Молчи и держи спину ровно.

Уже пятая сигарета подряд жжёт пальцы, но мне плевать, я затягиваюсь так резко, словно пытаюсь продырявить лёгкие изнутри. Горький дым повисает в воздухе, расползаясь по кухне, и Джейн, сидящая напротив, лишь морщится, но ничего не говорит. Я провожу ладонью по виску — снова гул. Как будто кто-то стучит изнутри черепа. И память… опять какие-то дыры. Раздражает. Пугает. Злит до дрожи. "Ты опять весь бледный стал," — говорит Джейн тихо, перемешивая ложкой чай в моей кружке, словно её спокойствие должно хоть как-то уравновесить мой хаос— "Хватит уже себя накручивать, ладно? Это просто… слухи" Слухи. Я хрипло усмехаюсь. Дым выходит рывком, распадаясь передо мной тусклым облаком. "Слухи, говоришь" Да если бы. Эти идиоты распускают такую ересь, что у меня мозг сворачивается. Он пугает людей. Он хакер. Он опасный. Опасный? 1x4? Мальчишка, который смущается, когда ему хвалят хвостик? Который тихо благодарит за чай, будто делает что-то неправильное? Ложь такая примитивная, нелепая, что даже не вызывает злости, только глухое отвращение. И всё же от того, насколько агрессивно она распространяется, по спине неприятно холодит. "Джон…" — Джейн кладёт ладонь мне на руку — "Ты же умный. Ты сам сказал — на него это не похоже. Значит, и верить нечему" "Я не верю," — грубо говорю я, но почти сразу смягчаюсь — "Не в этом дело. Просто… я бы заметил. Любой, кто может хоть чуть-чуть думать, заметил бы. Он… он не такой. Это очевидно" Но гул в голове усиливается, словно пытаясь перекричать мои мысли. Словно кто-то стёр что-то важное, а я даже не понимаю что именно. Боль вгрызается в череп, и я машинально щурюсь, вглядываясь в стол, будто на древесине может оказаться ответ. "У тебя опять мигрень?".— тихо спрашивает Джейн. "Это… что-то другое," — выдыхаю я и снова тянусь к сигарете. Она уже догорела — я тушу её в переполненной пепельнице, достаю новую. Руки слегка дрожат. Я сам себя не узнаю — нервный, раздражённый, будто мир вокруг стал на полтона грязнее, а воздух тяжелее. "Послушай," — продолжает Джейн уже увереннее, — "ты заботишься о нём. Это сразу видно. Я его видела всего пару раз, но он… милаш просто. И добрый. Ты же понимаешь это лучше всех. Люди болтают, потому что… не знаю, так проще. Они же не знают его, вот и придумывают" Я зажимаю зажигалку, подношу пламя… и останавливаюсь. Пламя дрожит, как и мои мысли. "Дело даже не только в слухах," — признаю я — "Что-то… не складывается. В голове. Как будто куски выпали. А я не знаю какие" Джейн чуть наклоняется вперёд — обеспокоенность в глазах совсем не притворная. "Джон… ты меня пугаешь" Я откидываюсь на стул, сжав виски пальцами: "Я сам себя пугаю" На секунду повисает тишина. Я ловлю себя на том, что думаю лишь об одном: Как он там? Один. Испугался ли этих слухов? Сидит ли сейчас, обнимая колени, как он делает, когда тревожится? Знает ли о них? Я надеюсь нет. И сердце болезненно сжимается. Джейн смотрит на меня мягко, но внимательно: "Ты его очень защищаешь" "Потому что он…" — я замолкаю. Слова не проходят. В груди всё наоборот — слишком много. Она улыбается уголками губ. "Хороший, да?" Я молча киваю. Да. Он хороший. А мир вокруг нет. И если этот мир лезет к нему грязными руками… Мне плевать, насколько болит голова и насколько сильно дрожат руки — я не позволю им добраться. Джейн тяжело вздыхает, сцепив пальцы вокруг своей кружки. "Люди," — произносит она тоном, в котором одновременно усталость и презрение, — "верят в любой пиздёж, если он звучит хоть немного драматично. Это же… ну, ты знаешь. Наш мир любит сказки. Особенно страшные" Она пожимает плечами. "Даже непонятно, кто вообще это придумал. И зачем. Но ты ведь знаешь что это все ложь" Я выдыхаю сквозь зубы. Джейн права. Конечно же права. Но знание не всегда лекарство. Я делаю очередную затяжку, медленнее, чем обычно. Видимо, я всё ещё пытаюсь выглядеть спокойным, собранным, хоть как-то похожим на себя прежнего. И у меня… получается. Внешне. Внутри всё равно что-то идёт по швам. "Я знаю," — наконец говорю я, заставляя голос звучать ровно, академически спокойно — "Просто… разочаровывает. Видеть, насколько легко люди подхватывают чушь без единого основания" Джейн кивает, не перебивая. Она отлично чувствует, когда мне нужно выговориться. "И вообще," — добавляю я, уже более сухо, — "в эти слухи может поверить только тот, кто не видел его ни разу в жизни. Он же…" Я замолкаю, подбирая слово. "Он добрый. Нормальный. Если бы в нём было хоть что-то опасное, я бы заметил" Голова снова будто проваливается в вязкий гул. Я щурюсь, морщу лоб, и, наконец, снимаю очки. Я потираю глаза пальцами, надавливая на ноющие уголки. "Снова?" — тихо спрашивает Джейн. "Ага," — выдыхаю — "Глаза режет. И голова как… как мокрой ватой забита" "Ты много думаешь," — немедленно заключает она. "Я много знаю. А значит, думаю я объективно нормально," — отвечаю автоматически. Но голос уже мягче. Спокойнее. Сигарета в моей руке продолжает тлеть. Джейн бросает взгляд. Не упрекающий, а скорее понимающий, как на что-то ожидаемое. Она сама курящая. Я правда благодарен за то, что она не читает морали, не машет руками, не открывает окна. Она просто сидит рядом. И этого достаточно, чтобы мои нервы хоть немного перестали дрожать. "Джон," — тихо говорит она, — "тебе надо отдохнуть. И перестать всё держать внутри" "Я не держу," — отвечаю я, снова надевая очки. — "Я… анализирую" Она фыркает. "Анализируешь ты, конечно, как бог. Но ты же живой человек, не машина" Я криво улыбаюсь. Головная боль отступает едва-едва. И я снова затягиваюсь, только чтобы занять руки, дать себе ощущение контроля. Джейн подтягивает ноги под себя, прислоняется плечом к спинке стула. "Всё уладится," — говорит она мягко — "Вот увидишь" Она наклоняется вперёд и чуть сжимает мою руку. "Тебе просто нужно перестать верить в худшее" Я молчу несколько секунд. А затем тихо, ровно произношу: "Я не верю в худшее. Я боюсь неизвестного. И от этого признания внутри что-то щёлкает. Джейн просто кивает. Она отпивает свой чай, кривится — остыл, и ставит кружку обратно, глядя на меня. В её глазах появляется тот самый упрямый огонёк, который я узнаю быстрее любых слов. "Джон…" — Джейн кладёт ладонь мне на руку. "Ты же у нас умный. Даже слишком умный. Ты, блин, четырёхглазый" Я криво усмехаюсь, но это больше нервный тик, чем улыбка. "Так что расслабься хоть на секунду. Мы найдём того, кто пустил эту мерзость. И когда найдём…" Она сжимает кулак, делая комично грозный вид. "Разрешаю тебе пойти в рукопашную. Лично" Я хмыкаю и только тогда замечаю: напряжение в груди ослабло. Самую малость. Но всё же. "Мы же не будем сидеть сложа руки," — говорит она, — "Это не в нашем стиле, верно?" Я вздыхаю, вяло стряхивая пепел в пепельницу. "Не знаю, Джейн… просто…" "Просто ничего," — перебивает она, и голос у неё становится неожиданно твёрдым — "Мы пойдём к Билдермену и всё проясним" У меня в животе что-то неприятно сжимается. Имя звучит, как холодный металлический щелчок. Джейн тоже слегка дёрнулась, совсем еле заметно, но я-то её знаю. Она так же, как и я, чувствует под кожей старый знакомый дискомфорт, привычное стягивание в груди, когда речь заходит об отце. "Джейн…" — начинаю я, намереваясь возразить, но она уже машет рукой. "Не начинай. Да, он строгий. Да, он… ну, ты знаешь" Она отводит глаза на секунду, и в её голосе появляется глухая нота. "Но если кто-то распространяет такой бред про парня, который тебе дорог… мы не будем делать вид, что это нормально" Слово дорог обжигает. Я кашляю и делаю затяжку, хотя табак уже почти прогорел. "Кроме того," — добавляет она, снова глядя на меня с лёгкой, лукавой улыбкой, — "я уже сообщила обо всём Думбрингеру" Я поднимаю взгляд. "Ты… сообщила?" "Ну да," — пожимает плечами, как будто это мелочь — "Он мужик умный. Холодный башкой, но умный. И он обещал разобраться. Ты же знаешь, он хорошо ко мне относится" Она упёртый ребёнок. Моя младшая сестра. И иногда я забываю, что она умеет действовать быстрее меня. Я выдыхаю, медленно, сознательно расслабляя плечи. "Ты серьёзно?" — спрашиваю уже мягче — "Ты всё это проделала за утро?" "Ага," — самодовольно кивает она и отпивает чай, будто он снова стал горячим. "Потому что ты бы сидел, думал, анализировал, перебирал варианты… Пока у тебя башка бы совсем не лопнула" Она поднимается и легко толкает меня плечом. "А я беру и делаю. Какая польза от двух умников, если никто из них не двигается?" Я смеюсь — тихо, приглушённо, но искренне. Голова всё ещё ноет, но уже как будто не давит изнутри. "Спасибо, Джейн" "Не надо тут сентиментальностей," — фыркает она, хотя улыбается — "Это моя работа — вытаскивать тебя из твоих размышлений, когда они начинают жрать тебя изнутри" Она ловким движением забирает из моей руки почти догоревшую сигарету и тушит в пепельнице. "Всё будет нормально, Джон" Она смотрит на меня мягко, внимательно. "Мы разберёмся" Джейн, как только почувствовала, что напряжение слегка спало, сразу перешла в наступление — по-женски хитро, мягко, но абсолютно безжалостно. Она подалась вперёд, опёрлась локтями о стол и прищурилась так, будто собиралась выведать государственный секрет: "Слуууушай… братец ты мой…" Я уже понял по тону, что ничем хорошим это не закончится. "Раз уж тема у нас всё равно о 1x1x1x1," — продолжила она, растягивая слова, — "расскажи-ка мне… как у вас там взаимоотношения?" Я покосился на неё. "Джейн…" "Да-да, знаю этот твой взгляд," — она отмахнулась — "Вываливай давай!" Она вдруг подалась ещё ближе, сияя как солнце: "Он тебе нравится, да? А? Колись" Я на секунду потерял способность дышать. Щёки предательски загорелись. "Джейн…" — повторил я, но голос уже не был строгим. Скорее… уставшим и смущённым — "Это… не тема для…" "Для кого??" — она расплылась в довольной улыбке — "Для твоей младшей сестры, которая тебя лучше всех знает?" Я отвёл глаза, уперевшись ладонью в висок. Лгать ей невозможно. Я никогда этого не делал. Ложь. Один раз было. Но... Ладно. Я медленно втянул воздух, выдохнул и наконец произнёс: "Да… нравится" Мои пальцы сжались на столешнице. "Я влюбился. Довольно сильно" Джейн замерла, а затем… Расплылась в самой широкой, самой довольной, самой сестринской улыбке, какую только можно представить. "Дааа ладно!" — воскликнула она —" Я так и знала! С того самого дня, как ты впервые его описал! Ты же говорил о нём как о чём-то…" — она делает неопределённый жест руками, — "нежном, ценном… А у тебя так голос меняется только когда…" "Джейн, пожалуйста…" — я закрыл лицо рукой. "…когда ты очень доволен," — безжалостно закончила она, хихикнув. Я покачал головой, но улыбка всё же прорвалась. Её реакция… чувствовалась как что-то невероятно тёплое, домашнее. Как будто часть тяжести, давившей на грудь весь вечер, растворилась в воздухе. "Я никому, кроме тебя, не говорил," — тихо признался я. Джейн смягчилась. В её взгляде мелькнула настоящая нежность. "И правильно, что только мне рассказал", — сказала она, коснувшись моей руки — "Я же твоя семья, дурашка. И если ты влюбился… я только рада за тебя. Особенно если он такой хороший, каким ты его описываешь" Я опустил глаза. "Он… правда хороший" "Тогда держись за него", — произнесла она серьёзно. "И не позволяй всяким идиотским слухам портить его репутацию" Я кивнул. Я облокотился локтем на стол, прижал пальцами переносицу, голова всё ещё ныла, как будто кто-то тихо и упорно стучал изнутри черепа. Но стоило мне увидеть, как Джейн недовольно скривилась, стало легче. По-домашнему. "Я же твоя сестра, поэтому ты должен докладывать мне все что можно и что нельзя" "Поэтому ты и спрашиваешь?" — я затянулся, чувствуя, как дым немного упорядочивает мысли — "Или потому что любопытство — твоя вечная слабость?" Она усмехается, толкает меня ногой под столом не сильно, но с характером. "И то, и другое. Я же сестра," — протягивает она, — "Мне положено" "Ну, раз тебе положено,"— я лениво пожимаю плечами, — "Тогда и мне положено спрашивать в ответ. Как там твоя подружка? Как у вас дела?" "Неправда! Не положено!" — возмущается она, но уже улыбается — "Ты старший, ты должен быть выше таких мелочей!" "Ага, обязательно," — я ровно кладу сигарету в пепельницу — "Старший — значит имею право быть мелочным профессионально" Она закатывает глаза, но уголок губ всё равно дёргается. Повисает короткая пауза. Я слегка наклоняюсь вперёд, поднимаю бровь: "Ну? Ты собираешься мне сказать, или мне начать делать вот так?" И я демонстративно меняю голос на её писклявый фальцет: "Ой, Джооон, ну ты поймиии, всё сложнооо, я не обязана рас-ска-зааать~” Джейн мгновенно краснеет. "БЛЯТЬ, ПРЕКРАТИ!" — она шипит, оглядываясь по сторонам — "Ты мерзкий! Ненавижу!" "А голос у тебя именно такой," — невозмутимо добавляю я. Она откидывается на спинку стула, поджимает губы, потом всё же сдаётся и тяжело вздыхает: "Ладно… ладно" Пальцами поправляет прядь волос, будто ищет куда деть лишнее волнение. "Все хорошо с ней", — сдалась она наконец, откинувшись на спинку стула — "У нас всё нормально. Я занята, счастлива и вообще… Всё стабильно. Но тебе это и так известно" "Я не знал, что вы всё ещё вместе," — спокойно заметил я — "Ты же говорила, что у неё какие-то "проблемы с доверием" " Джейн скривилась сильнее. "Да говорила, и что?" — она махнула рукой — "Мы всё решили, потихоньку. Мы же не бросаем друг друга из-за пары ссор. Ты вот тоже не взял и не сбежал от своего… возлюбленного" Я кашлянул, отводя взгляд. Она же, довольная, продолжила: "Моя личная жизнь нормальная. Не идеальная, но нормальная", — Она ткнула в меня пальцем — "Вот у тебя всё впервые так серьёзно, и я обязана спрашивать. И... Я очень надеюсь, что у тебя с твоим 1x4 будет не хуже" Я отвёл глаза. Слова легли странным грузом — и тёплым, и тяжёлым одновременно. "Спасибо, Джейн", — тихо сказал я — "Правда" Она протянула руку, слегка сжала мою ладонь. "Мы справимся. И со слухами. И с Билдерменом. И с твоей любовью. Всё будет" ....... Я просыпаюсь не сразу, сначала только чувствую, что кто-то гладит меня по голове. Очень аккуратно, чтобы я не испугался. Пальцы тёплые… это точно папа. Он так трогает, что у меня сразу внутри всё становится мягким. "Ну-ка… а кто это тут у нас?" Я моргаю, но глаза ещё липнут от сна. И всё вокруг немного плывёт — так у меня всегда бывает по утрам, когда очки не на мне. Мир становится как будто под водой. Я щурюсь, пытаясь разглядеть папино лицо, свет за его спиной, Джейн. Папа сразу замечает моё щуренье. Он всегда замечает. Он на мгновение тянется рукой назад, на прикроватную тумбочку, даже не отрывая от меня взгляд, и берёт мои очки — маленькие, круглые, детские. Он надевает их мне двумя пальцами. "Вот так. Мой котик лучше видит, когда у него всё на месте" Мир сразу становится ровнее, чётче. Я вижу, как он улыбается. Папа наклоняется ближе и улыбается: "Опа! Первый котик попался!" Я что-то пищу и мычу, потому что ещё не до конца проснулся. Джейн рядом шевелится, ворчит и тоже открывает глаза. Папа касается моего носа пальцем. "Нос холодный… отлично" Потом щёки. "Щечки тёплые… замечательно" Потом волосы трогает. Они у меня светлые и торчат в разные стороны. "А шерстка пушистая," — говорит он серьёзно — "Здоровый котёнок" У меня внутри сразу загорается маленькая лампочка. От его слов всегда загорается. Рядом садится Джейн, зевает и трёт глаза кулачком. "Пап," — она спрашивает сонно — "Зачем ты нас каждый день проверяешь...?" Эрик делает такую рожицу, будто он очень важный доктор: "Потому что мои котики должны быть здоровыми и красивыми" "Мы здоровые и красивые," — уверенно отвечает Джейн — "Не надо проверять" Папа тихонько смеётся. Я люблю, когда он так смеётся, он сам как котик. "Ну тогда я должен убедиться, что никто не подменил моих котиков ночью," — говорит он — "Мало ли. Вдруг тут вместо Джонни какой-то… хм… другой котик" Я немедленно хватаю его за рукав. "Я не другой!" — обижаюсь — "Я… я…" "Настоящий котик", — подсказывает он — "Мой" Я киваю. Папа касается моего лба. Потом лба Джейн. Проверяет, как будто мы маленькие батарейки, и надо узнать, заряжены ли мы. "Всё. Температуры нет. Животики, надеюсь, не болят?" "Болят", — признаюсь. Папа смеётся опять, тихо-тихо. "Тогда прекрасно," — говорит он, — "Завтрак уже готов. Вы у меня всегда просыпаетесь голодные, как тигрята" Он помогает мне выбраться из одеяла, берёт под руки, сажает на ноги к себе. Я прижимаюсь щекой к его плечу, потому что оно тёплое. Джейн тоже подходит ближе и толкает меня плечом: "Джон, не занимай папу один!" "Я не занимаю," — бурчу — "Я поделюсь…" Папа обнимает нас обоих разом — одной рукой меня, второй Джейн. Мы легко помещаемся. Мы маленькие. И мир тоже маленький, и в нём нет ничего страшного. "Всё, мои котики," — окончательно решает он — "Проверка пройдена" Он целует каждого в макушку. "Можно идти чистить зубки, а потом кушать" Папа встаёт, ставит нас обоих на пол, аккуратно, будто мы какие-то стеклянные фигурки, но я знаю: он просто так нас любит. "Идите чистить зубки, котики," — говорит он, тихо-тихо, — "Только, пожалуйста, потише… папа Билдер очень устал. Пусть поспит" Мы киваем так серьёзно, как только могут кивать два маленьких котёнка. Папа гладит нас по голове напоследок и улыбается: "На кухне уже стоят блинчики. Тёплые. После чистки зубов можете начинать кушать. Я…" — он чуть наклоняет голову, — "Пойду к Билдеру. Он сегодня плохо спит, да и нужно его разбудить и накормить..." Он уходит, дверь закрывается очень мягко, и в доме становится тихо-тихо. Только наши маленькие шаги стучат по полу, как два лёгких барабанчика. Мы идём в ванну, и по дороге я потираю глаза кулачками — утро ещё цепляется за меня, как липкая паутинка, не хочет отпускать. Но стоит щёлкнуть свет в ванной и всё чуть-чуть бодрее. Я тянусь к своей зубной щётке, она синяя, маленькая, с миленьким динозавром. Джейн берёт свою: розовую, с сердечком. Она зевает так широко, будто проглотить зеркало собирается. "Слушай, Джон…" — она опирается на раковину локтями — "А может… не будем чистить зубы?" Я поднимаю на неё глаза. "Ну..."— продолжает она, прищурившись хитро — "Всё равно ведь никто не узнает" Я сразу морщусь. "Джеееейн…" — протягиваю я, — "Микробы же!" "Какие микробы? — фыркает она —"Их же не видно!" Я поднимаю щётку и серьёзно заявляю: "Они… маленькие! Но злые! Они очень злые и если их не убирать они скушают твои зубки! И потом будет больно! И… и… и папа расстроится!" Джейн закатывает глаза, но в них вспыхивает маленькая смешинка. "Джон, ты странный," — говорит она. "Я правильный," — поправляю я с очень важным видом. Она вздыхает, как взрослая: "Ладно… давай чистить" И мы вместе становимся на подставку: мне чуть-чуть неудобно, потому что я люблю стоять справа, а она тоже хочет справа, и мы пихаемся плечами, как два цыплёнка, которые делят одно гнездо. Пена сладкая, как клубничные конфеты. Мы чистим аккуратно, не балуемся, ведь папа просил потише. Джейн сопит, а сосредоточен, как будто выполняю важную операцию. Мы заканчиваем почти одновременно, полоскаем рот, и я победно улыбаюсь в зеркало. "Видишь, теперь микробы убежали!" "Ладно, ладно," — бурчит Джейн, — "Ты молодец" Она толкает меня в плечо. "Мы все. Пойдём есть? Пойдем??? ПОЙДЕМ??" "Пойдем. Только тихо" Когда мы вышли из ванной, я всё ещё чуточку злился на Джейн за то, что она опять хотела не чистить зубы. Как будто микробы такие глупые, что сами уйдут! Эрик бы расстроился, если бы узнал, что мы не почистили… да и Билдер тоже. Ну… или он бы просто сделал своё "хмм" и посмотрел бы так, что сразу стыдно становится. Мы идём по коридору, и я уже почувствовал запах блинчиков — сладкий, тёплый… живот проголодался ещё больше. Но Джейн вдруг тормозит, как будто её кто-то за шиворот поймал. Я врезаюсь в неё носом. "Чего ты?" — шепчу. Она показывает пальцем на дверь родительской комнаты, она чуть открыта. Щель тонкая… но достаточно широкая, чтобы можно было посмотреть. "Пойдём глянем, вдруг он уже проснулся",— шепчет она и делает шаг. Я сразу понимаю, что это плохая идея. Папа Эрик говорил быть тихими… а если мы шумно дверью щёлкнем? Или папа проснётся испуганный… он так устаёт всегда… Но любопытство у Джейн всегда сильнее головы. Она лезет. И мне ничего не остаётся, кроме как последовать. Ведь если она вляпается, меня тоже будут спрашивать, где я был… а я не могу врать родителям. Они же всё чувствуют. Мы осторожно заглянули. Комната была тёмной и тихой, только утренний свет полосами скользил по полу. На кровати лежал папа Билдер, укутанный одеялом почти до плеч, будто какой-то большой, уставший камушек. А рядом, сидя спиной к нам, был Эрик. Он немного наклонился к лицу Билдера, и мне виден только край его тонкого плеча и худой руки. Он говорил что-то мягко-мягко… шёпотом… так тихо, что слышно только самые нежные кусочки: "…просыпайся, любимый… уже пора…" Я не совсем понял, что он делает — гладит папу по щеке? Проверяет дыхание? Или просто хочет его разбудить? Но выглядело это… как что-то очень взрослое и очень личное. У меня сразу внутри стало тепло, но одновременно фу". Я скривился. Джейн тоже. "Беее," — выдохнула она едва слышно. "Тссс!" — дёрнул я её за рубашку так резко, что она чуть не пискнула — "Пойдём отсюда! Если он нас увидит — затискает!" Это была правда. Папа Эрик обнимал так, будто убить пытается. Ласково, но мощно. И вообще… смотреть на такое… ну это как смотреть на поцелуи в мультиках — не то чтобы неприятно, но зачем? Дети не должны вмешиваться, так папа Эрик говорил. Я хватил Джейн за плечо и уже почти силой потащил от двери. Она сопротивлялась полсекунды, а потом, вспомнив про блинчики, сразу стала сговорчивой: "Ладно-ладно! Я голодная как собака!" Я закатил глаза, но тоже почувствовал голод. И облегчение, что мы не были пойманы. Когда дверь осталась позади, я тихо выдохнул. Мы с Джейн не очень любим глазеть на всякие взрослые нежности, но вот сейчас он сидел рядом с Билдером так уверенно, так по-настоящему заботливо, что внутри у меня снова стало тепло. Но вслух, конечно, я такого не скажу. Мы просто двинулись на кухню, как будто ничего не видели. Блинчики оказались ещё теплыми. Эрик всегда делает их такими мягкими, что они как будто тают, когда их кусаешь. Мы с Джейн сидели за столом, и она ела так… как будто её неделю не кормили. Лицо в тарелку почти сунула. "Ешь аккуратнее," — пробормотал я ей, подвигая салфетку — "Ты вся измазалась. И сейчас подавишься...." "Мне всё равно," — сказала она с полным ртом и лишь махнула рукой. Я вздохнул. Иногда мне кажется, что я старше её, а не наоборот. Кухня была такая тихая… Я даже стал чувствовать себя спокойнее. Но вдруг из родительской спальни раздались звуки — сначала шорох, потом мужской голос. Грубее, чем обычно. Это точно был папа Билдер. Я машинально посмотрел на стол, и только теперь заметил третью тарелку. Она была собрана аккуратнее всех, как будто специально. И было видно, что порция больше, чем наша. Папа Билдер ведь крупный, ему надо много еды. Наверное, Эрик поставил заранее. Она не просто так стоит. Она для папы Билдера. За мной послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, ни с чьими не перепутаешь. Я даже не успел повернуться, как большая тёплая рука прошлась по моим волосам, взъерошив их так, что челка залезла в глаза. Я вздрогнул, но не от страха. От неожиданной радости. "Утро," — произнёс папа Билдер, его голос ещё чуть хрипел от сна. Сзади послышался тихий смешок Эрика, который стоял позади него. "Они уже всё сами сделали," — сказал Эрик мягко — "Даже зубы почистили" Я почувствовал, как у меня в груди что-то тёплое разлилось. Мне так нравилось, когда папа Билдер так трепал меня. У него рука большая, тёплая и аккуратная, хоть и грубая от работы. Я поднял голову. Папа Билдер выглядел очень сонным — волосы растрёпаны, глаза чуть прищурены, кофта помята. Он пытался выглядеть строгим, но при виде блинчиков у него дёрнулся уголок губ. Я улыбнулся. Потому что я его очень люблю. Папа Билдер сел к столу тихо, как всегда аккуратно. Он устал… это видно по глазам. Но когда он смотрит на нас, усталость будто растворяется, как туман. Эрик стоял у него за спиной и поправлял что-то на его рубашке, делал это с такой нежностью, будто гладил тёплого большого кота. "Ты плохо спал," — тихо говорит он. "Нормально," — отвечает Билдер, и не отстраняется. Ему нравится, когда Эрик его трогает, даже если он делает вид, что всё равно. Джейн все ещё наворачивает блины так, что у неё щеки круглеют, как у маленького хомяка. Я шепчу ей: "Аккуратнее...." "Я аккуратно," — говорит она, хотя это неправда. Я только глаза закатываю. Джейн хихикает. Папа Билдер смотрит на нас через стол сначала немного сонно, потом теплее. Всегда теплее. У него есть особый взгляд, только для нас, который никогда не бывает строгим. Ну, почти. "Вы у нас молодцы значит, да?" — мягко говорит он. Голос ещё хриплый, но хороший, родной. Эрик улыбается, кладёт руки ему на плечи. "Конечно. Я им говорил, чтобы были тихими. И они были," — сообщает он с гордостью, будто мы с Джейн два маленьких героя. Билдер хмыкает, но улыбается одним уголком губ. Его улыбка очень редкая… но такая большая для нас. "Спасибо," — говорит он нам. Просто, тепло. И у меня внутри становится как будто светлее. Папа редко такое говорит, но когда он что-то говорит, это как мед. Он начинает есть свой завтрак, и кажется замечает, что я смотрю на его тарелку. "Ты хочешь?" — мягко спрашивает он. Он всегда так делает — сначала проверяет, не голодны ли мы. Я качаю головой: "Не… я уже сытый" Он кивает, спокойно, как будто это очень важно. Потом он наклоняется, протягивает руку и чуть треплет меня по щеке. А потом Джейн. Я таю. Джейн тоже тает, хотя делает вид, что нет. Эрик садится рядом, и Билдер почти автоматически кладёт руку ему на спину. Эрик не замечает, или делает вид, что не замечает, но чуть наклоняется к нему. Они такие… Тёплые. Правильные. Жаль, что это лишь воспоминания. Иногда, когда я слишком глубоко ухожу в мысли, эти утренние картины всплывают сами, как будто память подсовывает мне самые тёплые страницы, чтобы я не забыл, ради чего вообще живу Это… хороший пласт памяти. Очень чистый. Но чем старше я становлюсь, тем отчётливее понимаю: Нас растили с любовью, да. Но рядом с этой любовью всегда было ещё одно — давление. Сильнее, чем казалось тогда. Билдермен… Как бы я его ни любил, и как бы ни любил его сейчас, у него всегда была одна черта, которая росла вместе с нами. Он хотел, чтобы мы были идеальными. Не просто хорошими. Идеальными. Джейн сопротивлялась с самого начала, характер у неё… ну, в Билдермена. Стальной. Прямой. Она могла стоять на своём, даже если ей было всего семь. Могла спорить так, что казалось, будто она глава семьи, а не он. А я… Я был другим. Я любил его слишком сильно, чтобы спорить. Я хотел, чтобы он улыбался. Чтобы был горд. Чтобы говорил "молодец" тем тихим тоном, от которого у меня до сих пор внутри теплело. Поэтому я старался. Учился. Зачитывал учебники до ночи, пока буквы не начинали плыть. Сдавал всё на пять. И если вдруг приносил четвёрку… Ох. Я не помню, чтобы он когда-то кричал. Или ругался. Он просто смотрел разочарованно. Очень тихо, очень спокойно. И это было хуже крика. Я рос между любовью и постоянной потребностью быть лучшим. Не ради себя. Ради него. И спорт.... Я занимаюсь борьбой с самого детства. Сначала потому что мальчики должны быть сильными — так мне говорили. Потом — чтобы папа гордился. Чтобы был повод сказать: "ты справился" Уставал? Чудовищно. Иногда приходил домой после тренировок и просто падал лицом в подушку, потому что мышцы дрожали. Но на следующий день снова шёл. Потому что родители радовались. Потому что Билдермен смотрел на меня так, будто я сделал что-то по-настоящему великое. И, кажется, именно тогда я понял одну простую вещь: Мягкость Билдермена это заслуга Эрика. Когда они были вместе, папа… сглаживался. Становился спокойнее. Теплее. Гораздо более человечным. Эрик как будто умел на него дуть тёплым ветром, и этот ветер делал нашего отца мягким, податливым, добрым в мелочах, которые он никогда бы не признал вслух. В те годы, пока Эрик был рядом, давление всё равно было. Но оно… не давило так сильно. Не ломало. Потому что рядом всегда был кто-то, кто мог прийти и сказать: "Ты не обязан быть идеальным. Ты просто наш сын" И в детстве мне казалось, что так будет всегда. …жаль. Ведь не всё в нашей семье было идеальным. Как бы Билдермен ни старался строить вокруг нас мир из порядка, расписаний и идеальных оценок, жизнь не слушается даже тех, кто привык командовать. Наверное, именно в этом была самая жёсткая ирония. Потому что сломало его не непослушание Джейн, не моя неидеальность, не какие-то семейные мелочи… Его сломала болезнь. И не его. Такая, которую никто не ожидал. Сначала мы ничего не понимали. Эрик просто чаще уставал. Чаще садился, тяжело выдыхал, а Билдермен сразу появлялся рядом, как будто материализовывался из воздуха — то подушку поправит, то воду подаст. Я думал это простуда. Джейн думала что "надо просто дать папе поспать" Мы были маленькие. Мы не знали. А потом в дом пришёл врач. И… я не хотел подслушивать. Но дверь была приоткрыта, а голос врача слишком спокойным, слишком ровным, чтобы это было что-то обычное. Я стоял в коридоре, босыми ступнями на холодном полу, и слушал, как взрослый мужчина равнодушно говорит моему отцу: "Рак лёгких" А я, ребёнок, очень чётко понимал одно: Эрик никогда не курил. Никогда. Запах сигарет он не переносил, даже когда мимо курильщика проходил. И, наверное… Наверное, поэтому всё сразу стало страшнее. Врач ещё говорил что-то про лечение, про лекарства, про "стадию", про "стараемся замедлить". Но я слышал только тишину внутри себя. Билдермен в тот момент молчал. Не спрашивал, не спорил, не злился. Просто стоял, и его руки дрожали, я видел тень от этих рук на полу. Джейн тогда ничего не знала. Я её не предупредил. Мне… не хватило смелости. Даже сказать "папа болеет" — было как разорвать себе глотку. Потом всё изменилось очень быстро. Дом стал пахнуть лекарствами. На столах, на тумбочках, у кровати — везде были пузырьки. Доктор приходил почти каждый день. Иногда по два раза. И чем больше я понимал… Тем хуже мне становилось. Быть ребёнком и понимать больше, чем хочешь — наказание. Я ведь не мог ничего сделать. Только смотреть. Смотреть, как наш дом стал слишком тихим. Как Билдермен начал почти жить около кровати Эрика. Как папа улыбался всё слабее, но всё равно пытался, чтобы мы не боялись. Я все понимал. Джейн нет. И я до сих пор думаю… стало ли бы ей легче, если бы я тогда сказал? Или только хуже...? А один день Эрик позвал меня. Я тогда возвращался к себе, думая, что он снова спит, что ему стало хуже… но его голос остановил меня на пороге. "Джонни… подойди, пожалуйста" Я помню, как будто это было вчера: как мои маленькие ноги медленно шли по мягкому ковру, как сердце билось слишком громко. Он сидел в кровати, опираясь на подушки, бледный… но взгляд всё такой же тёплый, добрый, настоящий. Я сел рядом. Он положил руку мне на плечо. Тогда его пальцы начали дрожать от слабости, я заметил это раньше, чем он попытался их удержать. "Ты у нас самый умный," — сказал он тихо — "Ты всё чувствуешь раньше других. Ты всё уже понимаешь, правда?" Я сглотнул и смог только кивнуть. В груди было то жгучее чувство, которое я тогда не умел описывать, но сейчас знаю: страх, настолько острый, что режет. Эрик слегка улыбнулся, очень мягко. "Значит, мы с тобой можем поговорить честно… как мужчины" От этих слов мне стало ещё хуже. Я не хотел быть "как мужчина". Я хотел быть ребёнком. Я хотел, чтобы всё было, как раньше. "Джонни," — продолжил он, — "мне осталось не так много времени" Я помню, как будто эта фраза физически ударила меня. Будто воздух исчез. Будто мир перестал двигаться. Что-то горячее поднялось к глазам, и я попытался спрятать лицо, но он не позволил. Он бережно повернул меня к себе. "Чшш, всё хорошо,"— тихо сказал он, — "Можно плакать. Когда очень больно — можно" Но я ненавидел плакать. Особенно перед ним. Я хотел быть сильным, хотел, чтобы он увидел, что со мной всё будет в порядке… что я смогу справиться. Но слёзы всё равно прорвались, будто прорвало плотину. "Прости," — хрипло проронил я — "Прости… пап… пожалуйста…" Он прижал меня к себе одной рукой, насколько позволяли силы. "Джонни, слушай меня," — его голос дрожал, но он старался говорить ровно, спокойно, — "Ты ни в чём не виноват. Ничего из этого не твоя вина. И… ты не должен быть сильным ради меня. Ты просто мой сын. И этого достаточно" Мне казалось, что сердце вот-вот разорвётся. "Ты не уйдёшь…Пожалуйста…" Он погладил меня по голове так, как делал всегда: медленно, ритмично. "Если бы я мог… остался бы навсегда. Но иногда…" — он сделал тяжёлый вдох, — "Иногда жизнь идёт так, как мы не выбираем" Я помню, как он чуть улыбнулся той своей теплой, тихой улыбкой, которую я видел только у него. "Но ты… ты не останешься один. У тебя есть Билдер. У тебя есть Джейн. И ты самый светлый ребёнок, которого я только мог пожелать. Мне… мне так повезло быть твоим отцом" Я всхлипнул сильнее, уткнувшись ему в грудь, боясь отпустить, будто если держаться крепко, время остановится. "Давай..." — прошептал он, — "это будет наш маленький секрет. Хорошо? Я скажу им, когда… когда они будут готовы. А ты… просто будь рядом" Я кивнул сквозь рыдания, цепляясь за его руку, как за последнюю ниточку. И Эрик тихо добавил: "Я горжусь тобой, Джонни. Всегда был. И всегда буду" Эрик выдохнул тихо — так, будто каждое слово стоило ему усилий. Но он всё равно продолжал, потому что хотел успеть сказать всё. Хоть что-то оставить нам после себя. "Знаешь, Джонни…" — он немного задержал дыхание, собираясь с силами, — "Мне будет… очень тяжело уходить от вашего папы" Он впервые сказал это вслух. И его голос дрогнул так, как я никогда не слышал раньше. Мой сильный, всегда уверенный отец вдруг стал… таким хрупким. "Билдер… он кажется строгим, да? Иногда железным," — Эрик улыбнулся чуть грустно — "Но он любит нас больше жизни. Любит тебя. Любит Джейн. Любит так сильно, что иногда… забывает, что вы дети. Не идеальные взрослые, а… маленькие, живые, настоящие" Он коснулся моей щеки. "Не грусти из-за него, хорошо? Он не хочет давить на тебя. Он просто… очень мечтал о том, чтобы ты стал удивительным. Чтобы ты сиял. И знаешь…" — Эрик мягко улыбнулся, — "Ты уже сияешь. Ты даже не представляешь, как он гордится каждым твоим шагом" Я попытался что-то сказать, но горло было слишком сжатым. Лишь кивнул. Эрик чуть наклонил голову, рассматривая меня так внимательно, будто пытался запомнить каждую черту. "Мне хочется… чтобы ты продолжал расти, Джонни. Развиваться. Идти вперёд. Не из-за требований папы… А ради себя. Потому что ты… очень светлый ребёнок. Очень умный. Очень добрый. У тебя всё получится, если ты захочешь" Он улыбнулся слабее, на секунду закрыв глаза. "Знаешь… мне очень жаль, что я…" — он сделал паузу, пытаясь подобрать слова, — "Не увижу, как ты впервые влюбишься" Я почувствовал, как что-то горячее снова подступает. "Не увижу, как ты впервые будешь нервничать перед свиданием… как растеряешься, когда кто-то возьмёт тебя за руку…" — он тихо усмехнулся, — "Я бы так хотел это увидеть. Потому что ты, Джонни, будешь любить… очень сильно. У тебя такое сердце..." Он сказал это так уверенно, что я поверил, даже будучи ребёнком. "И Джейн…" — Эрик вздохнул теплее, — "она такая чувствительная девочка. Такая смышлёная. Её первая любовь тоже будет… чудесной. Мне так жаль… что я этого не застану" Он провёл пальцами по моей голове. "Но вы… вы будете счастливы. Вы сможете. И Билдер… он сможет тоже. Когда-нибудь. Правда" Я сжал его руку, боясь отпустить. Он чуть наклонился вперёд, насколько мог, и тихо добавил: "Мне… страшно уходить. Но знать, что вы будете дальше жить… любить… взрослеть… это делает всё… чуть легче" Я плакал так тихо, как только мог, чтобы он не слышал. Но он услышал. И, несмотря на слабость, прижал мою ладонь к себе. "Джонни… Спасибо, что вы есть. Вы — лучшее, что со мной случилось" Я держал секрет Эрика так, будто боялся, что если скажу хоть слово — он умрёт прямо в ту же секунду. Как будто моё молчание могло продлить ему жизнь. Но это молчание… оно гнило внутри меня, и заставляло гнить меня. Терзало. Каждый день. Когда его положили в больницу, всё в доме стало другим. Джейн менялась быстрее всех. Она стала вспыльчивой, эмоциональной, иногда резкой без причины. Но я знал — это не она. Это страх. Боль. Поэтому я всё терпел. И всё успокаивал. И обнимал, если она позволяла. И даже позволял ей кричать на меня, если ей нужно было на ком-то сорваться. Она же была ребёнком. А я уже нет. Билдермен… он стал работать больше. Намного больше. Слишком много. Он приходил домой поздно, как будто работа могла заглушить страх. Как будто если он будет создавать, строить, подписывать документы, то наш мир перестанет рушиться. И я… я видел, как он ломается. Но он никогда не позволял себе сломаться полностью. Наверное, он тоже "держал секрет" перед нами. А я… Я держал свой. От стресса мои оценки поползли вниз. Я стал получать четвёрки, всего немного, но для меня… это было провалом. Это было как признание, что я не справляюсь. Что подвожу отца. А я не мог его подвести. И Джейн. И… Эрика. Поэтому я стал учиться так, будто от этого зависела жизнь всей семьи. Стал заставлять себя. Стал зубрить по ночам. Стал тренироваться усерднее. Не ради спорта. Не ради себя. Не ради результата. А просто чтобы вылить эмоции. Выбить. Вытравить. Убрать так, чтобы тело устало сильнее, чем душа. Чтобы мышцы дрожали так сильно, что дрожь внутри было не слышно. Чтобы я мог прийти домой с видом уставшего, но нормального ребёнка. Которому просто надо поесть и лечь спать. Потому что если бы кто-то понял, как мне плохо… Мне казалось, что всё рухнет. Что им станет ещё тяжелее. Поэтому я молчал. И терпел. Был один день… такой, который почему-то с самого утра казался неправильным. Как будто воздух стал гуще. Тяжелее. Билдермен не пришёл домой днём. Но такое бывало. Работа. Но он не пришёл и вечером. И ночью. И даже я… даже я перестал убеждать себя, что это нормально. Джейн ходила по дому туда-сюда, как заведённая. Она то спрашивала, где он, то говорила, что ей страшно, то начинала злиться… а потом снова пугалась своей же злости. Я тоже нервничал. Сильно. Но я не имел права показывать. Для неё я должен был быть образцовым братом. Вот я и был. Я приготовил нам поесть. Она не хотела, но я настоял. Хотя сам в тот вечер почти ничего не чувствовал — ни вкуса, ни запаха, ни голода. А потом он всё-таки пришёл. Билдермен стоял на пороге, как тень. С пустым лицом. Пустым настолько, что… даже страшно стало. Обычно его эмоции были как конструктор: строгие, но собранные, чёткие, структурные. А тут… ничего. Пустота. Он сказал нам поесть, поставил тарелки на стол, не заметив, что я уже готовил. И ушёл в спальню. В его спальню. Ту, что раньше была "их" Он закрыл дверь. Но не полностью. Щёлочка осталась. И мы… конечно, мы подошли. Я даже не знаю, зачем. Наверное, чтобы убедиться, что он жив. Или что он… он... Мы заглянули. Билдермен сидел на краю кровати, сжавшись так, будто пытается уместить себя в минимальное пространство. Рука прижата к лицу. Плечи дрожат. Голос никакой. Он плакал без звука. Без дыхания. Я никогда не видел его таким. Никогда. Джейн смотрела на него и моргала, как будто пыталась собрать картинку в голове. Она не понимала. Не могла. А я… я всё понял. Сразу. Меня как будто ударили чем-то тяжёлым в грудь. И воздух вышел. Но я взял её за плечи. Развернул. И повёл в её комнату. Она спрашивала, что происходит, что с папой, почему он… почему он… А я… я говорил всё, что мог: "Всё хорошо. Давай поиграем. Давай читать. Давай рисовать. Всё хорошо, Джейн. Пожалуйста. Пожалуйста" Потому что если она узнает сейчас… Она сломается. А я… Я не имел права позволить этому случиться. Только через несколько часов, когда он вышел к нам… Он сел на диван. Мы были напротив. И он сообщил новость, которую никто не хотел услышать. "Эрика… больше нет." Только так. Без "держитесь", без "я рядом" Наверное, у него просто не осталось сил ни на какие слова. Мы не ответили. Ни я, ни Джейн. У меня внутри будто что-то оборвалось тихо, но окончательно. Я знал. Я давно уже знал. Но когда знание превращается в реальность это другое. Это холоднее. Джейн смотрела на Билдера широко, как на что-то невозможное. Как будто он только что сказал, что солнце больше не взойдёт. А потом… истерика накрыла её резко. Воздух в комнате будто взорвался. Она вскрикнула, сломалась пополам, заплакала так, что у неё перехватывало дыхание. Она тянула руки к Билдермену, словно он мог вернуть всё обратно. А я… Я не мог заплакать. Даже не попытался. Не потому, что был сильный. Потому что… ничего не выходило. Внутри было слишком пусто и слишком больно одновременно, как будто душа была выжжена до пепла. Я просто сидел, слушал, как сестра рвёт воздух, и чувствовал себя каким-то грязным, неправильным. Будто обязан плакать, обязан кричать, обязан… хоть что-то. Но я не мог. Билдермен обнял нас обоих. Одной рукой прижал Джейн, другой меня. Его руки дрожали. Он держал нас крепко, словно мы единственное, что ещё удерживает его на земле. Он ничего больше не говорил. И, наверное, не мог. А я думал только об одном: Эрик не успел сказать им правду. Не рассказал Джейн. Не рассказал Билдермену. Оставил этот секрет в моих руках — маленьких, детских, слабых. И это жгло сильнее всего. Со временем всё стало… жёстче. Нет, не резко, Билдермен менялся медленно, почти незаметно. Как будто каждый день по крупинке терял ту мягкость, которую в нём держал Эрик. Сначала он просто стал чаще пропадать. Потом чаще запрещать. А потом просто требовать. Требовать, чтобы всё было правильно. Красиво. Аккуратно. Идеально. Джейн спорила с ним почти на равных. Иногда даже побеждала. Она — огонь, она — характер, она — Билдермен в зеркале, только младше. Он мог кричать, она — ещё громче. Он мог приказывать — она могла не слушаться. Но у него был я. Удобный мальчик. Послушный. Правильный. Тот, кто не спорит. Тот, кто пытается соответствовать. Тот, кто всё ещё даже будучи подростком ловил каждое слово, каждую нотку похвалы, как луч света. Хоть эти лучи стали появляться всё реже. А потом просто исчезли. Я получал пятёрки — это считалось нормой. Я занимался борьбой — это тоже было нормой. Я побеждал, брал грамоты — ну так и должно быть, сын же не может деградировать. Если я приносил четвёрку — это катастрофа, провал, отвратительное пятно на имени семьи. Будто я обязан был быть машиной. Вертикально стоящей линией идеала. Я помню, как вечером часто сидел над учебниками, пока Джейн спорила с Билдером о том, что она не обязана быть "идеальной девочкой" А я… Я этот момент буквально чувствовал кожей: если я перестану быть идеальным сыном — всё рухнет. Кому тогда отец будет опираться на плечо? Кому говорить "молодец"? Кто будет тем самым правильным сыном? Ему ведь и так тяжко... И в самую трудную секунду всегда всплывали слова Эрика: "Не грусти из-за папы… он просто мечтает о твоих хороших оценках и результатах" Но каждый раз я думал: А я мечтаю? А я хочу? А мне кто-нибудь позволил не хотеть? Ответы всегда были одинаковыми. Нет. Нет. И снова нет. Папа мечтал. А я должен был выполнять. Я рос, менялся, становился сильнее, выше, умнее… Но от одного всё никак не мог избавиться — от этого внутреннего шёпота: "Будь идеальным. Если ты не идеальный — ты не нужен" Этого Билдермен никогда не говорил вслух. Но ребёнку достаточно взгляда. Достаточно вздоха. Достаточно холодного "четвёрка?" Это впивается глубже любых слов. И только много лет спустя, уже взрослый, уже силы имеющий спорить, я понимаю: Меня никто не спросил, о чём мечтаю я. Но тогда… В детстве… Я был слишком занят тем, чтобы быть хорошим сыном. Мне было шестнадцать, когда всё окончательно… встало на свои места. Когда иллюзия растворилась, и вместо сильного, восхищённого мной отца остался просто Билдермен. Отец, да. Но не тот, которым я восхищался в детстве. Тот был вместе с Эриком. А этот другой. Он даже перестал называть меня "Джон" Теперь только "Джонатан" Резко. Чётко. Как будто это не имя, а инструмент. Наказание. Я не спорил. Не кричал. Не огрызался, как Джейн. Я сделал то, что умел лучше всего: Выключился. Я научился отключать эмоции одним лёгким внутренним движением. Тишина внутри. Пустота. Ровное дыхание. Лицо без единой реакции. Я никогда не позволял себе плакать. Не потому что не хотел. А потому что нельзя. "Настоящий мужчина не плачет, Джонатан" "Ты же не маленький" "Слёзы — слабость" Билдермен не кричал. Не повышал голос. Он произносил всё слишком спокойно — так, что становилось страшнее, чем если бы он сорвался. Каждый раз, когда я чувствовал, что грудь начинает сжимать, что внутри поднимается волна, я давил её обратно. Прикусывал зубами внутреннюю щёку. Сцеплял пальцы до побелевших суставов. И делал глубокий вдох. Слёзы застревали где-то между горлом и сердцем и превращались в ту самую тяжесть, которая со временем стала постоянной, как будто она часть меня. Билдермен любил нас. По-своему. Странно. Не так, как любят отцы, которых показывают в уютных фильмах. Как будто у него была цель — вырастить нас правильными. Сильными. Понятно, что он и себя так же не щадит, как будто мир держится на его плечах, и слабость в нём самом вызывает у него такую же ярость, как и слабость в нас. Но от того легче не становилось. Он говорил Джейн: "Веди себя прилично. Девочки так не разговаривают" "Женственность — это важно, Джейн" И смотрел на неё так, будто она его разочаровывает. Разве он не слышал себя? Не слышал, как иногда сам бросает такие крепкие словечки, такой отборный мат, что любой позавидует? Джейн ведь научилась от него. Это не был бунт, она просто повторяла за взрослым, которого снимала глазами, как фотоаппарат. И из-за этого получала выговоры. Я тоже нахватался. И нахватался так, что иногда, когда нервничаю, внутри автоматически проскакивает что-то такое, что любого заставило бы перекреститься. Но Билдермена это, конечно, не касалось. Он выдавал замечания, будто в режиме автопилота, как будто просто выполнял какую-то воспитательную норму, не связывая её ни с собой, ни с реальностью. Плакать я так и не научился. Точнее разучился. В шестнадцать я щёлкнул тот тумблер, выключив всё, что мешало выживать рядом с человеком, который любил нас… но не видел. Совсем не видел. И, наверное, именно тогда я стал тем Джонатаном, которого он хотел. Строгим. Собранным. Молчащим. И совсем другим Джоном — тем, которого никто, кроме Джейн, не увидел. Каждый раз одна и та же картина: Билдермен говорит — я слушаю. Билдермен давит — я киваю. Билдермен сердится — я не моргаю. И по глазам его видно: его бесит моя безэмоциональность, но он ничего не говорит. Он просто не знает, что со мной делать. Учёба продолжалась. Идеальная, ровная, безупречная. Хотя внутри всё давно осыпалось. Но уроки помогали забыться — пока решаешь задачи, не нужно думать о себе. Не нужно возвращаться к боли. Не нужно признавать, что ты живой. Спорт тоже остался. Борьба. Синяки, растяжения, ушибы — это была настоящая жизнь, настоящие ощущения. Когда кожа горит, мышцы ноют, это проще, чем жить внутри собственной головы. Это не требовало идеала, только силы. И я любил это. До боли. Потом я начал курить. Да, плохо. Да, вредно. Да, глупо. Но мне было необходимо хоть что-то, что режет мысли, что даёт паузу, что тянет из груди тяжесть. Сигареты делали ровно то, что я сам не мог — глушили шум в голове. А потом Джейн… Джейн увидела. Подхватила. От эмоций, от злости, от протеста, от боли, кто знает. И я до сих пор чувствую из-за этого вину. Я не хотел, чтобы она повторяла за мной. Не хотел, чтобы она втягивалась в это. Но я не стоил ей назиданий, я не имел права говорить, что ей делать. И уж точно не мог запретить, когда сам выкуривал по три пачки в неделю. Я не хотел быть дурным примером. Но остановить её не смог — упрямая, как папа. Билдермен, конечно, ничего не сказал. Ему было не до этого. Роблоксия, работа, тысячи задач — дети давно стали частью фона. В семнадцать я уже даже работал на Билдермена. Это даже не обсуждалось. Он просто сказал, что пора "помогать делу семьи". Я кивнул, как обычно. Спорить? Ради чего. Я уже тогда почти не надеялся на одобрение, но привычка слушаться в нём жила крепко. А когда переехал, будто воздухом впервые вдохнул. И одновременно понял, что свобода иногда давит сильнее, чем давление. Слишком много тишины, слишком много мыслей, от которых раньше можно было спрятаться за учебниками или тренировками. Жизнь… Не то чтобы стала интереснее. Но появилась иллюзия контроля. Хотя бы иллюзия. Собеседник из меня вышел неплохой, это я понимал. Речь поставлена, мысли формулирую быстро, слушать умею. Слишком хорошо, наверное. Потому что почти все, с кем я общался, очень любили говорить о себе. Они выливали на меня проблемы, жалобы, переживания… а обо мне никто особо и не спрашивал. Не то чтобы я хотел внимания, я даже стыдился той мысли, что когда-то надеялся на него. Как будто я мог кому-то быть нужен. Глупость. Я всегда считал, что вот Джейн — она точно заслуживает внимания. Она ярче, честнее, живее. Настоящая. Я же… просто слушатель. Кто поддакивает. Кто не отказывает. Добрый человек, как многие говорят. Тот, к кому идут поплакаться. Эту роль я держу хорошо. Почти безупречно. И людям так удобно, значит пусть. Алкоголь я начал пробовать тоже в семнадцать. Забавно: ребёнком я давал себе такие громкие обещания. "Никогда не буду пить. Никогда не буду курить" А потом вырастаешь и понимаешь, что иногда нужен хоть какой-то способ заставить голову заткнуться. Хоть ненадолго. Не горжусь этим. Но и не жалею. Со временем, как ни странно, жизнь стала… терпимой. Даже нормальной. У меня появились друзья. Настоящие? Не знаю. Но уже не такие, что говорят только о себе. Появились хорошие коллеги, те, с кем можно посмеяться, обсудить работу, иногда даже поговорить по-душам — осторожно, дозировано, но всё же. БрайтАйс, например. Отличная коллега. Спокойная, умная, ответственная. Я уважал её с первого рабочего дня. Она относилась ко мне как к равному, и это удивляло, в хорошем смысле конечно. Прекрасная женщина. Нежная, умная, понимающая. Я всегда чувствовал к ней огромную благодарность. И, что неожиданно, оказывается в меня влюблялись девушки. Я до сих пор не знаю, как на это реагировать. Логика подсказывает, что, возможно, есть за что — я высокий, занимаюсь спортом, фигура хорошая, да и внешность, говорят, приятная. Но… я не считаю, что это заслужено. Просто набор фактов, случайность генетики и дисциплины, а не что-то, что делает меня достойным любви. Каждый раз, когда кто-то проявлял симпатию, я чувствовал себя неудобно. Не потому, что это плохо, просто я не понимал, почему. Ну и честно… что я мог им дать? Себя? Вот этого человека, который едва понимает собственные эмоции и большую часть времени просто играет роль, чтобы никого не расстроить? Зато работа стала приносить удовольствие. Я начал чувствовать себя полезным. Важным. Впервые за долгое время. И жить стало легче, даже хорошо. Но одиноко. Это чувство не уходило. Даже в окружении людей, друзей, коллег, внутри оставалась какая-то пустая, холодная комната, в которую никто не заходил. Может, потому что я сам никого туда не пускал. А может, потому что никто и не пытался. Но я как-то жил. Я справлялся. И, честно, иногда этого уже достаточно. В 21 всё изменилось. Так, как меняются вещи, когда ты к этому совсем не готов. Он. Прекрасный юноша. Я знал о нём заранее. Слишком уж часто Билдермен бросал фразы вроде "сын Теламона опять…" или "БрайтАйс предложила с Созданием..." Коллеги тоже шептались, порой с раздражением, порой с интересом. Обычные жители Роблоксии о нём не знали вообще. И не могли — он жил всю свою жизнь взаперти, в одном месте, под бдительным надзором самого напыщенного божка — Теламона. А вот его мама… БрайтАйс. И вот однажды она подошла ко мне со своей особенной улыбкой, и очень искренне попросила меня оставить компанию ее сыну, она говорила что у него совсем нет друзей... И я, конечно, согласился. Так я и увидел его впервые. 2x2 стоял так, будто боялся даже взглянуть на меня. Плечи прижаты, взгляд опущен, руки нервно теребят рукав. И в то же время… он был красивым. Нежным, аккуратным, застенчивым. У него был такой взгляд... Не просто испуганный, а внимательный, цепляющийся за каждую мелочь, за каждое слово. Я сказал ему пару фраз, он дернулся, будто от громкого звука. Но потом всё же посмотрел на меня. И впервые очень тихо согласился. Я показывал ему как работаю, что где находится, рассказывал всякую ерунду, объяснял термины, функции, процессы. И 2x2 слушал. Слушал по-настоящему. Каждое слово улавливал, каждым жестом откликался. Иногда задавал вопросы — осторожно, как будто извиняясь за то, что интересуется. Но я видел, как у него чуть-чуть теплеет взгляд, когда я отвечаю. И мне было… приятно. Так приятно, что я ловил себя на странном ощущении, будто этот напуганный котёнок важнее всех до этого. Он интересовался мной. Не работой, не проблемами, не чужими новостями. Именно мной. И я растаял. Тихо, незаметно, но безвозвратно. Каждая наша встреча становилась маленьким праздником. Чуть-чуть его улыбки и день уже легче. Случайное прикосновение и я будто удар током чувствовал. И в какой-то момент я осознал: Вот она. Та самая первая влюблённость, о которой Эрик мечтал услышать. Которую он никогда не увидит. Я бы хотел ему рассказать о 2x2. О том, какой он мягкий, как смешно отводит взгляд, когда смущается, как он краснеет, когда я хвалю его. Но, увы. Я просто держу эту влюблённость внутри себя как что-то, что невозможно не беречь. 2x2 менялся. Постепенно, по крупицам, но так ясно, что это бы увидел даже самый слепой. В его присутствии всегда была эта тревожная скованность, но рядом со мной она потихоньку растворялась. Он поднимал взгляд дольше, задерживал его увереннее. Иногда забывался настолько, что начинал говорить чуть громче обычного, на пару тонов выше. Мне это нравилось. Безумно. Он становился более открытым, спокойно задавал вопросы. Иногда даже улыбался. И когда 2x2 улыбался… Боже. Сердце падало куда-то в живот, а дыхание застревало в горле. Я бы никогда не признался ему вслух, но я считал его невозможным милым. Прекрасным. Трогательным и до дрожи хрупким. Он был очень смышлёным. Разбирался в сложных механизмах, понимал вещи лучше многих моих ровесников, знал тонкости кодов, параметры систем — всё, что нужно. Но вот базовых привычек… не было. Совсем. Как вести себя в гостях? Что сказать при знакомстве? Как выбирать еду в кафе? Почему нельзя просто молча встать и уйти посреди разговора? Что значит "держать личное пространство?" Он спрашивал обо всём простодушно, искренне. Иногда краснел от смущения, когда понимал, что задаёт слишком "обычный" вопрос. И я… хех. Мне нравилось объяснять. Нравилось учить этого котёнка жизни. Нравилось, как он слушал, как задавал уточняющие вопросы, как пытался запомнить каждую мелочь. Особенно нравилось, как он иногда тихо прижимался плечом — случайно или не совсем. Наше общение вышло далеко за рамки встреч. Мы начали переписываться. Постоянно. Утро начиналось с его короткого: "ты уже проснулся? (◕‿◕✿)" День с: "а что ты сейчас делаешь? ٩(๑❛ᴗ❛๑)۶" Иногда он присылал какую-то ерунду вроде фото из окна или найденной интересной книжки. Иногда фразу о том, что он скучает. В каждом его слове скрыто что-то тёплое. Что-то своё. Для меня. И, честно признаюсь… Мне всё сильнее хотелось просто затискать его. Да и хочется. Схватить в объятия, притянуть к себе, прижать. Он...Ну… милейшее создание, которое я когда-либо видел. Я наклонялся, закрывал его своими руками, прижимал к себе… и почти каждый раз замечал, как он вздрагивает, но не от страха, а от неожиданности. Он никогда не знал, куда деть руки. Сначала держал их напряжённо по бокам. Потом робко поднимал и клал на мою спину. А со временем стал обнимать в ответ. 2x2 будто боялся меня сломать, а я порой чуть ли не душил его, прижимая слишком крепко. Он хрипло выдыхал, смешно бормотал что-то вроде: "Д…джон… дышать…" А я отпускал, краснея, и говорил извинение. И он всегда тихо улыбался. Я в целом был тактильным — Эрик в своё время меня распустил. И теперь руки сами тянулись к 2x2. Я гладил его волосы. Трогал его тёплые, мягкие щёки. Часто брал их двумя руками и аккуратно сжимал. Он в такие моменты смотрел на меня своими красными глазами. Большими, пустыми. С белыми длинными ресницами, как у куклы. И я каждый раз удивлялся, как кто-то может считать красные глаза страшными. Они были прекрасны. Иногда он пытался повторять за мной. Трогал меня за щёки, хватал ладонями. Только у меня они кололись из-за щетины, и он каждый раз смешно морщился, но не убирал рук. И я, конечно, мог бы вести себя серьёзнее… Но как только он стоял рядом, руки снова тянулись к этому глупому, тёплому созданию. И самое милое — он смущается этого до сих пор. Щёки розовеют, он отводит взгляд… но не отстраняется. Ни разу. Как будто всё ещё пытается поверить, что его вообще можно держать в руках. Что его можно обнимать сколько угодно. Что никто не ударит, не оттолкнёт, не скажет "не лезь" Что рядом со мной ему безопасно. Я быстро понял одну вещь про 2x2: Ему можно подарить что угодно, и он обязательно покраснеет так, будто я ему признание в любви сделал. Да что там, порой даже конфету вручить было целой победой. Он смотрел на неё так, будто я в руках кишки держал а не обычную конфету. "Это тебе," — говорил я, пытаясь не улыбаться слишком широко. "Мне...?" — тихо говорил он, будто не верил. "Да, тебе. Бери" "Я… не надо…" "Надо" "Н-но…" "1x4, это просто шоколадка. Возьми" "Ты не должен мне что-то покупать..." Каждый раз одно и то же. Но когда он всё-таки брал, его глаза сияли так, что я готов был покупать ему весь магазин. Пусть бы ел все сладости мира, если это делает его хоть чуть-чуть счастливее. Я покупаю ему футболки, шорты — всякое удобное, повседневное. Он в них смотрится совсем не нелепо и мило. Он привык к мантиям, к дисциплине, а тут мягкий хлопок, яркие цвета, смешные принты. Помню как один раз он стоял посреди комнаты, держа новую футболку двумя пальцами: "Джон… я ведь… я такое не ношу…" "А попробуй," — усмехался я. "Я буду выглядеть глупо…" "Ты будешь выглядеть хорошо" "Нет..." "Да, давай, надевай. Или я на тебя это надену" Пока он тянул ткань через голову, я ловил себя на том, что дышать перестаю —настолько смешно и мило он с этим возился. А потом футболка спускалась на него, становилась чуть велика… И он, смущённый, уже красный до кончиков ушей, стоял передо мной: "Э… ну?.." "Идеально," — говорил я. "Ты издеваешься…" "Абсолютно" И он снова не знал, куда деть руки. Что очень мило, он тоже делал мне подарки. И тут уж смущался так, будто собирался признаться мне в смертном грехе. Первый раз он сунул мне какой-то свёрток прямо в грудь, отвернулся и пробормотал: "Это… не смотри… то есть… смотри, но… не сейчас… то есть… делай что хочешь!" Это была маленькая игрушка — он кажется сделал ее сам. Маленький 1x4 — беловолосый, красноглазый, смешной. Немножко кривоватый. Но… такой настоящий. Я чуть не задохнулся от восторга, пока рассматривал. "Ты это… сам?.." Он только кивнул, спрятав лицо в воротник мантии. "Это что бы ты...." "Чтобы я что?" "…не скучал..." И я понял, что всё. Меня просто добили. А потом он сделал вторую — мою копию для себя. И держал её так осторожно... Похоже, для него это было что-то… намного более важное, чем игрушка. Но самый странный, самый неожиданный подарок был маленьким. Белым. Лёгким. Пёрышко. Он просто вложил это в мою ладонь и молчал. Пёрышко было белоснежным. Не таким, как у обычных птиц, невероятно чистое. "Это… с какой птицы?" 2x2 дрогнул так, будто его иглой кольнули. Посмотрел в сторону. "Это… очень важная для меня вещь," — сказал он тихо. "Если хочешь… можешь выбросить" "Нет" "Просто… я хочу, чтобы она была у тебя" Я не стал спрашивать дальше. Просто аккуратно сжал его руку в ответ. А позже сделал подвеску. Простую, серебрянную, но крепкую. Чтобы носить это пёрышко с собой всегда. И теперь оно всегда у моей груди, прямо над сердцем. Он увидел подвеску только спустя неделю. Замер. Побледнел. "Ты… ты правда… носишь его с собой...?" "Конечно" "Всегда...?" "Всегда" Он коснулся цепочки дрожащими пальцами, потом отдёрнул руку, будто обжёгся. "Джон… ты…" Слова у него закончились. Он просто прижался ко мне. Я чувствовал себя прекрасно. Но как бы мне не было хорошо с ним, есть то, что меня ужасно раздражает. Точнее кто. Теламон. Я всегда видел, насколько он строг с 1x4. Не как с остальными своими детьми — с теми он играл, смеялся, позволял шалости. Но с 2x2… Он был холодным. Требовательным. Безжалостным. 2x2 едва ли мог свободно вздохнуть, если рядом был Теламон. А если делал что-то "неправильно" — поджимал плечи, будто ждал наказания. Это бесило меня. До дрожи. Я видел, как бог смотрит на него — как на инструмент, на объект, на недоделанный проект, который нужно довести до идеала. 2x2 — единственное создание Теламона, в которое он вложил слишком много амбиций. Слишком много контроля. И потому относился к нему не как к ребёнку. Как к вещи. Каждый раз, когда 2x2 говорил: "Создатель не любит, когда я задаю вопросы…" или "Создатель говорит, что мне нужно быть спокойнее и тише…" Я чувствую, как что-то в груди сжимается. Мне хочется защитить его. Вытащить. Дать ему свободу и показать, что мир это не клетка. И каждый раз, когда я видел, как он прижимается ко мне в объятиях… Как расслабляется возле меня… Как его глаза становятся мягче… Я понимал: Рано или поздно я его оттуда заберу. Я вытащу его из-под Теламона. Мне нужно только время. 2x2 заслуживает жить. А не существовать под правилом бога, который даже не считает его настоящим сыном. Я ведь знаю. Всё знаю. Иногда, когда 1x4 поднимал руки, под рукавами мелькали следы — синеватые, желтоватые, те, что не появляются от тренировок. Не от падений. И уж точно не от "обычных дисциплинарных мер", как любит выражаться Теламон. Это были следы другого рода. Злые. Мерзкие. Деланные холодной рукой, которая прекрасно знает, где ударить так, чтобы не сломать кость, но оставить память. 2x2 никогда не жаловался. Никогда не говорил "это больно" Он просто говорил: "Создатель расстроился… я не должен был спорить… я подвёл его…" Эти фразы как выгравированные. Как будто их вбивали в него, снова и снова. Дело не в тренировках. Не в требовательности. Не в божественной строгости. У Теламона проблемы с головой, какие бы крылья на нём ни висели. В его взгляде есть что-то… неправильное. Хищное. Внутреннее трещащее безумие, которое он прячет под своей сияющей маской. И самое отвратительное — он ведь наслаждается этим. Насилием. Контролем. Тем, как 2x2 дрожит и пытается угадать его настроение, чтобы избежать очередного "урока" 2x2 считает, что так и должно быть. Что так живут Создания. Что он обязан терпеть. А БрайтАйс… Бедная БрайтАйс. Она живёт с этим существом, даже не зная, что каждую ночь ложится с тем, кто способен поднять руку на собственное создание. На своё дитя. Понятно, что он скрывает от неё своё зверство искусно, тщательно, боится потерять её. Боится, что она узнает, что внутри него не бог, а червивое, гнилое нутро. И если она всё ещё с ним, значит, он никогда не позволял ей увидеть настоящего себя. Ни малейшей трещины. Она не знает, в какой ад он превращает жизнь 2x2 И пока она верит в его свет — 2x2 продолжает гаснуть под его тенью. И я бы сжёг эти крылья к чёртовой матери, если бы мог. Иногда я думал: Как вообще один и тот же бог может быть таким разным? Теламон подонок, да. Но… Этот подонок хотя бы любит свою жену. И к остальным своим детям относится намного лучше, теплее, есть в нём что-то человеческое. Эмпатия. Ласка. Гордость. Но только не к 1x4. Единственный, кто действительно нуждался в этой любви — он. Мальчишка, который смотрел на него, как на солнце, и был готов выгореть ради его одобрения. А Теламон словно специально выбирал кому дать тепло, а кому раскалённое железо. И 2x2 оказался именно в последней категории. Я прекрасно видел, каким Теламон был с 2x2. И чем больше видел, тем сильнее меня тошнило. Этот напыщенный пернатый божок, весь из себя великий отец, умевший быть любезным, громким, игривым, но только не с ним. Со всеми остальными своими детьми он шутил, нёс на плечах, позволял крылья дёргать и в волосы лезть. Но стоило рядом оказаться 2x2… Наступал ледниковый период. Теламон смотрел на него так, будто разглядывал неидеальный меч: раздражённо, критично, будто ищет, где ещё недоточено. Голос холоднее зимы. Требования выше горы. И даже когда 2x2 просто стоял рядом, дышал, существовал, в глазах бога читалось: "опять не то" Это доводило меня до белого каления. Потому что 2x2 сжимался рядом с ним. Становился меньше, тише. Он всегда будто ждал удара — не физического, а того, что хуже: очередного "ты не справился", "ты должен лучше", "почему ты такой" Я замечал, как 2x2 поджимает плечи, как взгляд уходит вниз, как пальцы сами скользят к запястью — старые, автоматические жесты, которые выдают того, кто слишком привык оправдываться. Теламон не видел в нём сына. Он видел… проект. Недоработанный механизм, который нужно настраивать до бесконечности. Хотелось встать между ними и сказать этому божку, что он может свои амбиции засунуть себе в то место, где у него крылья не растут. Он бог? Да. Но я видел, как он обращается с 1x4, и это было не божественно. Это было низко. Я видел, как даже Думбрингер пытался открыть Теламону глаза. Да что уж там, пыталась и Бекки, и Соркус, и Мэтт, и Клокворк, да даже Каэлестин и не только. Не раз, не два, — десятки раз. И если уж Думбрингер говорит, что ты перегибаешь, значит, перегибаешь точно. И он говорил. Говорил серьёзно. Говорил не как судья, а как отец. Но Теламон? Он не слушает чужое мнение. Никогда не слушал. Вся его голова — сплошная мания величия, что не помещается в дверные проёмы. Вот Думбрингера я уважал. Даже несмотря на то, что он когда-то забанил своего сына. Но там было за что — это каждый знает. Айзек натворил столько, что любой другой отец сдал бы его под трибунал. Ну что ж, зато забанен вместе со своим любимым Нейтом. А Думбрингер… Он не переставал его любить. Он просто сделал то, что должен был сделать ради всех остальных. И его супруг… Молчаливый, немой, но с таким добрым сердцем, не мешал ему любить ни сына, ни мужа. Он вообще никому не мешал. И Думбрингер любил его так, что любой нормальный человек сразу понимал: вот это мужчина. Настоящий. Семья для него — семья, со всеми их недостатками. И рядом с ним Теламон выглядел… Ну, мягко говоря, как напыщенный пернатый больной на голову клоун, который играет в величие, чтобы не признаться, что у него просто кишка тонка сказать своему сыну хоть раз: "я горжусь тобой" Думбрингер много чему научил меня. Советам его я верил, еще с детства. Он говорил вещи простые, прямые, но мудрые. Наверное поэтому Теламон в моих глазах настолько опущен. Возможно, он причастен к недавним событиям. Ведь... Слухи.... Чёртовы слухи. Я не знаю, кто их запустил. Не знаю, кто решил, что мальчик, который боится громких звуков и не умеет даже пользоваться телефоном без подсказок, может быть хакером, опасностью, угрозой. Но слухи растут, множатся, разрастаются как плесень. Ходят по офису. По администраторам. По форумам. Доходят до тех, кто принимает решения. И каждый раз, когда я слышал очередное "он же сын Теламона, может, он что-то скрывает" или "глядите, он странный — точно хакер", — внутри меня что-то горело. Горело так, будто снова и снова сували пальцы в старую рану, которая не зажила. Я ведь знаю 2x2. Чистого, искреннего. Он доверял мне. Он даже не подозревает Он не знает, что кто-то уже готовит обвинения, что кто-то хочет увидеть в нём угрозу. И, Боже… Я не могу. Я просто не могу ему сказать об этом. Я не могу смотреть, как эта мягкая, робкая улыбка исчезнет. Как он начнёт думать, что сделал что-то плохое. Как он испугается. Как спрячется, замкнётся, будет просить прощения за то, чего не совершал. Потому я должен защитить его. Я знаю, что он не такой, каким его описывают. Он не способен на разрушение. Он не знает, как навредить. Он не думает о власти, силе, вторжении. Он спрашивает меня: "Джон… почему люди иногда избегают меня...?" "Я что-то сделал неправильно..?" И я улыбаюсь. Я говорю что-то мягкое. Увожу разговор. Отвлекаю. Потому что не могу сказать правду: Они боятся того, чего не понимают. И хотят уничтожить то, что не вписывается в их картину мира. Но... Если дело зайдёт слишком далеко, если слух перерастёт в обвинение — его могут забанить. Он исчезнет навсегда. Исчезнет. Как… Как Эрик. Как тот, кого я любил и потерял. Кому не смог помочь. Я не переживу второй раз. И я не позволю никому тронуть 1x4. Не позволю системе уничтожить его. Я знаю, как работают расследования, знаю, что им нужно, знаю, где искать слабые места. Я использую всё — связи, опыт, умения. Но несмотря на это, я ужасно боюсь. Боюсь, что однажды он придёт ко мне — всё такой же доверчивый, тёплый, хрупкий, и спросит: "Джон, куда я исчезну, если меня… забанят?" И я не смогу найти слов. Но пока что… Пока что он улыбается. Пишет мне сообщения. Присылает странные, смешные вопросы. И спрашивает, когда мы снова увидимся. А я отвечаю: "Скоро. Очень скоро" Потому что каждую минуту, пока он рядом, я успеваю. Я ещё могу бороться. Иногда, когда я слишком долго остаюсь один, меня накрывает такая ярость, что я сам себя не узнаю. Я вспоминаю 2x2 — на его наивный, немного растерянный взгляд, на то, как он старается быть правильным, полезным, послушным, и меня буквально трясёт от мысли, что кто-то может отнять его у меня. Единственного человека, который действительно меня понимает. Единственного, кто слышит, а не просто слушает. Я люблю его. Уже давно. Слишком сильно, чтобы признаться вслух, даже самому себе. Я хочу будущего с ним… спокойного, настоящего, честного. Но если его забанят… если эти слухи доведут ситуацию до края… Если они тронут его… если Билдермен допустит это… я перережу ему глотку собственными руками. Пусть потом делают со мной что хотят. Пусть банят, пусть стирают — мне уже будет всё равно. Но 1x4 я не отдам. Никому. ….И вдруг меня будто обухом по голове ударило. Что я только что подумал? Что… сказал внутри себя? Перережу глотку Билдермену. Отец. Я только что мысленно пожелал смерти своему отцу. Меня мгновенно бросило в холод. Под кожей что-то неприятно дрогнуло, как будто я сам себе стал чужим. Я никогда… никогда в жизни не позволял подобным мыслям даже мелькнуть. В самые тяжёлые времена, в самые злые дни, было максимум раздражение, усталость, глухая обида. Но не это. Не такая беспрекословная, ледяная ярость. Что за… Что со мной происходит? Я непроизвольно провёл пальцами по виску. Сердце билось слишком быстро, пульсация отдавалась где-то в шее, в глазах будто потемнело. Я ведь давно чувствую, что эта "мигрень" — не мигрень. Что-то внутри меня сжимается, путается, нарастает. Тень, которая раньше просто касалась, теперь будто садится на грудь и давит, давит, давит… Но такие мысли… Ни алкоголь, ни стресс, ни бессонные ночи — ничего подобного никогда не вызывало. Это не я. Не может быть я. Страх медленно и мерзко поднимается из живота. Если сегодня я мысленно занёс нож над отцом, то что будет завтра? А если в какой-то момент эта тень повернётся к тем, кого я люблю? К 2x2? К человеку, которого я всеми силами пытаюсь защитить? Нет. Нет-нет-нет. Я не позволю этому укорениться. Но что, если уже поздно? Что, если что-то во мне треснуло, и я теперь не знаю, где проходит граница? Я в первый раз за очень долгое время действительно испугался себя. Боль в висках уже не просто ныла, она будто вибрировала, отдаваясь в глазах. Я пытался сфокусироваться на чём-то нейтральном, на дыхании, на звуках вокруг, но в голове всё чаще промелькивали вспышки — резкие, неприятные. Как будто воображение решило само рисовать мне какие-то сцены, которых я никогда не хотел бы видеть. Сначала просто раздражение. На отца. На его тон. На его контроль. Всё это обычно я глушил, даже не позволял себе формулировать. Но сейчас… сейчас мысли сами формулировались. Чётче, прямее. Жёстче. Гораздо жёстче. Если он тронет 2x2… если сделает хоть шаг… Я сжал зубы. Тупая боль в голове толкнула ещё одну картину, слишком резкую, слишком злую. Я мотнул головой, будто мог убрать её. Глупость. Просто стресс. Но потом мелькнуло другое — совсем не о Билдермене. Джейн. Сестра... И вдруг какой-то короткий, отвратительный, мгновенный образ, где она плачет, а я… Нет. Я чуть не задохнулся от ужаса. Что это вообще такое? Откуда? Почему я так подумал? Но стоило испугаться, и боль словно усилилась в ответ. И вместо того чтобы исчезнуть, мысли стали плотнее, мрачнее. Не случайными вспышками, а как будто продуманными реакциями. Если Джейн вмешается? Если она начнёт спорить? Если она попадёт под удар вместе со мной? На краю сознания мелькнуло нечто резкое, хищное по характеру. Не образ, скорее импульс. Убрать угрозу. Я замер. Что? Какой ещё убрать? О чём я вообще думаю? Но мысли уже не спрашивали меня. Они просто шли. Грубые. Прямые. Если кто-то станет помехой, я разберусь. С отцом. С Теламоном. С кем угодно. Каждое слово внутри становилось тяжелее, как свинец. Я пытался остановить поток, но он только ускорялся. Билдермен слишком долго командовал. Слишком долго давил. Может, так и надо, наконец поставить всё на место. Боль в голове била так, будто кто-то стучал изнутри. Он ведь сам виноват. Сам создал такую жизнь. Сам вырастил во мне то, что теперь его же и сломает, если придётся. Я выдохнул резко, чувствуя уже не страх — раздражение. Даже… злость. Жгучую, плотную. Он заставил нас быть идеальными. Он сделал Джейн вспыльчивой. Он сделал меня пустым. Он убил Эрика, только не руками — давлением. И теперь он ещё посмеет забрать 2x2? Мысли стали тяжёлыми, как удары. Грубые, как кулак. Холодные. Если всё зайдёт слишком далеко, я не буду ждать. Я сделаю то, что должен. И никто меня не остановит. Ненависть. Она пришла так быстро, будто всегда сидела под кожей, просто ждала, когда я ослабну. Сначало только к Билдермену. Но теперь это расширялось, расползалось, как трещины по стеклу. И я уже не мог остановить ни одной из них. Билдермен. Он всегда наслаждался моими попытками угодить. Всегда смотрел на меня так, будто я проект, обязанность, механизм. Ему нравилось, когда я терпел. Когда я ломался. Он улыбался внутри — я это вдруг понял. Понял так отчётливо, что внутри что-то щёлкнуло. Он хотел, чтобы я страдал. Чтобы я оставался удобным. Идеальным. Предсказуемым. Голова стучала так, будто кто-то сверлил череп изнутри. И Джейн. Моя сестра. Мой человек. Она тоже смеялась. Не вслух, в душе. Все эти годы смотрела на меня свысока. Сильная, вспыльчивая, непокорная, она наслаждалась тем, что могла спорить с отцом, а я нет. Она наслаждалась моей послушностью. Моей слабостью. Моей "идеальностью" Боль накатила новая — яркая, как вспышка света. Она завидует мне. Завидует, что я наконец нашёл кого-то, кто меня видит. Завидует, что 2x2 со мной. Завидует, что я больше не один. И она хочет это забрать. Хочет, чтобы я остался пустым. Без любви. Без опоры. Мысли стали тёмными пятнами, сливающимися в одну, почти непрерывную черноту. Отец. Сестра. Все. Все хотели одного: чтобы я оставался удобным. Покорным. Ломающимся. Беспомощным. Этого слова я раньше боялся. А сейчас оно звучало… спокойно. Если они попытаются забрать у меня 2x2… Они не смогут остановить меня. Никто не сможет. А 2x2 такой маленький… такой хрупкий… если он станет слишком независимым, его будет легко… удержать. Подчинить. Он ведь доверяет мне. И не сможет сопротивляться. Все они хотят управлять мной. Все они хотят держать меня слабым. Но я не позволю. Не позволю никому. Никому. И всё же… Мысль о Билдермене скользила мимо, маленькая, едва слышная, почти тёплая. Какая-то крохотная, жалкая попытка воспоминания: Как он когда-то похвалил меня, как подкинул в детстве на руках, как сказал "молодец" Маленький светлячок в тёмной комнате. Но стоило этому вспыхнуть, тут же, мгновенно, этонакрывала тень. Нет. Не тень — удавка. Скручивала, душила, давила так, что грудь начинало сводить. Потому что за светлячком всегда шёл настоящий, настоящий Билдермен. Тот, который меня резал. Делал пустым. Лепил по-своему. Тот, кто выключил у меня эмоции, как выключатель. Кто превратил меня в идеальный инструмент. В сына по образцу его ожиданий. В куклу без реакции. Это он сделал меня таким. Он. Он. Мысль о том маленьком хорошем воспоминании сгнила. И на её месте поднялось другое. Жёсткое. Чёрное. Безумное. "Чем безэмоциональнее он меня сделал" "Тем легче будет убить его." В голове тишина. Такая, что звенит. Такая абсолютная, что ломает. Смех. Глухой, рваный. Да. Да!!! ДА!!!! Какое счастье. Какое прекрасное, чистое, звенящее счастье — не чувствовать к нему ничего. Совсем. Ни любви. Ни жалости. Ни памяти. Ни страха. Пустота — идеальное состояние для убийства. Как будто я создан для этого. Как будто вся его жестокость столько лет точила в моём сердце один единственный нож. Меня даже трясло от восторга. Не от ярости. Не от ненависти. От чистой, ледяной, кристальной радости. Я мог. Я могу. Я буду. И мысль, такая же мёртвая, как я сам когда-то был: "Я смогу сломать того, кто сломал меня" Я улыбнулся. Широко. Больно. Слишком искренне. Потому что в глубине души, я наконец чувствовал к нему хоть что-то. И это "что-то" было желанием. И свободой. И жаждой. И чем-то таким… от чего 1x4 наверно бы вздрогнул. От чего Джейн бы побледнела. От чего Эрик бы отшатнулся. Но я нет. Я будто в огне. И огонь мне нравится. Он начинало расползаться дальше. От Билдермена тенью, липкой, вязкой, на всё вокруг. На Джейн. Она всегда казалась мне ярче, легче, свободнее. Слабая. Она же слабая. Она девчонка. Хрупкая. Несерьёзная. Глупая иногда. Всегда завидовала. Всегда лезла туда, где не её место. Всегда бросала на меня эти взгляды — будто оценивает, будто меряет, будто думает, что знает лучше. Мысли соскальзывали вниз, как ступеньки. И каждая ступенька темнее. "Она не стоила столько моего терпения" "Она никогда не понимала, что я делал" "Она всегда бралась за то, что не может выдержать" "Она же… слабее меня" "Чтобы разобраться с ней… надо всего лишь что-то острое" Колющий предмет. Лезвие. Что-то простое. Топор? Ха. Топор. Смешно. Она же боялась топоров с детства. Боялась, что кто-то промахнётся. Что воткнёт в ногу. Что размажет себе пальцы. И я… Я же всегда работал топором лучше. Бил чётко. Ровно. Сильнее любого, кого она знает, не считая отца. Никогда не дрожал, никогда не промахивался. Хватит одного удара. Да. Слова звучали внутри уже не как мысли, а как удары. Глухие. Ритмичные. Голова, казалось, раскалывалась. Воздуха стало мало. Мир поплыл. Я пытался мыслить нормально, но нормальные мысли просто исчезли. Затонули в чёрной, едкой ненависти. Я ещё попытался встать, сказать хоть что-то, но колени подломились. Пол поплыл вверх. Чернота накрыла меня, как ледяная волна. Последней проскользнула мысль резкая, как удар: Если они попытаются забрать его — я уничтожу их всех. ...... Я просыпаюсь резко, будто меня кто-то выдернул из кипящего масла. Грудь вздрагивает, дыхание сбивается, и первое, что я чувствую, это ткань рубашки. Может, это был сон? Ужасный, мерзкий сон? Загвоздка. Моя рубашка. Та, в которой я сидел с Джейн. Я никогда так не засыпаю. Никогда. Я сплю без верхней одежды, всегда. Я дёргаюсь, словно пытаюсь стряхнуть липкую грязь со своей кожи. Но ощущение только крепче, что-то не так, всё не так. Очки. Они на мне. На лице. Я никогда… я никогда не сплю в них. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Голова ноет — тупая, глухая боль, будто кто-то сжимает мой мозг в кулак. Я зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить… но память встречает меня чем-то вязким, чернильным. Мутные обрывки. Резкие вспышки. Мысли… такие мерзкие, такие ужасные. Ужас накрывает меня волной. Я так думал? Я правда так думал? Про отца. Про Джейн. Про… 1x1x1x1. Меня чуть не стошнило. Боже… да я бы… Я бы никогда. Это моя семья. Мой отец, каким бы сложным он ни был, но… отец. Моя сестра. Моя сестра, которую я растил, поддерживал, обнимал, защищал. Она часть меня. Её смех это один из последних тёплых звуков из моего детства. И 2x2… Мой мальчик. Мой первый светлый человек за столько лет. Как я мог хоть на миг… хоть на долю секунды подумать о нём так? Что за ебань? Боже… это было слишком реально, слишком… живо. Я помню это не как сон. Я слышал эти мысли в своей голове. Но это не мои мысли. Это не мои… Голова снова болит. Я морщусь, отворачиваю лицо, и тут взгляд падает на прикроватную тумбочку. На ней лежит лист бумаги. Один. Сложенный пополам. Я точно помню, что тумбочка была пустая. Я никогда не оставляю на ней ничего, кроме телефона. Сейчас же там лист. Я протягиваю руку. Пальцы дрожат. "Джон, блин! Ты меня так напугал, что я аж думала в полицию звонить!!! Короче, мы болтали-болтали, ты чё-то там,ну, завис? Я думала, ты шутишь так, а ты взял и бах вдруг отрубился! Да ещё и кровь из носа пошла! Я чуть не сдохла от страха, ёмоё! Ну я тебе, значит, там всё вытерла, кровь остановила (не благодари, я героиня). Потом пыталась тебя поднять… почему ты такой тяжёлый, а? Ты что, кирпичи жрёшь? Я тебя еле-еле дотащила до кровати, чуть сама не померла по дороге. Ты, если что, должен мне шоколадку теперь. Большую. На кухне я тоже прибралась, потому что мне вдруг показалось, что если я уйду, а там бардак, то ты проснёшься и решишь, что у тебя галюны начались. А у тебя их и так, по ходу, хватает. Лол. В общем, надеюсь, ты там придёшь в себя. Когда проснёшься, напиши мне! Телефон у меня сел — вообще в ноль. Поставила на зарядку дома, отвечу как смогу. И ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ БОЛЬШЕ ПУГАТЬ СВОЮ СЕСТРУ, ПОНЯЛ? :| Вот тебе ещё рожица, чтоб знал, как мне плохо было, Джонатан >:[ — Джейн" Я медленно откидываюсь назад, позволяя воздуху выйти из лёгких длинным дрожащим выдохом. Ладно… ладно. Главное не паниковать. Надо… подумать. Хотя бы попытаться. Завтра… или когда-нибудь… я реально запишусь к психотерапевту. Или даже к психиатру. Главное, чтобы меня потом не упаковали в комнату с мягкими стенами. Хех. Шутка получилось… очень хуёвая, но хоть что-то похожее на чувство юмора вернулось. Я пытаюсь собраться. Сжимаю виски. Дышу ровнее. С каждым вдохом что-то внутри действительно… успокаивается. Или хотя бы перестаёт лезть в голову. А потом понимаю, что я весь липкий. Пот стекает по спине, по груди, по шее, как будто я не спал, а бегал от чего-то. Или… от себя. Фу. Надо хотя бы привести себя в порядок. Снимаю очки. Мир сразу расплывается в мягкую кашу, но так даже легче, появилось какое-то расстояние между мной и реальностью. Стягиваю футболку через голову — ткань противно прилипла, будто я в ней плавал. Сжимаю её в руках. Сильнее, чем стоило. Одеваю очки обратно, и мир снова становится резким, и это почему-то только хуже. "Что… что это вообще за ебань...?" — выдыхаю я вслух. Может, кошмар. Может. Телефон нашёлся на тумбочке — экран вниз, Джейн кажется специально положила его аккуратно, чтобы не тревожить. Я беру его, провожу большим пальцем по холодной поверхности и нажимаю на кнопку включения. Экран вспыхивает, и я жмурюсь — слишком ярко, слишком резко, будто свет прожигает насквозь. Уведомления. Много. Сердце проваливается куда-то ниже рёбер. Сначала Джейн. Пара сообщений, несколько пропущенных попыток дозвона. Она спрашивает, как я, нормально ли всё, пришёл ли я в себя. Я машинально набираю: "Да. Всё нормально. Спал" Отправляю. И только потом палец дрожит и опускается ниже — туда, где маленькая аватарка белого кролика с забавной шапочкой. 1x4. Он всегда такие ставит… милые, нелепые, мягкие. Он сам такой — тёплый, мягкий, смешной в своём стиле. Первое сообщение от него пришло три часа назад. "привет :3 как ты? (づ｡◕‿‿◕｡)づ" Второе. "я тут тренировался недавно, но подумал написать :) ты занят? если что прости что отвлекаю (⊙▂⊙)" Третье, уже более осторожное, сдвинутое на час вперёд: "ты наверное занят… ничего ничего! надеюсь ты хорошо проводишь время ^_^" Потом ещё. "Джон? всё ок? ٩(๑･ิᴗ･ิ)۶ просто волнуюсь…" И последнее, час назад: "ладно… если захочешь, напиши,я подожду (ಥ_ಥ) надеюсь у тебя всё хорошо o(˘◡˘)o" Блять. Меня будто кто-то ударил чем-то тяжёлым под рёбра. Горло сжимается так, что я едва могу вдохнуть. Голова и без того болит, но сейчас боль становится тягучей, тупой, виной с примесью паники. Я не отвечал ему. Два часа… Три… Он волновался, и наверное даже перечитывал свои же сообщения, переживая, не слишком ли он навязчив. Пальцы скользят по экрану, я открываю поле ввода, и руки трясутся. Я не должен был заставлять его ждать. Он и так себя недооценивает, он постоянно переживает, что кому-то мешает, что слишком много пишет… что он недостаточно интересен. Я сжимаю телефон, закрываю на секунду глаза чтобы не сорваться, чтобы не написать что-то слишком резкое, слишком откровенное в попытке загладить вину. Потом всё же набираю, большим пальцем, медленно: "Прости. Я потерял сознание. Уже очнулся. Всё нормально. Прости, что заставил тебя волноваться." Смотрю на текст. Стираю. Слова звучат слишком холодно. Пишу заново: "Прости, что не ответил так долго. Я в порядке. Правда. Спасибо, что написал, мне это важно." Сердце стучит где-то в горле, пока я нажимаю "отправить" Экран гаснет на пару секунд, и я остаюсь сидеть в темноте своей комнаты, прижав телефон к груди, будто он может хоть как-то вернуть мне ощущение реальности. О Боже… я так ужасно себя чувствую. И ещё хуже то, что я заслуживаю себя так чувствовать. Экран резко вспыхивает, ответ почти мгновенный, будто он держал телефон в руках и ждал именно этой секунды. "Джооон!! (⊙▽⊙) !! ты ответил!! я так рад!! я думал что ты может устал или спишь или… эм… ну мало ли… я волновался!! ты точно в порядке?? точно-точно??" Его радость буквально фонтанирует из букв. Тепло разливается по груди, даже боль в голове отступает. Я быстро печатаю: "Да, точно. Всё нормально. Я просто немного приболел. Сил не было писать." Отправляю. Ложь. Но единственная, которая не причинит ему тревоги. Ответ приходит сразу: "ооо… ты болеешь? (ಥ﹏ಥ) бедный… береги себя пожалуйста… я не хотел тебя отвлекать… прости если вдруг помешал ಥ_ಥ" Он всегда так — извиняется за то, в чём вообще нет его вины. Я выдыхаю, набираю: "Ты меня не отвлек. Всё в порядке. Я уже чувствую себя лучше." Небольшая пауза и снова вспышка экрана: "ммм… тогда… эм… ты завтра будешь не очень загружен? можно я приду? если тебе можно… если ты хочешь!! (o˘◡˘o)" "Конечно. Приходи. Завтра будет не так много работы, а потом небольшое совещание, ты можешь прийти в офис." Несколько секунд, и: "урааа!! тогда я приду!! (づ｡◕‿‿◕｡)づ я очень хочу увидеть тебя… давно не видел…" Сердце будто согревает что-то мягкое. Мы не виделись два дня. Я печатаю: "И, кстати… раз уж я сегодня пропал, я обязан искупить вину перед тобой." Пауза. И я продолжаю: "Принесу тебе что-нибудь вкусное. Шоколадку или сушёные фрукты." Ответ появляется почти взрывом: "ШОКОЛАДКУ?? (⊙▂⊙) правда можно???" "Конечно можно." И снова: "я тогда… я приду пораньше!! спасибо тебе! правда.. я жду.. очень жду…" Я сижу на краю кровати, дрожь еще не ушла. От такого трудно прийти в себя. Если буду один в тишине, мысли полезут обратно. Лучше говорить. Лучше слышать его. Но перед этим… нужно убедиться, что он ничего не знает. Что слухи до него не дошли. Что никто не успел написать ему гадость. Что Теламон не решил "просветить" собственного сына. Спросить прямо нельзя — он испугается. Я печатаю нейтрально: "1x4, слушай… глупый вопрос. Ты сегодня с кем-то ещё разговаривал или переписывался? Кроме меня" Ничего подозрительного. С виду просто любопытство. Он отвечает мгновенно: "эм?? нет… (・_・;) я же ни с кем не… ну… обычно… только с тобой!!! сегодня тоже… я весь день дома был" И почти сразу: "а почему?.. все хорошо?" Я торопливо набираю: "Да, всё нормально. Просто спросил." Он сразу отвечает: "аа, ну ладно!! хорошо тогда (o˘◡˘o)" Он действительно ничего не знает. Становится легче. Не полностью, но достаточно, чтобы думать снова трезво. Завтра мы посидим, я дам ему что-нибудь вкусное, он улыбнётся… Будет хорошо. Сегодня я хочу хотя бы слышать его голос. "Если хочешь… можем созвониться перед сном. Немного." Ответ приходит так быстро, что будто он ждал сообщения, уставившись в экран: "ДА!!! дадада!! очень хочу!! (>▽<) я как раз… эм… тоже хотел… но мне неловко было спрашивать…" "Я готов! звони!!" Столько радости в этих строчках... Меня это действительно греет. Я чувствую, как пальцы сами набирают: "Хорошо. Сейчас позвоню :)" Экран тускнеет, я нажимаю кнопку вызова. Гудок не успевает дойти до конца — он берёт трубку сразу. И впервые за весь день я чувствую, что могу нормально дышать.