. Но стоило мне зайти, что-то сразу стало… странным. Сначала я подумал, что просто нервничаю. Ну да, глупо же — идти сюда весь такой… одетый. И думать о том, что хочешь нравиться. Это уже смешно само по себе. Я прошёл холл. Поднялся по лестнице. Посмотрел вокруг. И тогда заметил. Взгляды. Они были вокруг. Не просто случайные взгляды. Нет. Каждый раз, когда я проходил мимо, люди задерживали глаза на мне. На секунду дольше, чем надо. Иногда даже на две. Кто-то отворачивался резко, будто я застал их за чем-то странным. Кто-то наоборот продолжал смотреть. Мне это не понравилось. Тело стало как-то… деревянным. Плечи чуть приподнялись сами собой. Может мой внешний вид слишком заметный? Эти заколки. И волосы. И вообще всё. Я прижал ладони к бокам, чтобы не поправлять одежду раз за разом. Так делают нервные. А я не нервничаю. Нет. Наверное. Почему все так странно смотрят? Я выгляжу… не так? Слишком ярко? Слишком… м-м… непонятно? Может, заколки лишние? Или… Нет. Нет. Джону понравилось бы. Наверное. Я глубоко вдохнул. Ладно. Надо просто идти к нему. Он объяснит. Он всегда объясняет. Но его кабинета был пуст. Я зашёл тихо, сначала просто выглянул. Потом прошёл внутрь. Проверил, нет ли его у стола. У окна. Стул пустой. Кружка на месте. Пиджак не висит. "Джон?" — позвал я едва слышно. Тишина. Я вышел в коридор. Снова взгляды. Уже не просто мимолётные. Теперь некоторые даже перешёптывались. Я слышал только отрывки, слабые, как шорохи: "Это он…?" "Тот самый…" "Серьёзно пришёл?" Я шёл всё быстрее. Обошёл три помещения. Ещё два коридора. Заглянул в комнату отдыха — пусто. И каждый раз глаза, глаза, глаза. Словно я сделал что-то странное. Плохое? Хм… Но я же ничего… Хотя сердце уже стучало громче. Гораздо громче. И руки стали холодными. Я остановился около окна, пытаясь хотя бы минуту постоять так, чтобы на меня никто не смотрел. Но нет. Где ты? Почему тебя нет? Почему на меня все смотрят? Я ведь… Я ведь просто хочу быть для тебя красивым. А теперь мне кажется, что я сделал что-то неправильно. Что-то очень плохое. Я вышел на улицу бегом — казалось, что если не выйду сейчас, просто задохнусь. Холодный воздух ударил в грудь, но он не очистил голову. Он только сделал хуже. Джон… он должен быть здесь. Он всегда выходит покурить примерно в это время. Я уже заранее видел, как он стоит, привычно сутулясь, держит сигарету двумя пальцами, и я подойду, просто скажу что-нибудь тупое и станет легче. Но его не было. Только площадка перед офисом, тихий ветер и… взгляды за спиной. Они точно были. Никого рядом, но я все равно чувствовал как будто кто-то стоит и смотрит. Как там, внутри, когда я проходил мимо этих людей, их глаза будто врезались прямо под кожу. Я оглянулся резким, дерганым движением — никого. Но легче не стало. Грудь сжалась так, будто кто-то поставил сверху большой камень. Я сделал резкий вдох. Потом еще один. И еще. Но воздух не доходил до легких, он вяз по пути, застревал где-то в горле. Мне хотелось просто сделать шаг, любой шаг, но ноги будто вросли в землю. Колени дрожали так сильно, что казалось, что я сейчас просто свалюсь. Ладони вспотели, пальцы начали подрагивать. Я прижал их к бедрам, но дрожь только усилилась. У меня пересохло во рту. Хочется сказать себе: "Это просто паника. Просто паника. Пройдет". Но мысли путаются, слова не складываются. В голове звучит только один сплошной гул, похожий на сирену, на рваный, истеричный крик. Я зажмурился, крепко, до боли в веках. Мир исчез. Но звук крови в ушах стал только громче. Нужно было вдохнуть… но дыхание сорвалось, перешло в короткие, частые рывки. Как будто я пытался втянуть воздух через слишком узкую трубку. Грудь дернулась. Плечи тоже. Я сжал зубы, но челюсть предательски дрожала. "Пожалуйста… пожалуйста… пусть Джон выйдет…" Все тело сжалось. Я чувствую, что если открою глаза, там будет что-то страшное. Или все эти люди из офиса с их взглядами окажутся прямо передо мной. Я не смогу выдержать. Не сейчас. Не после всего, что произошло внутри. Мне хотелось спрятаться, закрыть рукой рот, закрыть лицо, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но я даже руку поднять не мог. Ноги дрожали так сильно, что я понял —если сейчас не сяду, то просто свалюсь лицом вниз. Я почти вслепую, на ощупь, опустился на холодный тротуар. Камень подо мной был жестким, ледяным, и казалось, что через него холод поднимается вверх по позвоночнику. Я попытался дышать медленнее. Вдох… вдох… вдох, ну же… Но каждый раз воздух входил рывком и тут же застревал в груди, отказывался идти дальше. Сердце стучало так громко, что я слышал его в висках. Ладони дрожали. Я поднес их к лицу, закрыл глаза ладонями, будто это может меня защитить. Хуже не станет… хуже не станет… Но становилось. Воздух стал каким-то плотным. Он не хотел входить в меня. Я пытался втянуть хоть немного, но легкие будто отказывались работать. Голова закружилась. В ушах появился тонкий писк, как от старой техники, сводящий с ума. Внутри поднималась паника, огромная, хищная — она закрывала собой всё: улицу, тени, шум машин вдали. Остался только я — маленький, дрожащий, зажатый в петле собственного дыхания. Я наклонился вперед, почти упал, опираясь локтями на колени. Дыхание сорвалось, вырвался тихий, жалобный всхлип. Я не слышу улицу. Не слышу шагов людей. Не слышу ничего — только собственную кровь в ушах и собственный страх. Плечи подрагивали. Я старался не плакать, но глаза защипало, и слёзы медленно просочились между пальцами. И в момент, когда мне показалось, что я больше не выдержу, что сознание просто отключится, а тело дрогнет и упадёт, произошло что-то новое. Тепло. Тёплые ладони легли мне на плечи. И весь мир, который секунду назад был сжат в узкую, ледяную точку, вдруг чуть-чуть дрогнул. Сдвинулся. Расширился на миллиметр. Я не знаю, кто это. Не могу открыть глаза. Но прикосновение такое... Теплое... Я заставил себя поднять голову. Не сразу, сначала на долю секунды глаза открылись и снова зажмурились от страха. Но потом… потом я всё-таки посмотрел. Передо мной стоит… знакомый. Я моргнул, пытаясь сфокусироваться. Мир плыл, будто на стекло перед глазами пролили воду. Но я узнал его по черной мантии с тонкими золотыми полосками, по этим маленьким крылышкам. Крылышки… У меня когда-то… были… такие же… Я почувствовал, как внутри что-то болезненно дернулось. Но я не позволил себе думать об этом. Не сейчас. Не хочу. Парень слегка наклонил голову и помахал мне рукой. Я помню его. Я точно помню. Он стоял рядом с Думбрингером тогда, когда Создатель впервые показал тому Иллюмину. Стоял неподвижно, но внимательно смотрел. Он и сейчас смотрит так же, не осуждая, не оценивая... Я даже… вдохновился им когда-то. Он ведь немой, да? Я помню… как пытался повторять несколько жестов, дома, один… чтобы быть хоть чуточку как он. Мне нравилось, как он спокойно общается, даже не говоря ни слова. Таким хотелось бы быть и мне. Он не высокий, наоборот, казался совсем небольшим, примерно как я ростом. Но то, как он держал плечи, как уверенно стоял, делало его… большим. Как будто от него шло тихое, но очень ясное тепло. Он снова сделал жест — лёгкое движение. Я не понимаю, что именно он сказал, но видимо он спрашивал, всё ли со мной в порядке. Я сглотнул, чувствуя, как внутри ещё дрожит всё, но страх уже не давит так сильно. Ведь смотреть в эти спокойные, внимательные глаза было… не страшно. Он аккуратно схватил меня за локти и помог подняться. Я дрожу, ноги едва держат, но его руки теплые и уверенные, и это немного удерживает меня от того, чтобы снова рухнуть. Я шмыгнул носом и тихо всхлипнул. Никто, кроме него, не видел бы этих слез, я старался быть сильным, но… просто не смог. Он вел меня осторожно, почти не касаясь, чтобы не навредить, но при этом поддерживая. Его движения были плавными, размеренными, будто он знал точно, чего мне нужно. Мы свернули в тихое, укромное место между зданиями офиса. Тут я позволил себе дышать глубже, шмыгать, всхлипывать, а он просто ждал, не задавая вопросов, не торопя, не требуя ничего. Он тихо поднял руку, жестом предложил сесть на скамейку. Я кивнул, садясь, и чуть прикрыл глаза, пытаясь вернуть контроль над собой. Пташка сел рядом, чуть повернувшись ко мне корпусом, чтобы я видел его руки. Он сделал мягкий жест ладонью: "что случилось?" Я тут же замотал головой. "Н-ничего… правда… я просто… устал…" Это была ложь. Он точно видел, что ложь. Он склонил голову набок, как делают птицы. Потом снова показал жест, на этот раз другой, чуть более настойчивый: указательный палец направлен вперёд, другой рукой делает движение, будто зовёт. Я моргнул. Так… это я знаю. Это вроде… "пойдём"? Или… "идём за мной"? Да… кажется так… Я поднял голову: "Ты… хочешь… чтобы я пошёл?" Он кивнул, ободряюще улыбнувшись. Ну, точнее, его глаза улыбнулись. Рта я не видел. И он снова повторил жест, чуть медленнее, чтобы я точно понял. Потом сложил руки так, будто показывает маленький домик или комнату, видимо, место, куда нам нужно. И я, уже немного выдохнув, спросил: "А… к кому? К кому мы должны… пойти?" Пташка на секунду задумался. Потом поднял руки вверх и… …выставил два пальца над головой. Как рожки. Я моргнул. Так… э-э… рожки? Это… бык? Чёрт? Демон? Или он просто балуется...? Я не понимал. Вообще не понимал. "Н-не знаю… э… кто это...?" Пташка вздохнул, но не злился, просто задумался ещё немного. Он поднял руку и другой резко, но не больно, ударил кулаком в раскрытую ладонь. Глухой звук, очень выразительный. Так… кулак… удар… молот? Или… кувалда? Кто у нас с кувалдой?.. Я снова оказался в панике непонимания. Но он терпеливо повторил: рожки… удар… сильный удар… Я прошептал: "Я…не понимаю… прости…" Пташка снова улыбнулся глазами и очень мягко коснулся моих пальцев, чтобы привлечь внимание. Потом ещё раз показал "рожки" Теперь дольше. Выше. Более… узнаваемо. И вдруг у меня в голове щёлкнуло: О… это… это же… Думбрингер? Пташка снова сделал жест "идём", и прежде чем я успел хоть что-то спросить, взял меня за руку. "Пойдём" — это было понятно без жестов. Он чуть потянул меня вперёд, мягко, но уверенно, так, будто я маленький ребёнок, который может потеряться. И я… пошёл. Потому что не мог не пойти. Ноги сами. Но внутри всё дрожало. Каждый шаг отдавался в груди туманным стуком: "Думбрингер? Это… он? Нет… нет, пожалуйста, пусть не он… Пусть пташка ошибся… Или я неправильно понял… Пусть это кто-то другой… кто угодно…" В офисе снова все смотрели. Будто тень от меня длиннее, чем есть, и за ней следят. Я снова втянул голову в плечи. Губы дрогнули. Я не понимал, почему они смотрят. Смотрят так. Как будто… как будто что-то со мной не так. Как будто я чужой. Пташка сжал мою руку чуть сильнее, и вел дальше. А я дрожал. Сильнее, чем раньше. Руки, плечи, даже колени. Если это Думбрингер… Что он скажет? Зачем я ему нужен? Что я сделал? Что если он что-то видел… слышал… знает?.. Нет, нет, нет… Пальцы в руке Пташки были крепкими. Но я чувствовал, как мне хочется их выдернуть и убежать куда угодно — в кусты, под машину, в подвал, под землю, лишь бы никто не видел. Но я не могу. Я не смею. Он держит уверенно и идёт быстро. Так, что отказаться кажется невозможно. Сейчас главное не встречаться взглядом с людьми… И надеяться, что это не Думбрингер. Я сглотнул. "П-ти-птица… а… мы… случайно… не к…?" Он посмотрел на меня, внимательно, и не ответил. Просто снова потянул за руку. И мне стало ещё страшнее, чем минуту назад. Пташка шел быстро, уверенно, даже слегка подпружиненно. Я же… я едва поспевал. И каждый раз, когда кто-то оборачивался, я будто уменьшался на пару сантиметров. Хотел спрятаться за его спину, в его мантии, между его крыльев, да куда угодно. Но он вёл меня дальше. Мы остановились перед какой-то дверью. Тёмной. Большой. С табличкой… я не успел прочитать, буквы поплыли. Пташка повернулся ко мне и жестами начал что-то показывать. Сначала медленно, чтобы я понял. Ладонь к груди. Потом короткое движение вперёд. Потом лёгкий поклон головы. "П… п-прив… приветствовать..?" — еле промямлил я, почти не веря своим глазам. Он кивнул. Поприветствовать? Сейчас? Я? Но я же… я даже говорить не могу нормально… я же задыхаюсь… "Я… я… не смогу…" Пташка остановился, наклонился ко мне… и мягко потрепал меня по голове. Его пальцы поддели мою прядь, тонкие, осторожные, он пытается успокоить меня. Но я не справляюсь. Колени подгибаются. Внутри всё вибрирует. "Я… я сейчас упаду…" Пташка опять улыбнулся взглядом, и уже сам постучал в дверь. Два мягких стука. И тишина. Мне захотелось провалиться под пол. Спрятаться в щель между плитками. Пропасть. Пташка не дождался ответа. Он просто нажал на ручку и легко распахнул дверь будто это не страшный кабинет, а обычная комната отдыха. Я… я успел только вдохнуть. И сразу же замер. За огромным столом, среди аккуратных стопок бумаг… Сидел Думбрингер. Эти рога. Эта строгая осанка. Эти широкие плечи, от которых веяло чем-то… тяжёлым. Смертельным. Он даже не поднял глаз. Не посмотрел. Только щёлкал листами бумаги, будто я пустое место. Но этого хватило, чтобы у меня задрожали ноги, сердце рухнуло вниз. Я действительно… на секунду… подумал, что сейчас упаду в обморок. Но пташка уже шагнул внутрь. И мне пришлось за ним. Я буквально вполз, потому что шагом это назвать сложно, и дрожащими пальцами закрыл за собой дверь. Пальцы дрожали так сильно, что я три раза промахнулся по ручке. Пташка же шёл уверенно. Быстро подошёл к Думбрингеру, остановился у него за спиной, и вдруг, я увидел это точно, он снял свою маску. И… Поцеловел его в щёку? Думбрингер даже не вздрогнул. Только коротко, едва заметно посмотрел вбок. Пташка, будто ничего не случилось, снова натянул маску и убежал. Просто убежал, оставив дверь за собой приоткрытой на секунду, а потом она мягко закрылась. И всё. Мы остались одни. Я и он. Я — дрожащий, с пересохшим горлом, держащийся за край собственного рукава, чтобы хоть как-то скрыть трясущиеся пальцы. И Думбрингер — молчаливый, неподвижный, огромный. Я слышу только собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком частое. Слишком испуганное. Почему я здесь…? Что я сделал…? Зачем… зачем я ему нужен…? Думбрингер перелистнул ещё одну страницу. Щёлк. Этот звук будто ударил по моим нервам. Я сглотнул. Губы дрожали. Колени подкашивались. И я не знал, что страшнее: Что он сейчас посмотрит на меня, или что он ещё долго не будет смотреть вовсе. Думбрингер наконец поднял взгляд. Не резко, не грозно, просто поднял. Но я вздрогнул так, будто на меня рявкнули. Его глаза задержались на мне на долю секунды, и он хмыкнул. "Чего встал как вкопанный?" — проговорил он низко. "Иди уже, присаживайся" Я кивнул. Точнее, голова сама дёрнулась вниз, как будто кто-то дёрнул за верёвочку. Ноги дрожали так сильно, что я не шёл, я минуту добирался до стула, преодолевая метров пять, как будто это был марш через пустыню. Я пару раз чуть не оступился. Думбрингер не ругался. "Ты чего такой бледный, малой?" — спросил он, подаваясь чуть вперёд. "Тебе плохо, что ли?" Малой. Я сглотнул. Губы дрожали. "Э-э… н-нет… я… всё нормально…" — прохрипел я, но голос предательски сорвался. Думбрингер приподнял бровь. Так, будто услышал самую очевидную ложь в своей жизни. "Да ну?" — протянул он, скрещивая руки на груди. "Я тебя, знаешь ли, ждал. А выглядишь ты так, будто тебя по пути трижды переехали" Я опустил взгляд в колени. Пальцы теребили ткань одежды. Он ждал… меня? Я почувствовал, как что-то внутри стало ещё хуже. Сердце сжалось — от страха, от неловкости, от того, что я вообще не понимаю, что происходит. "Слушай," — сказал он уже мягче, но всё равно суровым голосом. "Я не кусаюсь" Он даже усмехнулся, но я не смог. Мне казалось, что если я хоть чуть-чуть расслаблюсь, я расплачусь прямо у него в кабинете. Я сжимаю ладони, они мокрые, противно липкие, и кладу их на колени, пытаясь хоть как-то скрыть дрожь. Сижу прямо напротив него, а дыхание никак не выравнивается. Глаза не поднимаю — боюсь, что если посмотрю, то вообще перестану дышать. Думбрингер перекладывает бумагу на бумагу, лениво, будто никуда не торопится, а потом наконец склоняет голову чуть вбок и смотрит прямо на меня. "Ты чего такой зашуганный, Господи…" —голос глубокий, хриплый, даже спокойный, но мне от него хуже — "Присядь нормально, малой, расслабь плечи. А то будто к плахе привели" Я пытаюсь, правда пытаюсь, но плечи только сильнее поднимаются от нервов. Он выдыхает, чуть усмехнувшись краем губ. Даже не злой усмешкой, скорее удивлённой. "Так это что у тебя… реакция на меня такая?" — спрашивает он, нарочито серьёзным тоном, но по глазам видно его веселье. Я моргаю, пытаясь открыть рот, но выходит только какой-то всхлип. "Ого. Да ты при виде меня, похоже, реально в обморок скоро свалишься. В прошлый раз так же было" Его рука спокойно тянется к кружке на столе, никаких резких движений. Но мне всё равно хочется отодвинуться. "А ты, кстати, своего отражения в зеркале тоже пугаешься? Или это я настолько страшный?" Я краснею до ушей, но голова всё равно кивает, будто сама по себе, будто у меня нет возможности контролировать, что я делаю. Думбрингер замирает на секунду… а потом тихо, очень тихо, смеётся себе под нос. "Вот это да. У нас тут самый впечатлительный человек в офисе" Он наклоняется чуть вперёд, опирается локтем о стол, взгляд становится уже не насмешливым, а внимательным. Он смотрит на меня, как-то… пристально. Слишком пристально. Я сглатываю, замираю, словно мышь под взглядом хищника. Думбрингер откидывается на спинку кресла, пальцы постукивают по подлокотнику. Уголок губ всё ещё приподнят. Теперь в этом есть что-то хищное, играющее. "Ну-ка, малой…" — начинает он медленно, растягивая слова — "Такая дрожь… такой вид… Такое чувство, что ты не просто меня испугался" Я вжимаюсь в кресло. Нет, нет, Господи, только не— "Не натворил ли ты чего, а?" — продолжает он в том же тоне, чуть наклоняя голову — "Может, что-то… страшное?" У меня перехватывает дыхание. "Я-я… н-нет… я… я-ни-ни-ничего…" — язык просто не слушается. "Точно?" — он приподнимает бровь,— "А то знаешь… обычно так трясутся те, кого есть за что спрашивать" Я задыхаюсь коротким, рваным всхлипом. "Я… я п-п… правда… н-не…" Думбрингер чуть наклоняется вперёд, локти ставит на стол, руки складывает замком. И смотрит прямо в мои глаза. Неподвижно. "Уверен?" Всё тело сводит страхом. Я не могу ни вдохнуть глубоко, ни сдвинуться. Только трясу головой, сиплющим голосом повторяя: "Я н-не… я не д-делал!.. Я… пр-правда… п-п-прошу…" И тут он вдруг моргает, будто что-то вспомнил, резко откидывается назад в кресло, выдыхает, и заливается глухим, искренним смехом. "Да расслабься ты, Господи!" — он хлопает ладонью по столу — "Шутка это! Я тебя просто поддел" У меня глаза расширяются. Слезы на ресницах, дыхание всё ещё сбившееся, сердце колотится как сумасшедшее, а он… Он смеётся. "Малой, да ты ж впечатлительный до ужаса", — выдыхает он, всё ещё усмехаясь— "Никто тебя тут не допрашивает, не дерёт, не ломает. Сиди спокойно" Я пытаюсь хоть что-то сказать, но выходит только хрип. Думбрингер уже не давит, взгляд у него стал мягче, проще, будто он не ожидал, что реакция будет настолько сильной. "Эх ты... Ты что, всерьёз думал, что я тебя сейчас прижму?" — произносит он уже добродушно — "Спокойно, малой. Дыши" Он чуть наклоняется вперёд. "Ладно. Шутки шутками, но я всё же спрошу по-человечески. Точно ничего не делал? Никуда не лазил, не шатался без надобности?" Я сразу мотаю головой. "Н-нет… н-никуда… я… я обычно…" — я судорожно вздыхаю, пытаясь выдавить из себя хоть немного уверенности — "Я… я всегда на тренировках. Я не… не хожу… просто так…" Секунда паузы. "Я… я гуляю только… с одним человеком…" У Думбрингера чуть приподнимается бровь. "С одним?" — тон спокойный, но внимательный — "Это с кем же?" "С… Джоном… Джоном Доу…" При этих словах Думбрингер слегка меняется в лице. Он облокачивается на кресло, выражение лица становится куда мягче. "Джонатан, значит" — Он проговаривает имя так, будто знает его давно и хорошо — "Мелкий этот… я его ещё пиздюком видел" Он хмыкает себе под нос, будто вспоминая что-то светлое. "Значит, он может подтвердить? Ты с ним всё время шлялся?" "Д-да… Он… он знает… я всегда с ним…" Думбрингер несколько секунд просто молчит, разглядывает меня, как будто сопоставляет что-то у себя в голове. Потом медленно кивает. "Ну если Джонатан скажет, что ты ни при чём…" — он чуть пожимает плечами — "Тогда вопросов у меня нет" Он произносит это так уверенно, будто имя самого Джона для него — гарантия. "Пацан он честный. Не из тех, кто соврёт", — добавляет он твёрдо, даже с уважением. Он какое-то время молчит, смотрит на меня так, будто в голове у него двигаются целые тяжёлые плиты мыслей. Я уже не знаю, куда девать руки — пальцы дёргаются, ладони мокрые, и будто воздуха в кабинете мало-мало… И вдруг он спрашивает: "Ну раз ты всё время с Джонатаном… тогда где он сейчас?" Я будто резко сглатываю воздух и почти подавился им. Где он сейчас. Где… Где… Я не знаю. Я не нашёл его в офисе. Не нашёл в коридорах. Не нашёл снаружи, где он обычно курит. Не нашёл нигде. И от одного только "где он сейчас?" у меня в голове всё сразу запутывается в тугой узел. "Я… я не…" — язык будто прилипает к нёбу — "Я… я сегодня не… нашёл его…" Думбрингер слегка приподнимает голову, наконец-то отрывая взгляд от бумаг. "Как это "не нашел"?" Я съёживаюсь. Мне хочется исчезнуть. "Я… я пришёл… но его нет… нигде нет..."— слова бегут, горячие, неприятные, обжигают губы — "Я даже… в кабинет… заглянул… его… нет…" Он смотрит на меня так пристально, что я готов провалиться под пол. "Вы же вместе ходите везде",— говорит он— "Ты же сам сказал" "Д-да…" — киваю я, чувствуя, как голова начинает кружиться — "Но… сегодня… его нет. И… и все… на меня… смотрят…" Я сам не понимаю, почему добавил это. Просто вырвалось. Думбрингер явно замечает, как у меня дрожат руки. И голос. И, наверное, губы, потому что они трясутся, сами по себе. Он медленно откидывается на спинку кресла. Смотрит внимательно — так, что мне кажется, он слышит даже шум моего дыхания. "Смотрят?" — повторяет он ровно. "Везде…" — выдыхаю тихо — "В коридорах… и на улице… все… просто… смотрят…" Я прижимаю ладонь к груди — там сердце бьётся так быстро, будто хочет вырваться. Тишина. Я чувствую, что от этой тишины мне становится только хуже. Где он… Где он… Где… Мысли бешенно крутятся, как сорвавшиеся с катушки. А Думбрингер смотрит. Смотрит так, будто пытается понять, что именно во мне трещит. "Ладно", — говорит он наконец — "Успокойся. Сядь нормально, дыхание ровнее сделай. Ты сейчас сам себя доведёшь до больничной койки" Я киваю, хотя мне кажется, что я не управляю ни головой, ни телом. Я просто сижу, буквально цепляясь пальцами в край стула. А в голове всё одно: Где Джон? Почему его нет? Почему все смотрели? Что они знают? Почему я ничего не знаю? "Слушай", — Думбрингер медленно наклоняется чуть вперёд, руки на стол — "Джонатан просто на совещании. Только что оттуда сам ушёл. Так что не стоит волноваться, никуда твой… любимый не делся" Я мгновенно краснею, как будто меня обожгли огнём. Любимый?? Сердце бешено колотится. Всё лицо горячее, руки мокрые, ноги будто ватные. "Э-э… д-да пожалуй…" Он приподнимает брови, чуть ухмыльнувшись, но тут же резко меняется: "А теперь скажи мне, малой", — голос становится твёрдым, ровным, и в нём нет шутки, — "а ты знаешь, какие о тебе ходят слухи?" Слухи? Слухи о… обо мне? Моё горло пересохло. Я пытаюсь отвести взгляд, но глаза будто прилипли к его взгляду. "Я… я… э-э…" — начинаю бормотать, но не могу собрать слова — "Какие… слухи?" Он наклоняется чуть ближе, щёлкает пальцами у меня перед глазами. Мой мозг пытается сообразить хоть что-то, но всё застыло. Я чувствую, как сердце подскакивает к горлу, ладони скользят по ногам, колени дрожат… "Малой", — повторяет Думбрингер мягче, но не убирая серьёзного тона, — "не пытайся что-то выдумать или выкрутиться. Просто скажи — слышал ли ты что-нибудь?" "Я… я…" — голос срывается, — "н-нет… ничего не знаю… я… я только… тренировки… и Джон…" Он кивает, внимательно наблюдая, как я путаюсь в словах. Думбрингер тяжело выдыхает, откидывается в кресле, и некоторое время просто смотрит на меня. Я уже весь сжался, ладони на коленях, пальцы дрожат, будто сами пытаются спрятаться друг в друга. "Ладно, слушай, малой", — начинает он тем тоном, от которого у меня сразу пересыхает во рту. Голос низкий, спокойный… но очень прямой — "Скажу, как есть. Тут про тебя…" — он делает паузу, рассматривая мою реакцию, — "болтают всякую чушь" Я замираю. Кажется, даже моргнуть забываю. "Мол, ты здесь хакером наметился", — продолжает он уже суровее — "Мол, подкопаться хочешь. Что ты опасность представляешь. Что угроза ты…" — он хмыкает, но не потому что смешно, а потому что абсурдно — "Для Роблоксии целиком" У меня будто в живот кто-то кулаком ударил. Угроза? Я...? Думбрингер приподнимает бровь: "Ну? Ты чего задумал-то, малой? Я спрашиваю серьёзно. Ты у нас тут диверсант? Или просто решил всех напугать?" У меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь вдохнуть, но в груди всё становится узким, как будто там что-то застряло. "Я…" — выдыхаю — "Н-нет… я… ничего…" Он чуть наклоняется: "Точно? Может, расскажешь, что у тебя в голове? Вдруг ты у нас и правда опасный? Вдруг нам стоит тревогу бить? А то молчишь как партизан у фашиста на допросе" Мои глаза начинают щипать. Сначала чуть-чуть, еле заметно. Но потом… слишком много. Слишком больно. Слишком обидно. Я ведь… правда… никому не мешал… Я просто стараюсь жить, тренироваться, слушаться, не попадаться под ноги. Не быть лишним. Не раздражать никого. Не творить ничего плохого. Я… я всё делал правильно. Почему?.. "Я…Я… правда… ничего…" — слова едва выходят, будто через узкую щель — "Н-никому… ничего… плохого…" Слёзы начинают течь сами. Горячие, унизительные. Я поднимаю руки, пытаясь их стереть, но ладони трясутся так сильно, что только хуже делаю. Я почти не вижу Думбрингера через пелену. И мне так стыдно… так невыносимо стыдно… Плакать перед ним… Перед ним… "Я…" — я всхлипываю, ненавидя звук своих рыданий — "Я не з-знаю, з-за что…" На секунду наступает тишина. Настолько полная, что я слышу своё собственное хлюпанье носом, и меня от этого ещё сильнее передёргивает, я хочу исчезнуть прямо в кресле. "Ой Господи..." — его голос становится ниже, мягче, спокойнее — "Тише. Тише, малой" Он поднимается со своего места — огромный, высокий, настоящий великан рядом со мной, и подходит ближе. Его шаги тяжёлые, но… спокойные. Он кладёт мне руку на плечо. Большую, тёплую, как будто всё помещение от неё становится менее страшным. "Я же вижу, что ты ничего не делал", — говорит он, и тон уже совсем другой — "Если бы делал, у тебя бы морда по-другому дёргалась. У меня нюх на такое" Он слегка сжимает моё плечо. Удивительно бережно. Как будто боится переломать меня случайно. "Хватит реветь", — добавляет он грубоватым, но очень тёплым ворчанием. — "Всё, всё. Успокойся. Никто тебя тут не тронет. Я же сказал — вижу, что ты чистый" Я закрываю лицо руками, не прячась от него, а просто пытаясь хоть немного собраться, хоть чуть-чуть успокоиться. Думбрингер отходит на секунду к столу, роясь в ящике. Я сижу с мокрым лицом, всё ещё пытаясь дышать ровнее, хотя каждое всхлипывание отдаётся в груди колючей болью. Он возвращается и кладёт передо мной аккуратную стопку салфеток. "На, вытирайся", — ворчит он, но как-то… тепло ворчит. Я не сразу понимаю, можно ли их взять. Но потом робко тяну ладонь, подгребаю пару салфеток и начинаю промокать глаза и нос. Стыдно так, что я даже смотреть на него боюсь — я же весь дрожу, весь в слезах, как какой-то ребёнок… Думбрингер наблюдает за этим, покачивая головой. "Слушай, мелкий", — говорит он, опираясь кулаками о стол, чуть наклонившись вперёд, — "Я не обвиняю тебя. Ты чего так всколыхнулся-то?" Я поднимаю взгляделе-еле, мои глаза боятся встречаться с его. Он продолжает, хмыкнув: "Да я и не поверил бы никогда, что ты что-то опасное замыслил. Ты ж…" — он рукой делает широкий жест в мою сторону — "Ты дрыщ" "В хорошем смысле", — поправляется — "Ты мелкий. Худой" Я чуть втягиваю голову в плечи, не зная, как реагировать. Но интонация у него… совсем не обидная. Скорее… как будто он пытается объяснить мне простую вещь, с которой даже глупо спорить. "Сразу было ясно, что это чушь", — добавляет он, выпрямляясь — "Ты последний, кого можно в чём-то таком подозревать" Он выдыхает, прикрывая глаза на секунду. "Вот только…" — он открывает их снова уже с усталостью — "Не думал я, что слухи так быстро расползутся. Народ любит языком чесать, когда делать нечего" Я стискиваю салфетку в руках Сердце всё ещё сильно бьётся… но мне уже не так страшно, как в начале. "Я… правда… я ничего…" — пробую выдавить хоть какое-то объяснение. Но голос снова дрожит. Думбрингер поднимает ладонь: "Да знаю я, знаю. Я ведь и сказал: не верю" Он смотрит на меня внимательнее, изучающе, склонив голову чуть вбок, как будто пытается понять, насколько сильно меня это задело. "Ты не из тех, кто пакостит", — заключает он — "Ты вообще не из тех, кто может. Ты скорее себя покалечишь, чем кому-то вред причинишь" Он хмыкнул и тяжело перевёл взгляд куда-то в сторону. "Вот что меня реально бесит, Теламон как всегда несерьезен. "Ну, слухи и слухи". Опять стоит, лыбится, как будто ему цирк показывают. Это ж твою репутацию жрут, а он…" — Думбрингер нахмурился сильнее, — "он считает это забавным" Даже после того как слёзы более-менее утихли, по щекам всё ещё текли влажные дорожки. Салфетки я держал в руках, мял их, как будто это могло помочь успокоиться. "Он должен защищать тебя, помогать. Он же тебя, чёрт побери, водил по всей Роблоксии за руку, когда ты только вылупился. А теперь делает вид, будто не понимает, что слухи могут снести тебе всю крышу к чёртовой матери" Я снова втянул плечи, но теперь уже не от страха, а от смеси неловкости и обиды. Было так странно слышать, что кто-то называет меня ребёнком Теламона. Я никогда не был уверен, считал ли он меня таким хоть когда-нибудь… Но сейчас ощущение было колючим и одновременно… тёплым. Думбрингер всё это время смотрел на меня внимательно. Не как на проблему — как на задачу, которую теперь точно решит. "Так, всё", — он махнул рукой, — "хватит уже нюни пускать. Ты не на смертном одре, а в уютном закутке с тем, кто может тебя реально вытащить из любой этой дурацкой грязи" Я всхлипнул ещё раз, но уже тихо, по инерции. Он продолжил, устало, но уверенно: "Я этим займусь. Лично. Если Теламон хочет стоять в сторонке и хихикать, пусть стоит. У тебя теперь есть я. Буду твоим, блять, адвокатом, юристом, защитником от коллективного идиотизма — называй как хочешь" Я поднял на него глаза. "П-правда?.. Вы… вы правда поможете?" Думбрингер устало ухмыльнулся. "Я же сказал: ты теперь под моей защитой. Юридической, моральной и, если понадобится, физической" Он постучал мне в плечо пальцем — "Так что успокойся, мелкий. Мы это разнесём по швам" "Знаешь…" — Думбрингер неожиданно понизил голос, стал говорить спокойнее — "Это вообще Джейн меня уговорила за тебя взяться" Неожиданно. Он усмехнулся: "Мелкая умница. Я ей верю даже больше, чем Джону. Они как племяшки мне. Если она сказала, что тебя надо защитить, значит, так и есть. И, знаешь… не зря" Моё сердце сжалось. Я и сам не понял — от благодарности или потому, что меня до сих пор трясло. "Я… я рад, что… она…Что она сказала…" "Она не сказала, она настояла",— поправил он — "И правильно сделала" Он откинулся на стул, скрестил руки и уверенно заявил: "Я опровергну всё это дерьмо. Лично. И доведу до самого Билдемермена. За уши притащу, если понадобится" Повисла короткая тишина. "А ты хоть понимаешь, насколько страшно быть забаненным?" "Эм… нет… Я… никогда не думал…" "Вот именно", — сказал он, и в его голосе было что-то такое, что заставляло мурашки бегать по спине — "Ты даже не представляешь" Он наклонился чуть вперёд. Не угрожающе, скорее, чтобы я понял серьёзность. "Бан — это не просто "вышел и не зашёл". Это как будто тебя стирают. Как будто ты перестаёшь быть частью чего-либо. Людей без памяти хотя бы вспоминают, когда видят. Забаненных — забывают" У меня дыхание сорвалось, будто холод по позвоночнику прошёл. Я даже не думал, что всё настолько… страшно. Он продолжал: "И когда про тебя начинают говорить "опасность", "угроза", "хакер" — это первый шаг к тому, чтобы кто-то наверху подумал: "а не проще ли убрать?" " Моя кожа покрылась холодным потом. Я сжал кулаки, чувствуя, как в животе что-то неприятно падает. "Я… я не хотел… я ничего такого…" — слова сами срывались, сбивались. Думбрингер нахмурился. "Вот именно поэтому я и беру всё это на себя" — Он ткнул мне в грудь пальцем, — "Потому что ты ничего не сделал. И я не дам, чтобы тебя наказали за пустую болтовню каких-то идиотов" Я сглотнул, кивнул. Он был прямолинеен, резок… но это давало чувство опоры, которой у меня раньше не было. "А теперь скажи честно: страшно стало?" "Д-да…" — выдавил я — "С-страшно… очень…" И будто сама фраза стала последней каплей — меня снова перекосило. Горло сжало, дыхание сорвалось, и я не смог удержаться — слёзы брызнули снова, горячие, нелепые, унизительные. Я уткнулся взглядом в пол, пытаясь хоть как-то сдержаться, но получалось только хуже. Меня трясло, как от холода. Думбрингер тихо, но хрипловато выругался себе под нос, и придвинул ко мне коробку салфеток снова. "Эй-эй, малой, полегче", — пробормотал он уже мягче — "Я не для того всё это рассказываю, чтобы ты тут до пересохших глаз ревел" Он порылся в ящике стола, что-то нащупал и легонько щёлкнул упаковкой. Передо мной оказалась… конфета. Какая-то простая карамелька в золотистой обёртке. "На. Расслабься. Это чтоб рот занят был и слезы не текли" Я дрожащими пальцами взял её. Даже открыть сначала не смог — так руки дрожали. Думбрингер хмыкнул, взял у меня, разорвал обёртку и сунул конфету в мою ладонь, как будто я маленький ребёнок. Я и правда почувствовал себя таким. "Слушай сюда", — начал он, смотря строго — "Бан — это самая треклятая кара, которая вообще есть. Людей ломает. Опустошает. Страшнее только исчезнуть навсегда" Он посмотрел куда-то мимо меня, на мгновение став очень… далёким. "Я же своего пацана забанил", — Голос его стал грубее, глубже — "Потому и знаю, что это такое. Даже когда всё честно и заслуженно это всё равно… ад" Я всхлипнул тише, стараясь хотя бы не раздражать его. Он продолжал: "Но ты-то этого не заслужил. И я тебе сразу говорю: если даже старик Билдер не захочет слушать меня и вдруг бан выдаст…" Я замер, напряжение вновь вспыхнуло под кожей. Думбрингер ткнул пальцем в стол: "…я тебя оттуда вытащу. Как можно скорее. Понял?" Я удивлённо поднял глаза: "В-вытащите...?" "Я что, похож на кого-то, кто бросает слова на ветер?" — буркнул он — "У меня власть тоже есть. Да даже оружие моё — Банхаммер. Знаешь, почему оно так называется?" Я замотал головой. Он усмехнулся: "Вот и не узнаешь" "Так что даже если случится худшее — ты не останешься там надолго. А по-хорошему, я уверен, старина Билдер все мозги ещё не растерял. Он не должен банить такого, как ты. И, скорее всего, так и будет" Я слушал, всхлипывая, пытаясь успокоиться. Конфета тихо стукалась о зубы — мелочь, но она действительно помогала отвлечься. Стало немного легче дышать. Не полностью… но уже не так, будто на меня рухнула крыша. Думбрингер слегка наклонился ко мне: "Ну? Дошло, малой? Никто тебя не собирается стирать" Я уже почти успокаивался — ну, как “почти”… по крайней мере, не захлёбывался собственным всхлипами. Думбрингер, видно, понял, что если продолжит тему бана, я снова сорвусь. Он тяжело вздохнул и резко сменил тон: "Ладно. Хватит реветь. Лучше скажи, где ты шатался-то?" Я моргнул. "Я...? Я… в офисе ходил… Джона искал…" "А я тебя не нашёл", — фыркнул он, — "Туда-сюда бегал, думал, ты вообще сегодня не пришел. А ты, оказывается, на улице чуть не сдох от страха. Хорошо, что Таф тебя подобрал" Его голос прозвучал… тепло. Как будто рассказал о чьём-то хорошем, родном человеке. Я тихо выдохнул, пытаясь осознать услышанное. Имя "Таф" ни с чем не вязалось. "А... кто такой Таф...?" Думбрингер вскинул голову, а потом широко, хищно усмехнулся: "Ты серьёзно?" Он даже откинулся назад, будто не верил, что я спрашиваю такие вещи. "Ну тот, кто тебя притащил сюда", — Он махнул рукой, — "Низкий такой. В мантии. Крылатенький. Немой" Он специально перечислял черты с такой очевидностью, что я невольно залился смущением. Конечно… конечно, он говорил о том самом… “пташке”. Я сглотнул, и вдруг какая-то маленькая приятная искра тепла появилась внутри — имя. Наконец-то я узнал имя.. "А… а он…" — я чуть покраснел, — 'он добрый…" "Добрый?" — Думбрингер хмыкнул — "Он самый добрый из всех, кого я знаю" Он сказал это так… мягко, в голосе на секунду растаял лёд его суровости. "Слишком добрый иногда", — он усмехнулся — "Вот и таскает всяких заблудших мелких вроде тебя" Я невольно улыбнулся краешком губ. "Т-то есть… Таф…" — я повторил имя, оно странно уютно ложилось на язык — "Он… ваш…" Думбрингер кивнул, стукнув пальцами по столу: "Мой супруг" Он усмехнулся шире: "Так что сиди, не дрожи. Ты теперь под присмотром всей нашей семейки, хочешь ты того или нет" Дверь скрипнула. Я вздрогнул так сильно, что салфетка едва не выпала у меня из рук. В дверном проёме стоял тот, кого видеть бы хотелось в последнюю очередь. Билдермен. Высокий, строгий, с уставшим лицом, но с глазами как сталь. Он не сказал ни слова, просто смотрел на меня. Прямо. Внимательно. Горячо, будто прожигая насквозь. Я будто уменьшился ещё на метр. Воздух в кабинете стал колючим. Я не мог даже дышать ровно. "О", — Думбрингер вдруг широко улыбнулся, — "Билдер. Чудно что зашёл" Тон стал мягким, весёлым, он был рад его видеть. Но Билдермен продолжал смотреть на меня. И только спустя несколько секунд перевёл взгляд на Думбрингера. "Ты вовремя", — сказал Думбрингер, вытаскивая салфетку, он быстро что-то на ней чиркнул ручкой и сунул мне в руку — "Вот. Мой номер" Я моргнул, сжал салфетку так крепко, будто она могла защитить. "С… спасибо…" "Ладно, мелочь пузатая, дуй отсюда", — добродушно хмыкнул Думбрингер, — "Мы тут с Билдером поболтаем, он мне ещё три истории не договорил" Он наклонился ко мне ближе: "Иди к своему голубку. Раз Билдер уже здесь — совещание кончилось. Джонатан наверняка ждёт. Сам знаешь где" Я кивнул, чувствуя, как щёки вспыхивают. Голубок… и при всём страхе внутри стало как-то тепло. Я поднялся, ноги дрожали, но слушались. Поклонился. Настолько сильно, что чуть не ткнулся лбом в пол. "Д-до свидания… спасибо вам б-большое…" Даже Билдермену поклонился, хотя он продолжал смотреть на меня с тем же безразличием. Я вышел боком из кабинета, аккуратно прикрыв дверь, и только тогда успел выдохнуть. А внутри кабинета сразу послышались приглушённые голоса двух взрослых мужчин, спокойные, уверенные. Коридор теперь казался совсем не тем же местом, где я проходил раньше. Свет ламп стал слишком ярким, стены слишком узкими, а шаги людей вокруг отдавались в ушах будто удары. Но хуже всего — взгляды. Они… снова появились. Стоило мне только выйти от Думбрингера и каждый, кто проходил мимо, останавливал на мне глаза. Долго, цепко, холодно. Как будто что-то проверяли. Как будто что-то подозревали. Я иду все быстрее и быстрее. Но взгляды не исчезают. Они липнут ко мне, давят на затылок. Будто я иду по комнате, полной зеркал, только зеркала — это люди, и все они смотрят, смотрят, смотрят… Почему… почему они так…? У меня перехватывает дыхание, пальцы дрожат.Я пытаюсь сделать вид, что просто иду по делу, но ноги подкашиваются, и шаг выходит каким-то смешным, быстрым, неровным. Не смотри… не слушай… сейчас найдёшь Джона… Джон тебя обнимет и всё закончится… Только бы его найти. Только бы увидеть. Чем сильнее я надеюсь, тем быстрее иду. И в какой-то момент просто не выдержал, приблизился к его кабинету и даже не постучал. Рывком дернул ручку двери и влетел внутрь. "Да блять, кого там…" — раздалось от стола раздражённо. Я замер. Голова дёрнулась вперёд, как у испуганной птицы. Голос был женский. И тут тот же голос уже мягко, удивлённо, тепло: "О, 1x4? Привет, зайчик" Это Джейн. Она стоит у стола Джона, перебирая какие-то бумаги, и, кажется, пытается что-то найти. Волосы собраны, рука на бедре, привычное ее поведение. Я выдохнул так, будто выпустил воздух за целый час. "П-привет…" Джейн склонила голову чуть боком, заулыбалась по-доброму, но всё равно внутри скручивало: Где Джон?.. Почему его нигде нет...? "Ищешь братца?" — спросила она, поднимая одну бровь, в её голосе послышалось небольшое раздражение, — "Неудивительно. После такого совещания он наверняка убежал перекурить. Этот Джонатан Доу же всегда так делает" Сердце дрогнуло. Да. Да… это совсем похоже на него. "Т-то есть… он… на улице?" "Сто процентов", — кивнула Джейн, складывая папку — "Иди давай. Он, если честно, сам был на нервах. Думаю, ты ему сейчас нужен..." Джейн говорит что-то еще — я даже не слышу, просто слышу гул в ушах. Я не хочу обратно туда… в этот коридор… эти взгляды. Как будто ими кожу прожигают. Как будто все знают, что я что-то сделал, и ждут, когда меня накажут. Нет, нет, нет. Окно. Первое, что приходит в голову — глупая мысль, но это единственное, что я могу выдержать. Третий этаж, не должно быть так высоко. Я даже не даю себе времени подумать. Подхожу быстрым шагом, открываю створку… Джейн только выдыхает: "Эй, ты что дела—" Я уже прыгаю. Воздух ударяет в лицо, и на секунду кажется, что я вообще не приземлюсь. Но когда приземляюсь нога подламывается, и я падаю на колено. Резкая боль прошивает щиколотку, и у меня вырывается тихий, жалобный стон: "Ай… а-а…" Больно. Сильно. Я бы, наверное, заплакал… если бы не чувствовал это облегчение — тёплое, сладкое, как глоток воздуха после того, как слишком долго был под водой. "Ты ебанут— 1x4! Ты живой?!" Голос глухой, будто через толщу воды. Я только тяжело дышу, сгибаюсь, держусь за голень. Щиколотке плохо. Наверное, подвернул, может, сильно. Но… мне всё равно. Главное что я уже на улице. Свободен. Никаких взглядов, никаких подозрительных прохожих, никаких чужих лиц. Я поднимаю глаза к окну, моргаю из-за боли, но всё равно выдыхаю с облегчением вместе с тихим всхлипом. Теперь надо только найти Джона. Где-то неподалёку. И он точно поможет. Он всегда помогает. Я иду, прихрамывая, каждый шаг отдаётся острой болью в щиколотке, но я даже не думаю останавливаться. Мне надо найти его. Джона. Только его. И вот, наконец, он стоит у стены, спиной ко мне, широкие плечи чуть опущены, будто ему надоело держать на себе весь свой мир. Сигарета в пальцах тлеет, серый дым поднимается вверх. Я морщу нос — терпеть не могу этот запах. Но… это же Джон. Ради него потерплю всё, что угодно. Сердце подпрыгивает — да это же он! Я прикусываю губу, стараясь не застонать от боли, и тихонько, как могу, ускоряюсь. Ну почти тихонько — нога периодически предательски шаркает о землю, но я стараюсь. Когда я уже почти подошел, я отталкиваюсь здоровой ногой, подпрыгиваю и тяну руки, чтобы положить их ему на плечи — бу-у-у!!! И тут же ошибка. В ту же секунду, как я издаю этот звук, Джон резко оборачивается, и вместе с этим он делает резкий выдох… прямо мне в лицо. Прямо мне. С дымом. Со всей этой едкой штукой. Дым ударяет мне в глаза, в нос, в горло. Я успеваю положить руки ему на плечи — я всё-таки сделал это! — но тут же резко закашливаюсь. "Кх—! К-кха!! Кхах!!" Я пытаюсь отпрянуть, но щиколотка тут же отзывается болью, и я только сильнее хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть. Глаза слезятся, горло горит. Я выгляжу как оскорблённый маленький комок страдания, ощущаю это всем телом. Джон широко раскрывает глаза — он явно не ожидал, что это буду я. "2x2?!" Я кашляю так сильно, что кажется, вот-вот выскочу из собственной кожи. "Дж— кх! Джооон!!" — жалобно хриплю я, пряча лицо в его груди, потому что так хотя бы дым не так отвлекает. И от того, что я к нему прижимаюсь, и от облегчения, и от того, что он наконец-то рядом, внутри становится мягко-мягко. И даже через кашель вырывается тихий, обиженный всхлип: "Я... бууу сделать хотел…" Джон моргает пару раз, я всё ещё кашляю, держась за него как утопающий за спасательный круг. Он быстро выбрасывает сигарету и быстро тушит ее подошвой. "Эй, эй… тихо", — его голос низкий, взволнованный — "Хорошая попытка… очень хорошая. Я даже вздрогнул" Он действительно звучит так, будто восхищён. И это… приятно. Даже несмотря на то, что глаза у меня до сих пор слезятся. "Прости меня. Я не увидел, что это ты. Не должен был так делать … Ты в порядке?" Его ладони осторожно ложатся мне на плечи, будто он боится причинить боль. Он наклоняется, пытаясь рассмотреть мои глаза, моё лицо — всё во мне, с такой тревогой, что сердце у меня сжимается. "Я…" — хриплю я, пытаясь отдышаться, — "вроде… кх… да…" Он облегчённо выдыхает, но взгляд остаётся тревожным. Мое же сердце вдруг просто… лопается от чувства. От того, как он смотрит. От того, что я наконец-то нашёл его. От того, как он здесь, живой, тёплый… мой. И я не выдерживаю. Я бросаюсь к нему вперёд и прижимаюсь всем телом, крепко-крепко, так сильно, что нога протестующе нудно ноет, но я не обращаю на неё ни капли внимания. Я пропадаю в его руках, они обхватывают меня сразу, автоматически, так крепко как обычно. Его подбородок касается моей макушки, и я слышу, как он вздыхает — глубоко, тяжело, каким-то невероятно родным звуком. "Я успел соскучится…" — глухо признаётся он, — "Я тебя очень ждал" Я ещё крепче цепляюсь за него. "Я… я тоже скучал… очень…" — выдыхаю я, уткнувшись лицом в его грудь — "Я искал тебя… долго…" А его руки в ответ только сильнее прожимают меня к себе. Он сжимает меня так резко, так крепко, словно пытается запомнить каждую частичку моего тела, будто боится, что я исчезну, если он ослабит хватку хоть на миг. Я сначала даже не понимаю, что происходит — только чувствую, как ребра приятно, по-родному сдавливает его сила. Но потом он замирает. "Ох… чёрт. Прости. Я слишком…" — он осторожно, трепетно разжимает объятия, гладя меня по спине — "Просто рад видеть тебя" Он отстраняется совсем немного, ровно настолько, чтобы я мог увидеть его лицо. И оно… сияет. Настоящая, тёплая, даже чуть глупая от счастья улыбка расправляет его губы, и в глазах мягкий свет, по которому я так скучал. И у меня внутри всё становится таким лёгким… таким хорошим… я улыбнулся бы в ответ, если бы— Боль. Она приходит резко, колом, как будто нога решила напомнить о себе именно в этот момент. Я не сдерживаюсь — тихий, жалобный звук сам вырывается из меня: "…ах…" Я тут же прикусываю язык, будто это могло бы отменить звук. Но Джон всё слышит. "Эй?" — его брови тут же поднимаются — "Что это было?" "Н-ничего…" — боль снова пульсирует, и я непроизвольно опираюсь на здоровую ногу, слегка подняв пострадавшую, не касаясь земли. И вижу, как у Джона в глазах что-то щёлкает. Он смотрит вниз и замечает, что я стою криво, одной ногой упираясь в землю, а другую держу чуть на весу, пытаясь хоть немного уменьшить боль. Он прищуривается. "…Ты хромаешь" Это не вопрос. Это уже тот тон, от которого у меня по спине пробегает дрожь. Тон, который обычно появляется только тогда, когда он очень волнуется. "1x4. Что ты сделал со своей ногой?" И этот голос… ооо нет. Он звучит так, будто я вывалился из окна пятиэтажки. А это… ну… всего лишь третий… Я вижу, что он ждёт ответа. Взгляд строгий, но не злой — скорее до смерти испуганный. И я… не могу врать ему. Никогда не мог. Я сглатываю. "Я… э… с окна спрыгнул…" Как только слова слетают с губ, у Джона расширяются глаза. Ровно на секунду он просто смотрит на меня: "…Ты ЧТО сделал?!" И прежде чем я успеваю хотя бы попробовать объяснить, он подхватывает меня под колени и под спину. Я даже пискнуть не успел — воздух просто вышибло. Он несёт меня на руках так, будто я стеклянный. Его хватка плотная, мощная, и я чувствую, как его сердце колотится быстрее обычного, так же быстро, как моё. Он садится на первую попавшуюся лавочку, усаживает меня на колени, придерживая за талию, и только потом поднимает на меня взгляд. Страшный. Тот самый — гиперопекающий и сердитый одновременно. "Ты. Прыгнул. Из. Окна" Я моргаю, виновато втягивая голову в плечи. "Ну… там… просто эти взгляды… я не хотел идти через офис…" "1x4. Это был третий этаж" Голос строгий, но он дрожит. Он действительно испугался. "Ты мог ногу сломать. Или руку. Или голову. Или шеи лишиться. Или—" Он судорожно вздыхает и кладёт ладонь мне на затылок, притягивая ко лбу. "Не смей так рисковать собой. Понял?" Он гладит меня большим пальцем по волосам. "Мне ты живой нужен, а не переломанный" Я опускаю взгляд, пальцы теребят край его рукава. "Прости… я просто… не выдержал…" Джон смягчается почти сразу. Он осторожно поднимает мою травмированную ногу, укладывая её себе на колено, и внимательно осматривает, хмурясь так, будто готов убить окно, на которое я покусился. "Болит? Сильно?" Я киваю. Немного. "Ладно. Живой. Уже хорошо" Потом прижимает меня ближе. "Но прыгать из окон больше не будешь. Даже ради того, чтобы избежать чьих-то взглядов. Я тебе сам сквозь толпу дорогу пробью, если понадобится" Он звучит так решительно, что я уверен — пробьёт. Джон держит меня слишком близко, сильнее обычного — грудью к груди, нависая надо мной. Он прижимается так крепко, что я едва могу вдохнуть. "Эй… Джон…" — хриплю я, пытаясь улыбнуться. "Ты если так дальше меня держать будешь… ты мне ребра сломаешь. В дополнение к ноге…" Я чувствую, как он напрягается, и как на секунду его губы дрогаются от смеха. "Очень смешно" Глубокий, тёплый выдох. "Прям комик" Но смех исчезает так же быстро, как появился. Он отстраняется буквально на всего несколько сантиметров, чтобы посмотреть мне в лицо. "А если серьёзно...Нужно в травмпункт. Подвернуть ногу это серьезно. Это могли быть связки, может быть вывих, всё что угодно. Тебе нужен осмотр" Я тут же хватаю его за рубашку. Нет. Нет-нет-нет. "П…пожалуйста… Джон… не надо…" Голос дрожит, а щеки вспыхивают — ненавижу, когда так. "Там люди… много людей… я… я не смогу… пожалуйста…" Он сразу смягчается. Абсолютно. Полностью. Я вижу, как он сглатывает, как взгляд становится печальным — он прекрасно понимает, как мне это тяжело. Он качает головой. "Ладно. Хорошо. Не пойдём" И на секунду у меня внутри всё проваливается — облегчение такое сильное, что я едва не ложусь ему на грудь. Но Джон продолжает, уже жёстче: "Но тогда ты поедешь домой со мной" Его рука ложится мне на шею, большой палец мягко поглаживает под ухом. "И мы там разберёмся с ногой. Компрессы, лёд, осмотр, всё что надо. Я тебя без помощи не оставлю" Я моргаю, чуть смущаясь. "К тебе? Домой?" "Да. Куда же ещё?" Он снова прижимает меня к себе, на этот раз мягче, но всё ещё крепко. "Тут ты точно не останешься один. И боль терпеть тоже не будешь один" Он обнимает меня за талию, поправляет так, чтобы моя больная нога лежала спокойно и не напрягалась. "Согласен?" Я… Ну да… Сердце колотится как сумасшедшее. "Согласен…" — выдыхаю я. Джон улыбается так тёпло, что мне даже боль в ноге кажется ерундой. Он ещё раз проверяет мою ногу взглядом. "Мне нужно в кабинет, взять вещи. Пять минут, малыш. Сиди, не вставай. Понял?" Я киваю. Ну да, встать я всё равно не особо могу, нога ноет так, что в глазах рябит. Джон поднимается и почти бегом идёт к дверям офиса. Я даже удивляюсь — он обычно такой размеренный, спокойный, будто всё заранее знает. А тут… Тут прямо торопится, оглядывается каждые пару секунд, чтобы проверить, на месте ли я, дышу ли вообще. Мне становится тепло внутри. Странно тепло. Проходит минуты три, даже не пять. И он уже возвращается. На его плече висит сумка, другой рукой он держит какую-то кофту, свернутую в аккуратный клубок. "Ну что, мой герой-экстремал", — ворчит он, но в голосе слишком много тревоги, чтобы это звучало строго. "Поехали домой, паркурист" И прежде чем я успеваю что-то сказать… Он просто подхватывает меня на руки. Легко, будто я ничего не вешу. Одна рука под колени, вторая под спину, аккуратно фиксируя. Я вздрагиваю, обхватывая его за шею. "Д-Джон… я же могу… идти…" "Можешь" Он поправляет меня так, чтобы больная нога оказалась на весу и не ударялась. "Но не будешь. Сейчас нет. Не дам" Его голос низкий, спокойный… но напряжённый, как будто он держит себя в руках, чтобы не рявкнуть на весь мир. Он идёт к парковке уверенно, плечи расправлены, я чувствую, как он… Как он закрывает меня от чужих взглядов телом. Как будто ставит стену. Никто даже не смотрит на меня — все взгляды проходят по нему, по его спине, а до меня не долетают. И мне впервые за день становится безопасно. Совсем. Даже боль меньше чувствуется — только тепло его рук, запах табака, его голос, когда он себе бормочет: "Кто тебя вообще так напугал… чёрт…" Он прижимает меня сильнее. "Дома разберёмся" Он несёт меня так уверенно, что мне остаётся только спрятать лицо у него в плечо и тихо выдохнуть. Я слышу, как у него сбивается дыхание. Он волнуется. Слишком сильно. Из-за меня. Когда мы подходим к машине, он ловко открывает дверь и опускает меня на сиденье. Делает это медленно-медленно, аккуратно, как будто боится, что я рассыплюсь, если он дернется не так. Его ладони задерживаются на моих плечах на долю секунды, и только потом он тянется к ремню безопасности, защёлкивает его, проверяет, натягивает, проверяет снова. "Всё нормально, Джон", — бормочу я, хотя это уже не имеет смысла. Он закрывает дверь, обходит машину и садится за руль. Пристёгивается. Заводит двигатель. И ровно через пару минут, едва мы трогаемся, начинается. "Ты понимаешь, что мог себе хуже сделать? Что вообще у тебя в голове было? Прыгать с окна — ты в своём уме? Нога это полбеды, мог же… мог же…" — голос у него дрожит, прерывается — "Я даже думать не хочу, что могло пойти не так. Ты же… ты же один там был. Один. И никто бы..." Он осекается, но затем речь снова хлещет, будто прорвало плотину. "Почему ты сразу ничего не сказал? Почему не позвал меня? Почему вообще решил, что это хорошая идея? Ты знаешь, что я рядом. Ты знаешь, что я всегда рядом. Бог ты мой…" — он нервно сглатывает — "Я не выдержу, если с тобой что-то случится..." Я смотрю в окно, внутри у меня всё одновременно и сжимается, и разжимается. Он волнуется за меня так, как никто никогда. Но если я сейчас открою рот и скажу что-то не то, он точно повернёт машину назад и потащит меня в травмпункт силой. "Джон", — тихо говорю я, — "я в порядке" "Ты НЕ в порядке", — мгновенно отвечает он, — "У тебя нога болит, ты прыгнул с окна, ты бледный как стена, у тебя руки трясутся… Не смей говорить, что ты в порядке" Я опускаю голову, прячу улыбку — слабую, смущенную, виноватую. "Но все ведь обошлось" Он смотрит на меня так, будто эти слова ударили намного глубже, чем я ожидал. И на секунду — всего на секунду — его тревога меняет силу. Но потом он снова выдыхает резко, возвращает себе роль гиперопекающего надзирателя. "Да, я обошлось. Поэтому мы сначала доедем ко мне, потом разберёмся с ногой. И никаких "я в порядке". Понял?" "Понял" …Руки Джона на руле становятся всё белее — пальцы сжаты так крепко, что суставы будто вот-вот проступят сквозь кожу. Он вцепился в руль так, будто этот руль во всем виноват. Боже, я смотрю слишком пристально. Не могу иначе. Я всегда любил его руки — сильные, надёжные, с чёткими линиями сухожилий, которые проступают особенно ясно, когда он волнуется. В них есть что-то честное: они не умеют притворяться. Если Джон напряжён, это видно сразу. Он, кажется, и не догадывается, насколько красив именно в такие моменты. Когда сосредоточен, когда весь собран в одну точку. Это не показная красота, не та, которой любуются специально. Это та, которую замечаешь, потому что любишь. Я знаю его тело так же хорошо, как его молчание. Видел, как он переодевается — без спешки, без стеснения, как человек, которому нечего скрывать. Широкие плечи, крепкая спина, грудь... Я тогда отвёл взгляд слишком поздно, и сердце рухнуло куда-то вниз. До сих пор смешно вспоминать, как мне пришлось сделать вид, будто мне срочно нужно было что-то найти, лишь бы перевести дыхание. Но больше всего я люблю не это. Я люблю, кто он. Как может быть резким с миром, но никогда со мной. Как его забота проявляется в мелочах: в вопросах, в жестах, в том, как он инстинктивно замедляется, если чувствует, что я не успеваю. Мне хочется быть для него опорой так же, как он для меня. Хочется снять с него хотя бы часть этого напряжения, разжать его пальцы, напомнить, что он не один. Что ему можно не держать всё на себе. Что его можно, и нужно беречь. Я люблю его целиком. Пожалуйста, дай мне помочь тебе нести этот мир. Я чувствую, как в груди растёт что-то странное — смесь восхищения и вины. Потому что он так переживает из-за меня. Из-за моей глупости. "Ты понимаешь…" — начинает он снова, голос дрожит, — "понимаешь, что если бы я хотя бы на пару минут позже вышел… если бы ты лежал там и никто бы…" — его дыхание сбивается, он делает резкий вдох — "Я даже представить боюсь. Я не… я не переживу такого, слышишь?" Он говорит всё быстрее, тревожнее, будто сам толкает себя глубже в панические мысли. И это больно. Больно слушать, как он накручивает себя сам. "Джон…" — тихо выдыхаю я, но он будто не слышит. Его плечи напряжены, спина прямая, будто он пытается держать себя в руках, но внутри всё кипит. Он говорит что-то ещё — про опасность, про то, что могло бы произойти… И эти слова цепляются друг за друга, образуя бесконечную тревожную цепочку. Его челюсть сжимается, брови чуть нахмурены. Сильный. Красивый. Такой хороший, что у меня внутри что-то переворачивается от собственной вины. "Джон…" — повторяю, чуть громче — "Прости" Он вздрагивает. "Не надо извиняться. Просто… просто не делай так. Никогда больше. Я прошу. Я… я не вынесу" Я сжимаю пальцы в слабый кулак, утыкаюсь лбом в стекло и чувствую, как вина заполняет меня до краёв. Потому что никто никогда так не смотрел на меня. Никто так не переживал. Никто не дрожал из-за меня. "Джон… ты слишком хороший для меня" Он резко выдыхает, будто эти слова попали прямо в цель. "Я такой, потому что ты мне не безразличен. Потому что ты важен мне. Потому что…" — он сжимает руль ещё сильнее — "Потому что ты — ты" И снова переводит взгляд в дорогу. А я просто смотрю на него. На его руки. На его профиль. На его тревогу. Мне надо перестать заставлять его бояться за меня. Или хотя бы… попытаться. Машина мягко замедляется, и спустя пару секунд полностью останавливается у знакомого дома. Я успеваю только облегчённо выдохнуть, как Джон уже резко, командным тоном говорит: "Сидеть. На месте. Не двигаться" У него опять этот голос — низкий, строгий, дрожащий от беспокойства. Я только киваю. Кажется, я сейчас даже дышать боюсь громко. Он выключает двигатель — щёлк ключа, тихий выдох мотора. Джон мгновенно отстёгивает ремень, выходит из машины, хлопает дверью, а потом идёт ко мне длинными, быстрыми шагами. Я только тянусь к своему ремню, как дверь уже распахивается, и я сталкиваюсь с его взглядом — тёплым, но таким встревоженным, что у меня внутри всё сжимается. Я уже почти выхожу, собираясь опереться на здоровую ногу, но Джон резко и сердито меня останавливает: "Не надо" И прежде чем я успеваю хоть слово возразить — он подхватывает меня на руки. Словно я ничего не вешу. Как будто я просто драгоценная вещь, которую он не даст уронить ни за что. "Джон, я могу сам…" "Нет, не можешь", — обрывает он — "Сегодня — нет" Он прижимает меня ближе к себе, как будто я могу раствориться, если он ослабит хватку. Его шаги быстрые, напряжённые. Я чувствую, как его дыхание делается чаще, как у него в груди гулко стучит сердце, прямо у моего уха. Двери подъезда тяжело распахиваются, он удерживает одну плечом, проходя со мной внутрь. Я стараюсь хоть немного смягчить его тревогу: "Всё не так плохо… Правда. Мне просто чуть… больно. Но я… я в порядке" Он только поворачивает ко мне голову, буквально на секунду, и его глаза вспыхивают чем-то острым. "Ты ранен. Ты прыгнул из окна. И ты думаешь, я могу к этому отнестись спокойно?" Я сжимаю губы. Он снова волнуется. И так сильно… Мы подъезжаем к лифту. Джон нажимает кнопку, меня не опуская — будто даже представить не может, что я сейчас встану на ноги. Двери вскрываются, он заходит внутрь и, прижав меня крепче, начинает говорить тихую, строгую, но заботливую тираду: "Ты больше никогда так не делаешь. Никаких окон. Никаких "это всего лишь третий этаж". Никаких рисков. Ты мне…" — он вдруг запинается, но быстро продолжает, — "Ты мне слишком дорог, чтобы я видел тебя падающим вниз из чёртового окна" Меня словно током бьет . Я отвожу взгляд. Его слова до смешного… сильные. И от этого внутри всё так тепло и больно одновременно. Лифт дёргается, двери открываются. Джон выходит, по-прежнему неся меня, идёт по коридору быстрым шагом и только тогда, остановившись у своей двери, немного ослабляет хватку, чтобы одной рукой достать ключ. Щелчок. Второй. И он мягко толкает дверь, впуская нас внутрь своей квартиры. Иногда… его опека такая тяжёлая. Но сейчас… мне так спокойно. Квартира у Джона встречает нас тишиной — чистой, спокойной. Она большая, светлая, аккуратная, но… пустоватая. Будто всё здесь существует только ради удобства, а не ради жизни. Но мне всё равно нравится. Потому что это его пространство. Джон не утруждает себя разуванием, он слишком сосредоточен на мне. Несёт прямо вглубь квартиры быстрым, уверенным шагом и лишь в гостиной наконец аккуратно усаживает меня на широкий, мягкий диван. Он опускает меня мягко, бережнее, чем хрустальную вазу, и сразу распрямляется: "Сиди. Не двигайся" И исчезает в коридоре. Через пару секунд возвращается уже с аптечкой — тяжёлой, набитой, как будто он вечно готов ко всему. Он опускается на колено передо мной, открывает коробку, но пока не трогает. Сначала — взгляд. Внимательный, напряжённый, скользящий по моей повреждённой ноге. "Нужно снять обувь", — хрипло произносит он — "Иначе я не увижу, что там" Я только киваю, и он сам аккуратно берёт мою ногу, придерживая её за пятку и щиколотку, чтобы не причинить лишней боли. Осторожно расшнуровывает ботинок, медленно стягивает его… и я едва не вскрикиваю — боль простреливает острее. Джон замирает —секунду, две, и только после этого продолжает, ещё нежнее. Когда ботинок наконец снят, он осторожно поднимает штанину, его пальцы проверяют ткани мышц, кость, мягкость отёка. Он не давит, но его прикосновения всё равно чувствительные, опытные. Он точно знает, что делает. Между его бровями появляется глубокая складка. "Достаточно плохо", — выдыхает он мрачным голосом, — "Сильно. Ты не просто подвернул. Вероятно, растяжение, может частичный надрыв связок… отёк уже пошёл. Если бы мы сильно тянули до завтра — тебе было бы в разы больнее" Он переводит взгляд на меня — прямой, тревожный, но твёрдый. "Я смогу помочь" Он снова касается моей ноги — пальцы прохладные, уверенные, и я чувствую, что он старается почти… не дышать, чтобы не причинить мне лишней боли. "Мы сейчас сделаем компресс", — бормочет он тихо, почти себе под нос — "Обезболивающее… потом тугая повязка. Я присмотрю. Я тебя не оставлю" Он резко поднимает взгляд. "Понял? Не оставлю" И я не могу не улыбнуться даже через боль. Я чувствую каждое его движение как будто в десятикратном увеличении, но он действует уверенно, спокойно, будто уже сто раз делал это. Мне страшно и больно, но когда он рядом, всегда хочется верить, что всё будет хорошо. Он мягко поднимает мою ногу и устраивает её себе на колене так, чтобы не дергать щиколотку. Пальцы Джона не торопятся: первое, что он делает — просто смотрит. Я пытаюсь подышать, сосчитать до трёх и до трёх, и его голос делает это возможным. Он поглаживает мою щёку, потом берёт в руки пакет — в нём лед, завернутый в тонкую ткань. Холод приливает к коже через, и сначала резанёт, а потом как будто бы немного "отключает" острую ноту боли. Он прижимает лёд аккуратно, не давя, удерживает минуту-две, пока я не перестану визжать на каждом вдохе. Затем берёт бинт — не тугую повязку с наскоком, а аккуратную, ровную ленту, и начинает обвивать лодыжку. Он обвивает снизу вверх, слегка перекрывая витки, не стягивая. Он делает это так медленно, будто закручивает ленточку на подарок. "Скажи, если боль станет колоться или пальцы онемеют", — просит он спокойным голосом — "Я буду проверять циркуляцию, чтобы не передавить. Всё должно быть туго, не больно" Он Я содрогаюсь, чуть трясу ногой, показывая, что могу шевелить пальцами, и он улыбается, усмешка его мягкая, взволнованная. Джон поджимает пару свёрнутых полотенец, подкладывает их под ногу. Он фиксирует положение подушек, поправляет бинт. "Я дам тебе таблетку обезболивающую.Только если ты согласен" Конечно. Я ведь доверяю ему больше, чем себе. Он берёт из аптечки без лишнего шума то, что нужно, и даёт мне — не командует, не настаивает, а предлагает, как врач, который уважает страх пациента. Пока таблетка начинает действовать, он кладёт руку на мою щиколотку и держит её спокойно. Его ладонь тёплая, сильная, такая надёжная, что сама её тяжесть кажется лекарством. "Если завтра будет хуже — поедем в травмпункт. Мне важнее, чтобы ты был в безопасности, даже если ты боишься людей" Его слова мягко упаковывают весь мой страх. Я пыхчу, но уже не от каждого шороха: боль притупляется, лед и повязка сделали своё. "Хорошо?" — спрашивает он наконец, тихо, ждёт ответа. "Хорошо. С тобой… лучше" "Ты хоть позавтракал сегодня?" Вот он, момент, которого я боялся больше всего. Я опускаю глаза. Ну… нет. Не позавтракал. Джон на секунду замирает, а затем медленно, очень медленно переводит взгляд на меня. Его брови сдвигаются. Ох… всё. Началось. "Скажи ещё раз", — его голос становится подозрительно спокойным. Слишком спокойным. Тем самым спокойным, перед которым лучше бежать. "…Нет", — пискливо признаюсь я. И мгновенно вижу, как Джон вскипает. Он всегда волнуется так, что всю ярость держит внутри, а наружу выходит только плотный ворчливый поток. "2x2, ну сколько можно… Ты опять пропустил? Вот прям серьёзно?? Ты не человек, да, но это не значит, что тебе можно жить на одном чистом энтузиазме и страданиях! Ты же знаешь, что питание нам помогает, что оно укрепляет тело, мышцы, выносливость… Ты хочешь весить пятнадцать килограмм и ломаться пополам от любого прыжка из окна?!" "Джон…" — пытаюсь вставить хоть слово, но бесполезно. "Нет, нет, нет. Я понимаю, что тебе “не нужно”. Но ты же не робот, тебе это помогает! Тебя же ветром унесёт, если я отвернусь! А ещё ты удивляешься, почему у тебя ноги ломаются, когда ты прыгаешь с 3 этажа! Да ты же невесомый, как бумажный пакет!" Я краснею. Мне стыдно. Но… и тепло. Потому что он ругает не злобно, как всегда просто мило ворчит. "Джо-о-он…" — тихонько тяну я, даже улыбаюсь немного — "Ну я не думал…" "Вот!" — резко указывает на меня пальцем, — "Ты никогда не думаешь, когда дело доходит до еды!" Он тяжело выдыхает, обхватывает лицо рукой. "Ладно. Всё. Хватит. Ты сидишь. Ты не двигаешься. Ты не ходишь. Ты не прыгаешь. Ты не споришь. Я — готовлю. Ты — ешь. Точка" У него появляется та суровая, но безумно нежная нотка командирского тона, перед которой я сдаюсь мгновенно. "Хорошо…" — тихо отвечаю я. Потому что сопротивляться бесполезно, да и… приятно. Джон подходит, наклоняется ко мне, касается моей щеки ладонью и тихо говорит: "Ты у меня маленький… Если к ниточке не примотаю, как воздушный шарик полетишь. Я за тебя волнуюсь. Если ты сам не будешь заботиться о себе — буду я. Понял?" Я киваю. И он, наконец немного расслабляется, целует меня в лоб, и идёт на кухню, что-то бормоча себе под нос. А я смотрю ему вслед… И откуда-то из глубины меня вырастает тёплое чувство: Быть с ним — значит быть в безопасности. Из кухни раздаётся знакомый металлический звук: кастрюля, крышка, ложка, шкафчик. Джон всегда шумит, когда готовит. Я улыбаюсь сам себе. Наверное, выгляжу глупо, но… Это ведь так мило... Он всегда готовит для меня. Отдельно. Не "что есть", не "разберёмся" — он каждый раз делает мне еду, которая подходит именно мне. Джон мог бы готовить одинаковое блюдо на обоих, ему ведь плевать на вкус, он ест исключительно "что бы масса шла". Я это так называю, хотя сам толком не понимаю почти ничего в этой теме. Знаю только: большие парни едят много. Очень много. И Джон не исключение. Он ест не потому что хочет — а потому что надо. Белки, углеводы, что-то ещё… мне его рацион казался скучным до дрожи. Но он никогда, ни разу! — даже не подумал накормить меня тем же. Он всегда готовит мне что-то лёгкое, вкусное, маленькими порциями, как знает, что мне нравится. Я даже… немножко уверен, что если бы я внезапно сказал, что хочу лапшичку, он бы встал среди ночи и пошёл её варить. С кухни слышится его голос — он тихо бормочет себе что-то под нос. У меня сердце теплеет. Приятно так… Сладко. Джон всегда напоминает: Если я вдруг не смогу есть сам — он возьмёт ложку. И да, я уверен, что покормил бы. Усадил бы меня на колени, придерживал ладонью за шею и терпеливо кормил, пока я не съел всё, что надо. От этой мысли я даже краснею. Глупо, но… приятно. Слышно, как он вздыхает, ставит тарелку на стол, потом ещё одну. Делать всё равно нечего, и я просто позволяю глазам скользить по комнате. Всё идеально, как всегда. Прямые линии, ровные поверхности, ни пылинки, ни лишней коробочки. У Джона всегда так, я уже привык, и всё равно каждый раз поражаюсь, будто впервые. Может, потому что я сам… ну, не очень-то умею создавать уют. Он у него получается сам собой. Дверь спальни приоткрыта. Я знаю, что это не специально — Джон иногда забывает её закрыть, когда спешит. На его идеально ровной, как отполированной, кровати лежит что-то маленькое и мягкое. Моя игрушка. Точнее, игрушка меня. Голова лежит ровно на краю подушки, тельце аккуратно укрыто одеялом до подбородка, будто… будто он меня так бережёт даже в виде плюшевой копии. Меня накрывает теплом, как будто воздух стал плотнее. Я помню, как делал её. Прятал швы, чтобы не торчали, подбирал цвета… нервничал ужасно. Думал, что Джон просто поставит где-нибудь в шкаф, как сувенир, может, разок улыбнётся и всё. Но он… он положил её спать. Укрывает. Бережёт. Как будто у этой игрушки есть значение гораздо большее, чем я сам себе позволял думать. И это ещё не всё. Стоит мне только вспомнить… то самое перо. Моё. Последнее, оставшееся со времён, когда крылья были не мечтой, а частью меня. Когда я отдал его Джону… я думал, что это глупость. Что он сочтёт жест странным. Что выбросит. Или спрячет так глубоко, чтобы никто не нашёл. Но он сделал из него подвеску. Серебряную. Красивую. Я видел, как он гладит её большим пальцем, когда нервничает. Видел, как вешает на шею, иногда под рубашку, иногда поверх, не скрывая. Он носит её так осторожно, будто это что-то хрупкое… будто это что-то важное. Боже. Мне иногда кажется, что сердце у меня нет, а потом — оно вдруг появляется. Вот так. Я люблю его. Так сильно, что иногда даже больно. Но говорить… нет, нельзя. Он же… он же просто заботится. Он такой сильный, добрый, внимательный. Он бы так относился к любому другу, правда? Правда… Я опускаю взгляд, прижимаю пальцы к губам, пытаясь унять лёгкую дрожь. Интересно… Джон знает, что от одного взгляда на всё это я готов расплавиться? Или он правда делает всё это просто так… не замечая, как рушит меня изнутри? Господи, как же я его люблю. Джон появляется в дверях бесшумно, я вздрагиваю, будто пойман на месте преступления. И вот — его типичная деловитость. Он подходит к низкому столику в гостиной, берётся за край одной рукой и легко подвинул ближе к дивану. "Нога пусть отдыхает", — бурчит он себе под нос, — "никуда тебя тащить не буду" И уходит обратно на кухню. Через секунду слышится тихий стук посуды, хлопанье дверцы шкафа, что-то металлическое звенит. Джон возвращается уже нагруженный: в одной руке глубокая тарелка с ароматным первым, другое блюдо аккуратно поставлено сверху, балансируя; в другой — поднос, на котором две чашки чая и маленькая стеклянная конфетница. Он ставит всё на стол, присматривается к тому, как я сижу, сдвигает столик ещё на пару сантиметров ближе, чтобы я мог тянуться без боли. "Всё. Ешь" Я смотрю на порцию и тихо мямлю: "Я… наверное всё не смогу…" Джон на секунду замер, медленно повернул голову, посмотрел на меня тем самым взглядом — строгим, тяжёлым, но при этом тёплым. "Мы уже разговаривали по этому поводу", — говорит он абсолютно уверенно, без тени сомнения — "Ты начинаешь кушать" Он складывает руки на груди, нависает надо мной. "Или мне напомнить, что бывает иначе?" — его бровь чуть поднимается. Сразу вспоминается, как однажды он меня покормил сам, с ложки. Без единого шанса отказаться. И как я потом ещё полдня не мог его глаза выдержать. Горячо становится под кожей. "Н-нет…" — выдыхаю я, беря вилку — "Я… я поем" Джон удовлетворённо кивает, садится рядом, пододвигает свою тарелку поближе. "Вот и умница" Я опускаю взгляд и начинаю есть. Когда я начинаю есть, Джон заметно смягчается — плечи опускаются, взгляд становится мягче и теплее, будто ему наконец разрешили дышать. Он тоже берёт свою вилку, пробует еду и удовлетворённо хмыкает. Мы начинаем легонечко болтать. Спокойно, легко, как будто ничего ужасного сегодня не происходило. Я рассказываю, как долго искал его по всем корпусам, а он смеётся. И вот я, сам не понимая зачем, вдруг спрашиваю: "Слушай… а почему ты не рассказал, что обо мне какие-то слухи ходят?" Джон застывает. Вилка на полпути к рту. Плечи снова напрягаются. "Какие... слухи?" Он смотрит так, будто я только что бросил в его душу камень. "Откуда ты…Откуда ты знаешь?" Я опускаю глаза в тарелку. "Я был у Думбрингера" И вот тут Джон не просто "не в восторге". Лицо дергается, будто он хочет выругаться, но сдерживается. "Он тебе расказал, да?" "Я…" — он проводит рукой по волосам, вздыхает, — "Я не хотел… тебя этим нагружать. Понимаешь? Ты и так боишься людей. Ты и так переживаешь. Я не хотел давить на тебя чем-то таким" Он снова смотрит мне в глаза, и в них столько тревоги, будто сейчас сломается. "Я хотел… сохранить это подальше от тебя. Чтобы ты не думал лишнего. Чтобы тебе было легче" Он виновато отводит взгляд. "Я не хотел, чтобы ты расстроился" Джон долго молчит. Его пальцы стискивают край тарелки. Потом он глубоко вздыхает и смотрит на меня, уже без попытки скрыть свою вину. Он медленно тянется ко мне рукой, будто боится дотронуться, но всё же кладёт ладонь мне на колено — аккуратно, мягко, чтобы не причинить боли. "Бан — это…" — он проглатывает слово, будто оно горькое — "Это страшно. Даже для нас. Даже для меня. И тем более для тебя. Я хотел тебя от этого защитить, понимаешь? Ты… не должен был волноваться" Он наклоняется ближе, его глаза светятся тревогой, и какой-то защитной яростью, направленной не на меня, а на весь мир вокруг. "И я не жалею, что Думбрингер узнал", — продолжает он уже увереннее — "Он мужик толковый. Умный. Он умеет помогать, когда это действительно нужно. Он не даст этим слухам разрастись дальше" Он выдыхает, кладёт вторую руку на мою — как будто держит меня, чтобы я не растворился. "Скажи честно… тебе страшно?" — его голос смягчается, становится почти шёлковым. — "Эти разговоры… они тебя напугали?" Я не успеваю ответить — он торопится, будто боится услышать правду: "Всё будет хорошо. Я с тобой, слышишь?" — его большой палец проводит по моей коже,— "Я не дам тебе пропасть. Я не дам тебе… исчезнуть" Он смотрит в мои глаза так внимательно, так серьёзно. "Я рядом. И буду рядом. Пока ты сам меня не выгонишь" Он пытается улыбнуться — получается чуть криво, но от всей души. Я жую дальше — тихо, медленно, стараясь не смотреть Джону в глаза слишком долго, чтобы он снова не начал волноваться. Горячая еда приятно согревает изнутри, и мне становится как-то спокойнее… уютно. Я пару раз моргаю, проглатываю очередной кусочек и говорю, уже заметно мягче: "Да ладно… наверное, ничего страшного не случится…" — я пожимаю плечами, стараясь выглядеть уверенным. — Я ведь правда ничего не сделал... " Я выдыхаю и чуть наклоняюсь вперёд: "Мама узнает — точно не поверит. БрайтАйс же знает, что я на такое не способен. Она ведь всегда всё видит" Я поднимаю взгляд на Джона и улыбаюсь ему — чуть виновато, но тепло. "Так что… всё нормально будет. И не переживай так, пожалуйста" Я протягиваю ему руку, дотрагиваюсь до его локтя, чтобы он чуть-чуть расслабился. "И я никуда от тебя не убегу… пока", — я специально добавляю это "пока", дразня его легонько. Взгляд у него чуть теплеет, а уголок губ поднимается. "Пока, да?" — он хмыкает — "Ну… хорошо. Но знать бы тебе", — он наклоняется ближе, — "Я тебя всё равно никуда не отпущу" Он говорит это так мягко, что у меня в груди что-то приятно сжимается. Он возвращается к своей тарелке, но все равно раз в пару секунд кидает на меня взгляд. Ну и дурак же я, что так боялся… рядом с ним всегда спокойно. "Кстати… Джейн уже успела мне нажаловаться" "А?.. Когда?.." Он широко разводит руками, изображая возмущение, и тонко-тонко повышает голос — настолько пискляво, что я давлю смех едой: "Джо-о-он! Ты представляешь?! Этот твой 1х4 прям при мне! Прям при мне в окно вылетел! В окно, Джон! Я думала, он себе шею сломает, я ж потом свидетелем буду, понимаешь?!" У него получается слишком похоже. Настолько, что я чуть не давлюсь. "Да это… это была вынужденная мера, вообще-то. Там же—" Я не успеваю договорить — Джон резко тянется вперёд и пальцами сжимает мои щёки. Сильно, но так, что чувствуется — балуется, а не ругает. "Ты мне тут "бу-бу" не начинай", — протягивает он, глядя в меня своими тёплыми, слишком внимательными глазами, — "Вынужденная мера у него… окно, значит, самый подходящий вариант, да?" Я пытаюсь сказать что-то в стиле: "Ну да!!", но выходит только нечленораздельное мычание. Джон смеётся — тихо, низко, так тепло, что щёки у меня начинают жечь уже не от его рук. Он отпускает. Я растираю лицо ладонями, бурчу: "Ну а куда было деваться-то…" "К двери, например," — он тут же парирует, — "Ты слышал о них? Большие такие штуки, ну, по сравнению с тобой. Открываются ручкой" Он снова садится ровнее, пододвигает свою тарелку, но взгляд остаётся на мне. Такой… цепкий, заботливый. Слишком. И от этого у меня внутри становится мягко. Тепло. Как будто всё это — и окно, и паника, и стресс, уже где-то далеко. Он ещё раз хмыкает: "Я же говорил: с тобой и пяти минут без приключений не бывает"