Молчи и держи спину ровно.

Я не знаю, сколько времени я здесь. Иногда мне кажется что несколько часов. Иногда что прошли годы. Здесь нет ничего, за что можно зацепиться, чтобы понять разницу. Нет света. Нет звуков. Нет смены дня и ночи. Я нащупал стены. Они холодные. Это единственное, что подтверждает, что я всё ещё существую. Иногда я специально касаюсь их ладонями, долго, проверяю: я тут? я ещё тут? Если отпустить, есть ощущение, что я растворюсь. Что меня просто не станет, и никто даже не заметит. Я пытался считать. Сбивался. Потом снова начинал. Потом понял, что считаю одно и то же уже в сотый раз, хотя не уверен, что предыдущий был настоящим. Тело устало, сама усталость вросла внутрь, в кости. Иногда я сижу, иногда лежу, но разницы почти нет. Всё одинаково тяжёлое. Даже поднять руку будто через вязкую воду. Самое страшное — мысли. Сначала они были громкими. Потом стали путаться. А теперь… они иногда пропадают. И это пугает сильнее всего. Я ловлю себя на том, что разговариваю вслух. С пустотой. С тьмой. С кем угодно, лишь бы звук моего голоса доказал, что я ещё жив. Иногда я называю имя Джона. Тихо. Потом громче. Потом замолкаю, потому что вдруг становится стыдно, как будто я зову его туда, где ему нельзя быть. Иногда мне кажется, что я слышу шаги. Я замираю. Сердце начинает биться так сильно, что больно. А потом ничего. И от этого пустота становится ещё шире. Я не знаю, сплю ли я. Тут нет снов. Иногда кто-то будто выключает меня, а потом включает обратно, не спрашивая. Я часто не понимаю, это новый момент или продолжение старого? Я уже плакал сегодня — или это было "вчера", которого не существует? Я пытаюсь вспомнить своё лицо. Иногда не получается. Вспомнить как звучит смех. Как выглядит небо. И каждый раз боюсь, что в следующий раз не вспомню вовсе. Я не знаю, сколько ещё смогу удерживать себя целым. Иногда я чувствую, как внутри что-то медленно трескается, не сразу, а постепенно, как лёд под ногами. Я всё ещё держусь за мысль, что меня помнят. Что я не просто исчез. Я не знаю, когда это началось, может, всегда было так, а я просто не сразу понял. Крылья. Сначала они были как чужие. Тяжёлые, непослушные, будто не мои вовсе. Я натыкался ими на стены. Боль приходила глухо, но я терпел, потому что это было что-то. Любое ощущение лучше, чем ничто. Со временем я научился. Поднимать их. Складывать. Чувствовать, где они заканчиваются и где начинается я. Я даже взлетал. Ненадолго. Смешно учиться летать там, где летать нельзя. Потолок всегда был слишком близко. Он встречал меня резко, без предупреждения, напоминал: не сюда. Каждый раз я падал обратно. Я не вижу, что со мной стало. Иногда мне кажется, что я уже не выгляжу как человек. Мысли здесь застревают. Кроме одной. Джон. Я держусь за него, как за последнюю реальную вещь. Я повторяю его имя, как молитву. Я вспоминаю его голос, и иногда мне кажется, что он рядом, что если протянуть руку, я наткнусь на его плечо. В такие моменты становится особенно больно, потому что рука всегда встречает пустоту. Я пытался сделать боль громче. Не потому что хотел исчезнуть, нет. Потому что хотел почувствовать границу. Хотел доказать себе, что я всё ещё могу что-то изменить. Но здесь… нечем. Нет острых краёв. Нет высоты, где падение что-то значит. Нет даже предметов, которые можно было бы назвать опасными. Я бил стены. Ладонями. Головой. Плечами. Пока не понял, что они не отвечают. Они не злятся, не ломаются, не наказывают. Им всё равно. И от этого хочется кричать. Я кричал. Голос срывался, пропадал, возвращался. Иногда я не узнавал его и пугался, будто в темноте со мной кто-то ещё. Иногда я смеялся. Нервно, неправильно. А потом плакал так, что не оставалось сил даже дышать. Здесь невозможно навредить себе так, чтобы это имело смысл. Тут можно только медленно стираться. Я ловлю себя на том, что начинаю разговаривать с крыльями. Прошу их держать меня. Иногда злюсь на них за то, что они есть, и за то, что появились так поздно. Иногда благодарю, потому что они хотя бы напоминают что у меня была свобода. И тогда я снова думаю о Джоне. О том, как он смотрел. О том, как держал меня. О том, что там я был нужен. Если я отпущу эту мысль — здесь не останется вообще ничего. И, наверное… Тогда уже не останется и меня. Грусть здесь не накрывает сразу. Она накапливается, как пыль, которую невозможно стряхнуть. Иногда мне кажется, что я меняюсь. Не резко, нет, тут вообще ничего не происходит резко. Всё тянется. Я однажды провёл пальцами по ладони и замер: ногти… они будто стали толще. Острее. Я провёл ими по стене — звук был другим. Или мне показалось. Я уже не уверен, что вообще могу доверять своим ощущениям. Здесь нет нужд. Я понял это не сразу. Мне не хочется спать — и я не засыпаю. Мне не хочется пить — и горло не пересыхает. Я не тоскую по свету, потому что понятие "свет" стало чем-то теоретическим, как слово из книги, которую когда-то читал. Но осталось одно. Голод. Сначала он был фоном. Лёгким давлением где-то внутри. Я даже не обратил на него внимания. Подумал: пройдёт. Здесь ведь всё либо проходит, либо перестаёт иметь значение. Он не прошёл. Он рос. Медленно, терпеливо, будто знал, что времени у него сколько угодно. Это было ощущение пустоты внутри меня, глубже, чем кости. Как будто что-то свернулось внутри и стало требовать. А потом я понял: я больше не один. Я почувствовал его не сразу, будто внутри меня кто-то устроился, прижился. Длинный. Скользкий. Он будто лежит, свернувшись, прижимаясь к моим внутренностям, и время от времени шевелится лениво, уверенно. Когда он двигается, голод становится острее. Мне кажется, у него нет глаз, но он знает. Он чувствует мои мысли. Когда я думаю о Джоне, он сжимается и мне становится больно. Когда я сдаюсь, когда позволяю себе просто лежать и не сопротивляться, он расслабляется, как довольное животное. Я пытался говорить с ним. Я спрашивал, кто он. Зачем он здесь. Чего он хочет. Ответа не было. Но каждый раз после этого голод усиливался, будто сам вопрос был для него лакомством. Иногда мне кажется, что если я позволю ему, если соглашусь, если отдам что-то важное — станет легче. Эта мысль пугает сильнее всего. Потому что она удобная. Потому что она звучит логично. Потому что я слишком долго здесь, чтобы сразу отвергать такие предложения. Я чувствую его даже тогда, когда не думаю о нём. Как холодное прикосновение изнутри. Иногда он будто ест меня изнутри. Не кусает, нет, это было бы слишком просто. Он делает иначе: тянет. Медленно, вязко, как если бы кто-то наматывал мои внутренности на невидимую руку, проверяя, сколько ещё можно вытянуть, прежде чем я сломаюсь. Я чувствую, как он ползёт. Оставляет холодный след со слизью, которая не высыхает. От этого хочется сжаться, свернуться, исчезнуть в себе. Иногда мне кажется, что он прижимается изнутри к рёбрам. Не больно. Хуже. Отвратительно тесно. Как будто моё тело больше не моё, как будто я — просто оболочка, а он внутри устраивается поудобнее, примеряясь, где лучше остаться. Голод в такие моменты становится… странным. Он не орёт. Он убеждает. Он нашёптывает без слов: Отдай. Ты всё равно пустой. Ты уже слишком долго здесь. Я не знаю, что он хочет, но я знаю — если бы мог, он бы вылизал меня до последней мысли, до последнего воспоминания. Иногда я ловлю себя на том, что держусь за имя Джона, как за что-то физическое, будто если перестану повторять его имя в голове, паразит сразу полезет глубже. Бывает, он шевелится резко, и меня мутит. В такие моменты я уверен: если бы здесь было чем, меня бы вырвало. Но тут нечем. И это ощущение, когда должно быть облегчение, а его нет, сводит меня с ума. Он растёт вместе с отчаянием. Чем больше я думаю, что выхода нет, тем тяжелее он становится. Будто наелся моих мыслей. Будто мои страхи — его пища. Самое мерзкое в том, иногда я ловлю себя на том, что привыкаю. Что это присутствие становится фоном. Как если долго жить рядом с чем-то отвратительным. И от этого становится ещё страшнее, потому что если я привыкну… значит, он победил. Я не знаю, сколько меня ещё хватит. В один раз я сорвался. Не потому что хотел, потому что больше не мог. Мысль, что если я дотронусь до себя, вскрою тело, если доберусь до него, то всё закончится. Я не видел себя, но чувствовал, что одежда мешает. Я стянул её, не понимая зачем, просто потому что так было… ближе. Мои руки дрожали. Когти, если это правда когти, скользили по коже, вонзались, и от этого меня мутило сильнее, чем от самого голода. Я чувствовал себя чем-то неправильным, разобранным на части. Я пытался нащупать его внутри. Хоть что-то. Хоть знак, что я не сошёл с ума. Но внутри пусто. Только это мерзкое ощущение, будто я вывернул себя наизнанку и всё равно остался полным. Меня накрыло такой тошнотой, что я задыхался, хотя тут нечем дышать и нечего терять. Сознание скользило, как по мокрому полу. Хотелось свернуться, исчезнуть, стереть сам факт своего существования. Я чувствовал себя отвратительно, не из-за тела, а из-за того, что ничего не нашёл. Значит, он не внутри тела. Значит, он во мне. От этой мысли меня буквально трясло. Я прижимал руки к себе, будто мог удержать что-то расползающееся, и понимал: сколько бы я ни рвал, ни искал, ни пытался — ему некуда исчезнуть. Он не боится боли. Он ею питается. Эта тварь не собирается уходить. Я лежал, не знаю сколько времени, чувствуя себя грязным, опустошённым, обманутым собственным телом. И впервые мне стало по-настоящему страшно не от темницы, не от бана, не от темноты. Самое страшное — я не умер. Я почему-то ждал, что после этого всё закончится. Что тьма, наконец, закроется, схлопнется, отпустит меня, как сломанную игрушку. Но тело… зажило. Слишком быстро. Неправильно быстро. Я провёл руками по себе осторожно, с мольбой. Там, где должна была остаться боль, пустота. Где должен быть след — гладко. Ни шрама, ни неровности. Как будто меня откатили назад, как будто всё, что я сделал, было не более чем дурной мыслью. От этого стало хуже, чем от любой боли. Паразит, если он вообще он, будто стал тяжелее. Он не шевелился явно, нет. Это было ощущение давления изнутри, мерзкое и тягучее, как если бы внутри меня лежало что-то мокрое. Оно не торопилось. Оно знало, что я никуда не денусь. Голод стал другим, липким. Он обволакивал, как слизь, просачивался в мысли. Мне казалось, что он медленно растягивается во мне. Иногда я ловил себя на том, что слушаю себя изнутри, жду плеска, тихого шороха, доказательства, что это не выдумка. Но доказательства не было. И это бесило сильнее всего. Я чувствовал себя сосудом, который забыли наполнить чем-то настоящим. Всё во мне было фальшивым: боль не убивает, раны не остаются, время не идёт. Только эта склизкая, отвратительная уверенность, что я предназначен для чего-то, но никогда не узнаю для чего именно. А тело… тело предало меня окончательно. Оно восстановилось, как послушная кукла, готовая выдержать ещё. И от этого я чувствовал себя не живым, а долговечным. И это слово было хуже любого проклятия. Я остался цел и абсолютно испорчен изнутри. Голод стал не чувством — состоянием. Он не приходит волнами, не отступает. Он просто есть. Как если бы внутри меня кто-то медленно, методично скрёб стены, не торопясь, зная, что времени бесконечно много. Боль тянущая, тупая, но от этого не слабее. Будто пустота внутри начала есть сама себя, стирая, растворяя всё, до чего дотягивается. Я сжимаюсь инстинктивно, хотя понимаю, что это бессмысленно. Здесь ничего не работает так, как должно. Я чувствую, как желудок, если это вообще он, сводит, будто его выкручивают изнутри, будто там кислота, которой некуда деваться, кроме как жечь меня самого. Это он. Паразит. Он голоден. Он грызёт меня изнутри, потому что больше ему нечего есть. И от этой мысли меня трясёт не меньше, чем от боли. Я ненавижу. Не его даже — того, кто это придумал. Кто-то ведь решил, что мне нужно чувствовать голод. Кто-то подумал: "Пусть ему будет пусто внутри". Будто мало было тьмы, одиночества, потерянного времени. Нет. Надо было добавить это примитивное, животное страдание, от которого не сбежать. Я не ел раньше. Мне не нужно было. И это было нормально. А теперь моё тело ведёт себя так, словно я должен, словно я обязан чего-то хотеть, чего-то требовать, чего-то искать. Но здесь нет ничего. И от этого голод становится издёвкой. Насмешкой. Кривым экспериментом. Иногда мне кажется, что он нарочно усиливается, когда я думаю о Джоне. Как будто эта тварь чувствует, что есть что-то, что я всё ещё люблю, и пытается заглушить это болью. Тогда меня буквально выворачивает, я сгибаюсь, прижимаю руки к животу, дышу рвано, потому что иначе кажется, что сейчас разорвёт. Но не разорвёт. Я злюсь. Я плачу. Я ненавижу себя за то, что вообще чувствую это. За то, что стал таким… ничтожеством. Голодным. Слабым. Зависящим. Существо, которое раньше существовало вне этого, теперь сведено к одной-единственной потребности, которую невозможно удовлетворить. Мысли о Джоне… они не исчезли резко. Они просто стали тише. Словно кто-то медленно убавлял звук, очень осторожно, чтобы я не заметил. Его голос, его лицо — всё это будто отодвинулось куда-то за плотную стену боли и пустоты. И от этого стало по-настоящему страшно. Нет. Нет-нет-нет. Если я перестану думать о нём — я пропаду. Тогда здесь останется только тьма и эта тварь внутри, и больше ничего. Ни смысла, ни памяти, ни меня самого. Я цепляюсь за имя Джона, повторяю его про себя, как молитву, но голод давит сильнее. Он лезет в голову, в грудь, в горло, делает мысли вязкими, тупыми, пустыми. Тварь довольна. Я чувствую это. Будто она наконец-то заняла всё место. Я злюсь так сильно, что почти не чувствую боли. Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она крадёт у меня единственное хорошее, что у меня осталось. И тогда появляется мысль, тихая, страшная, слишком логичная, чтобы от неё сразу отмахнуться. Если она хочет есть… Значит, надо поесть. Я смеюсь от абсурдности. Чем? Тут же ничего нет. Только я и темнота. И голод, который не умеет останавливаться. Мысли начинают рассыпаться. Я перестаю сопротивляться им просто потому, что сил больше нет. Рука сама поднимается, будто не моя. Я кладу ладонь на голову, туда, где давно уже нащупываю знакомую форму. Маленькое крылышко. Тёплое. Живое. Моё. Я замираю. Сердце колотится где-то в ушах. В голове пусто, пугающе пусто, и только одна мысль пульсирует где-то глубоко, как запретное знание. Я знаю, что выбора нет. Как бы я ни пытался обмануть себя, как бы ни цеплялся за последние крошки надежды — он уже сделан. Паразит или Джон. Даже думать смешно. Если я позволю этому голоду сожрать воспоминания о нём, тогда я правда останусь здесь навсегда. Пустой. Без причины дышать. И от этого внутри поднимается не страх, а ярость. Я не хочу. Я не должен. Но я вынужден. Пальцы сжимаются сами. Когти, я уже не сомневаюсь, что это когти, вонзаются у основания маленького крылышка. Я стараюсь не думать, не быть здесь. В голове только одно: Джон. Джон. Джон. Боль накрывает сразу — резкая, ослепляющая. Я вскрикиваю, но звук тонет в темноте. Тело дёргается, будто не моё, будто оно сопротивляется, понимая раньше меня, что я делаю. Что-то тёплое течёт по руке, по плечу, по волосам — я не хочу знать, что именно. Мне плевать. Я сжимаю сильнее. Тяну. Каждая секунда как предательство самого себя. Как будто я рву не плоть, а память. Детство. То, кем я был до всего этого. Но если я остановлюсь — я проиграю. Тогда эта тварь внутри останется, и Джон исчезнет первым. Я не могу этого допустить. Слёзы текут сами, я задыхаюсь, всхлипы превращаются в хрип. Я ненавижу себя за это. Ненавижу темницу. Ненавижу тех, кто решил, что имеет право так со мной поступать. Но сильнее всего я ненавижу мысль, что могу забыть его. "Прости…" — вырывается у меня, не знаю, кому. Себе? Ему? Тому крылышку, которое было частью меня? Больно. Страшно. Невыносимо. Но я повторяю одно и то же: Я выбираю Джона. Я выбираю Джона. У меня нет выбора. И пусть темнота смотрит. Пусть смеётся. Я всё равно не останусь с этой тварью один на один. Я долго держу крылышко в руках, не решаясь. Даже мысль о том, что мне нужно сделать дальше, скользкая и тошная, как сама эта тьма. Запах тяжёлый, металлический, он сразу подступает к горлу. Меня мутит. Я сглатываю раз за разом, но это не помогает. Я ненавижу себя за каждую секунду промедления. Ненавижу за то, что понимаю: если сейчас отступлю — всё было зря. Руки дрожат так, что я едва удерживаю равновесие. Всё внутри сжимается, протестует, кричит нельзя, это неправильно, это не ты. И, может быть, когда-то это правда был не я. Но здесь правила другие. Здесь не спрашивают, кем ты хочешь быть. Я закрываю глаза. Меня сразу же накрывает волна отвращения, такая сильная, что слёзы выступают сами. Во рту вкус, от которого хочется закричать, выплюнуть, стереть память. Горько. Густо. Чуждо. Это не еда. Это часть меня, и тело это знает лучше разума. Меня выворачивает изнутри, но я заставляю себя продолжать. Я давлю в себе рвотный спазм, прикусываю губу до боли, лишь бы не остановиться. Если я остановлюсь — голод вернётся. А вместе с ним это шевеление, это присутствие. Я плачу. Тихо, беззвучно, слёзы текут по лицу и капают вниз, смешиваясь с тем, что я стараюсь не называть. Я не чувствую облегчения. Ни облегчения, ни покоя. Только липкую, тяжёлую пустоту и стыд, от которого хочется исчезнуть. Но… Голод отступает. Не сразу — он будто нехотя отползает куда-то вглубь, сворачивается, замирает. Внутри становится… тише. И от этого тишины у меня подкашиваются ноги. Я ловлю этот миг, держусь за него. И счастье, крошечное, жалкое, вдруг накрывает меня с такой силой, что я начинаю смеяться. Тихо, надломленно. Смех тут же переходит в дрожь. Потому что вместе с облегчением приходит мысль, от которой становится по-настоящему страшно. А что потом? Я замираю. Даже темнота будто становится плотнее. Мысль не уходит, наоборот — разворачивается медленно, мучительно. Одно крылышко… Потом второе. Потом ниже. А потом… спина. Меня накрывает паника, холодная и липкая. Я обхватываю себя руками, будто могу спрятаться от самого себя. Не хочу. Не могу. Я не для этого существую. Я не должен делать такие выборы. Я не должен был вообще сюда попасть. Я просто… просто мальчик. Мне хочется домой так сильно, что это физическая боль. Не к темнице, не к создателю— домой. Туда где Джон. "Я не виноват…" — шепчу я в пустоту, и голос дрожит, — "Я правда ничего не сделал..." Я чувствую, как радость от исчезнувшего паразита начинает таять. Я знаю что он вернётся. И мысль о том, чем мне придётся платить в следующий раз, заставляет меня сжаться в комок. Я не хочу быть сильным. Я не хочу "терпеть" Я не хочу становиться чем-то другим. Я хочу, чтобы это было ошибкой. Хочу, чтобы кто-нибудь сказал: прости, мы перепутали. Хочу, чтобы за мной пришли. Я прижимаю ладони к лицу и тихо плачу без звука, без слёз, потому что даже слёзы тут будто не имеют смысла. Я позволил себе лечь, свернуться, прижать колени к груди, будто так можно защитить хоть что-то внутри. Я плакал долго, выматывающе, без сил. Не от боли даже. От усталости. От того, что я больше не хочу выбирать. Я не проверял крыло. Мысль о том, что оно могло вырасти снова, пугала сильнее, чем если бы его там не было вовсе. Потому что если выросло — значит, это повторится. А если нет… значит, будет что-то другое. Голод возвращался медленно, подло. Сначала как пустота. Потом как тянущее ощущение, будто внутри меня кто-то шевелится, переворачивается, ищет место поудобнее. Я прикусил губу до боли, лишь бы не думать. "Пожалуйста…" — вырывается у меня,— "Не сейчас. Не снова" Но он не слушает. Он ревнивый. Он ненавидит, когда я думаю не о нём. Когда вспоминаю Джона. Когда внутри меня ещё есть что-то живое, тёплое, не принадлежащее этой тьме. Голод становится резким. Острой волной прокатывается изнутри, и я сгибаюсь пополам, прижимая ладони к животу, к груди, куда угодно, лишь бы задавить это чувство. Я бью себя не сильно, отчаянно. "Уйди… уйди… уйди…" — повторяю я, задыхаясь. Бесполезно. Я слабею. Это чувствуется сразу: в руках, в ногах, в голове. Мысли путаются, будто я тону. Паразит будто улыбается где-то внутри, я чувствую это. Я не хочу. Я правда не хочу. Я плачу навзрыд, закрываю лицо руками, трясусь всем телом, как будто слёзы могут что-то изменить. Я тяну время, сколько могу. Я сопротивляюсь до последнего, потому что если я уступлю снова, значит, это станет провалом. Значит он победит. Но внутри меня пустота разрастается, пожирая всё. Даже страх. Даже мысли о Джоне начинают тонуть в этом чувстве, и от этого становится ещё страшнее. У меня нет выбора Выбор это иллюзия. Я просто… просто не хочу быть здесь. Не хочу быть таким. Не хочу, чтобы это продолжалось. Но оно продолжается. Меня мутит так сильно, что я едва держусь в сознании. Мир, если это вообще можно назвать миром, плывёт, рассыпается. Слабость накрывает волнами: ноги не держат, руки дрожат, внутри пусто и одновременно жжёт, словно меня медленно выскребают изнутри. Я понимаю это раньше, чем успеваю испугаться. Мне снова придётся. Мысль о втором крыле на голове даже не оформляется до конца — я знаю ответ. Его хватит ненадолго.. А потом что? Я вижу это будущее ясно, пугающе ясно, и от этого у меня перехватывает дыхание. Это не решение. Это отсрочка. И каждая отсрочка делает конец ещё страшнее. Меня трясёт. Я не хочу думать дальше. Не хочу представлять. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы голод замолчал. Чтобы он замолчал. Я ощущаю свою руку так, будто она не моя. Будто это что-то чужое, далёкое, не имеющее ко мне отношения. Но она дрожит вместе со мной. Она живая. Я живой. И именно это делает всё невыносимым. Я кусаю её резко, судорожно, не давая себе времени передумать. От отвращения сводит челюсть, внутри всё переворачивается, к горлу подступает тошнота. Я плачу тихо, задыхаясь, каждый вдох даётся через силу. Мне противно от самого себя, страшно от того, что я делаю, и ещё страшнее от того, что я понимаю, зачем. Я не думаю о вкусе. Я не думаю ни о чём, кроме одного: пусть это закончится. Пусть хотя бы на чуть-чуть станет тише. Пусть паразит отступит. Пусть мне вернутся мысли. Пусть я снова смогу вспомнить Джона, не сквозь боль, не сквозь этот голод. Я останавливаюсь, когда больше не могу. Не потому что достаточно, а потому что силы заканчиваются. Я обессиленно прижимаю руку к себе, трясусь всем телом, давлюсь рыданиями. Меня тошнит от ужаса и стыда, от осознания того, на что меня заставили. "Я не хотел…" — шепчу я в темноту. — "Я правда не хотел…" Меня накрывает резко, будто внутри что-то рвётся окончательно. Я больше не могу держаться. Всё, что я с таким трудом сжимал в себе, вырывается наружу сразу, целиком. Я начинаю рыдать, меня трясёт, дыхание сбивается, в груди жжёт, я задыхаюсь не воздухом, а собственным горем. "Я… я же ничего…" — слова разваливаются, не доходя до конца. — "Я не виноват…" Невиновен. И всё равно здесь. Всё равно сломан. Всё равно превращён в это. Я тянусь к руке, пальцы нащупывают пустоту раньше, чем разум успевает подготовиться. Предплечье обрывается не там, где должно. Я замираю. А потом меня прорывает. Крик выходит хриплый, сорванный, больше похожий на вой. Я прижимаю остаток руки к груди, будто могу что-то вернуть этим жестом, будто могу отмотать время назад. Мне больно, да, но страх и ужас сильнее боли. Осознание давит, ломает, выворачивает. "Нет… нет, нет, нет…" — я мотаю головой, — "Пожалуйста… пожалуйста…" Я рыдаю так, что у меня сводит горло. Слёзы текут бесконечно, но их всё равно недостаточно, чтобы выплакать это. Мне страшно смотреть в будущее, потому что я уже знаю: дальше будет только хуже. Я боюсь самого себя. Боюсь того, во что меня превращают. Боюсь, что однажды от меня не останется ничего — ни крыльев, ни конечностей, ни мыслей о Джоне. "Я хочу домой… Я просто хочу домой…" Я сжимаюсь на холодном полу, качаюсь, как будто это может защитить. Как будто я всё ещё маленький, и мама придёт, поднимет, укроет, скажет, что это ошибка. Что сейчас всё закончится. Но никто не приходит. И истерика захлёстывает меня снова, волна за волной, потому что я жив, я чувствую, и именно поэтому это так невыносимо. Мне вдруг становится… странно. Не резко, наоборот, слишком мягко. Как будто кто-то выкручивает звук мира, и он медленно стихает. Темнота вокруг будто густеет, но уже не давит, она тянет вниз, ласково, обманчиво спокойно. Тело тяжелеет, мысли начинают расползаться, как мокрая бумага. Я не понимаю, что происходит. Просто вдруг… нет сил плакать. Даже дышать тяжело. Сердце бьётся где-то далеко, глухо, будто не во мне. Вот и всё...? Наконец-то. Если это смерть, то, может быть, дальше не будет голода. Не будет этой твари. Не будет боли, темноты, счёта времени, которого всё равно не существует. Но сразу же, как удар под дых, приходит другое. Джон. Его лицо встаёт передо мной так ясно, будто он рядом. Его голос. Его руки. То, как он плакал, уткнувшись мне в колени. То, как он просил остаться. Как говорил, что не готов, что не может снова потерять. И мне вдруг становится страшно. Прости… Прости меня… Мысли путаются. Я больше не знаю, что лучше: исчезнуть сейчас или оставить его жить с этой дырой внутри. Я не знаю, что из этого жестче. Я не знаю, что бы выбрал он. Я не знаю уже ничего. Темнота накрывает волнами. В ушах шумит. Тело будто растворяется, границы стираются. Я пытаюсь удержать в голове хотя бы одно — его имя, его тепло, но всё ускользает. Я люблю тебя… А потом я проваливаюсь. ...... "Он… он вообще дышит?" — высокий голос. Очень высокий. Тонкий, дрожащий, но тёплый, — "Mon dieu… пожалуйста, скажи, что он дышит…" Потом кашель. Сухой, надорванный. Человек явно старается сдержать его, но не выходит. "Тише", — второй голос. Ниже, спокойнее, но в нём сразу чувствуется напряжение, как натянутая нить. — "Не накручивай себя. Он тёплый. Сердце… да, бьётся. Медленно, но бьётся. Всё хорошо. Дыши. Ты слышишь? Просто дыши" "Ха", — третий голос. Совсем другой. Глубокий, уверенный, с ленивой насмешкой. — "А я уж подумал, вы тут над трупиком рыдаете. Если что, можно отнести его Тайми. Он любит такие… подношения" "Прекрати", — сразу же второй голос. Всё так же мягко, но теперь в нём сталь. — "Сейчас не время. И не место" "Ладно-ладно", — усмехается третий. — "Я же не издеваюсь. Мне просто забавно, как вы оба трясётесь. Особенно ты" "Arrête…" — первый голос снова срывается, и вместе с ним ещё один кашель. — "Он… он такой худой. Ты видишь его…?" Я вздрагиваю внутри. Они говорят про меня. Паника поднимается мгновенно, остро, как раньше в темнице. Люди. Чужие. Я не вижу их лиц, не знаю, как они на меня смотрят. Знают ли? Узнали ли? Видят ли во мне то, что обо мне говорили? Я хочу сжаться. Исчезнуть. Спрятаться обратно в темноту, где хотя бы не было взглядов. "Не трогай его сейчас", — второй голос. — "Он истощён. Резкие движения могут…" "Я просто хотел поправить одеяло…" — тихо, виновато. Первый голос почти плачет. — "Pardon…" Одеяло. Я чувствую это только сейчас. Ткань на коже. Тёплую. Реальную. Не иллюзию. От этого становится ещё страшнее. А если они боятся меня? А если они уже видят во мне монстра? Мысли путаются. Я хочу открыть глаза, чтобы понять, но страх сильнее. Веки остаются сомкнутыми. Я делаю едва заметный вдох и тут же жалею об этом. "Стой", — Второй голос резко тише. — "Вы видели?" "Что?" — первый. "Он дышит глубже. Только что" "О-о", — третий голос, — "Наш гость, кажется, с нами. Ну здравствуй, спящая красавица" Я хочу, чтобы он не видел, что я здесь. Хочу снова провалиться. Куда угодно — лишь бы не под взгляды. "Тише", — снова второй. — "Не пугай его. Если он очнётся в панике, станет хуже" Шорох. Резкий, будто кто-то встаёт. "И зачем нам вообще ещё один крылатый выживший?" — третий голос ворчит, без злобы, но с явным недовольством. — "У нас и так уже один есть. Этого…"— он замолкает на секунду, — "если этот симпатяжка окажется убийцей, я говорил что его стоило оставить" "Хватит", — второй голос звучит жёстко. — "Мы не в позиции выбирать. И не в позиции судить. Каждый выживший значим. Каждый" Тишина. "Эй, сеньора…" — тянет третий, — "Ах, пардон. Синьора. Ты куда собрался?" Шаги. Отдаляются. Не ко мне — от меня. "Я разбужу остальных", — говорит второй голос. Уже спокойнее, но твёрдо. — "Нам нужно решить, что делать. Вместе" "Но…" — первый голос сразу же срывается. — "Они же спят… я не хочу мешать, вдруг кому-то станет хуже, вдруг… et si—" "Послушай меня", — мягко перебивает второй. — "Это важно. Я быстро. Ты остаёшься здесь. Хорошо?" Пауза. "Хорошо... Только… только будь осторожен, ладно?" "Всегда", — отвечает второй. Шаги. Дверь. Тишина. Теперь в комнате остаются только двое. И я. "Ну что ж", — третий голос тянется лениво. — "Остались мы, Бонапарт, и наша спящая принцесска. Слобода слова..." "Не называй меня так… Пожалуйста" "Ладно-ладно", — усмехается он. — "Не кипятись. Я же любя" Кровать тихо скрипит. Он, кажется, садится где-то рядом. Слишком близко. Я снова хочу исчезнуть. "Он правда крылатый", — говорит третий, уже без шуток. — "Интересно..." "Он… он выглядит очень измученным", — первый голос дрожит. — "Даже когда спит. Ты видел его лицо?" "Видел", — отвечает третий тише. — "Симпатичный, не спорю" Кровать снова тихо скрипит. "Слушай", — третий голос звучит уже ближе. — "А они вообще… настоящие?" Я чувствую движение воздуха. Тень. Рука? "Не трогай его!" — первый голос резко, испуганно. — "Ты же… ты же не знаешь, больно ему или нет!" "Ладно, ладно... Я ж не собирался отрывать. Просто проверить. Вдруг бутафория" Я сжимаюсь внутри. Пожалуйста. Не надо. "Он же живой", — тихо говорит первый. — "Даже если… даже если крылья настоящие, это не повод…" "Всё-всё", — третий фыркает. Я слышу, как он снова садится. — "Убрал лапы. Видишь? Послушный" Ненадолго повисает тишина. Такая, от которой начинают громче звучать собственные мысли. "Слушай", — вдруг добавляет третий, между делом. — "А может, это вообще не паренёк? Может, это прекрасная леди, а?" Я вздрагиваю. Совсем чуть-чуть. Надеюсь, они не заметят. "Какая… какая разница?" — первый голос. Он растерянный. — "Это же… новый выживший. Ему, наверное, плохо. Он весь бледный… Ты же видишь?" Его голос дрожит сильнее. Я слышу, насколько он близко. "И он… он не двигается", — продолжает он. — "Мне кажется, ему больно. Очень" Я хочу сказать, что нет. Я хочу сказать, что да. Я хочу сказать хоть что-нибудь. Но тело по-прежнему не моё. "Эх", — третий вздыхает уже без насмешки. — "Лады. Ты прав. Разницы ноль" Тонкие пальцы осторожно находят мою ладонь. Я чувствую это сразу. Его рука дрожит. "Oh non…" — шепчет он. — "Il est froid… c’est pas normal…" Слова срываются, переплетаются, я не понимаю ни одного. Для меня это просто звук — взволнованный, рваный. Он говорит быстрее, чаще, язык сам убегает вперёд мыслей. "Эй-эй", — третий голос тут же вклинивается, грубее. — "Пореще, а? А то вообще ни черта не ферштейн, что ты там лялякаешь" Рука на моей ладони сжимается сильнее. Потом ослабевает. "Прости…" "Слушай", — третий снова тянет слова, — "А ему вообще сколько? Лет на… семнадцать? Плюс-минус. Как ты." Пауза. "Что", — усмешка становится острее, — "неужели старину Спектра на молоденьких потянуло?" "Это… это звучит отвратительно", — первый голос становится тише, но в нём появляется твёрдость. — "Не говори так..." И сразу после — сухой, надломленный кашель. Один. Второй. Он пытается его сдержать, но не выходит. Я чувствую, как пальцы на моей ладони дёргаются. "Тише, тише",— третий уже без шуток. — "Ну вот, довёл себя" Я всё ещё не открываю глаза. Слова доносятся будто через воду. "Мой дорогой друг…" — тянет третий, — "Я в аху…" — он будто спотыкается о собственный язык, — "в культурном шоке от того, каким нежным ты вырос со своим то… братцем" В комнате сразу становится холодно. Рука, что держит мою ладонь, вздрагивает. Сжимается. Потом резко кашель. Рваный, болезненный, будто грудь ломается изнутри. Я слышу, как он пытается вдохнуть и не может. Кап… Звук тихий, но я почему-то уверен, что это не просто слюна. "Эй… эй, погоди", — в голосе шутника вдруг нет ни капли смеха. — "Я не это имел в виду. Я ж… чёрт" Кашель усиливается. Он кажется сгибается пополам, я не вижу, но чувствую по тому, как его пальцы соскальзывают с моей руки. И тут шаги. Быстрые. Решительные. "Тише. Всё, спокойно", — второй голос. Тот, что уходил. — "Дыши. Смотри на меня. Вот так" Шорох ткани. Кашель постепенно стихает, оставая после себя слабое, надломленное дыхание. "Всё", — тихо, но твёрдо. — "Я здесь. Всё хорошо" Меня удивляет, как он это говорит. Не командует. Не давит. Просто… держит. "Ты", — тот же голос становится жёстче, — "думай, прежде чем говорить. Здесь не место твоим подколам" "Извиняй", — сразу же, без сопротивления. — "Я правда не хотел. Язык быстрее головы" Пауза. Воздух в комнате снова собирается по кусочкам. "Ничего", — говорит тот, хрупкий. — "Всё… нормально" "Остальные уже идут", — говорит второй,— "Скоро здесь будет людно. Так что… давайте без паники" Людно. Слово ударяет сильнее всего. Я лежу неподвижно, притворяясь пустым, сломанным, спящим. Потому что если я открою глаза они увидят меня. А если увидят… вдруг тоже испугаются? Холодные пальцы сжимают мою руку крепче. Шаги. Много шагов. Шорох одежды, чужие голоса, дыхание, присутствие — комната наполняется людьми. Страх подступает к горлу резко, животно. Я хочу вскочить. Убежать. Спрятаться. Исчезнуть раньше, чем меня увидят. Но тело не слушается. Я слишком слаб. Сердце колотится где-то в ушах. Я больше не могу прятаться во тьме. И тогда я распахиваю глаза. Первое, что я вижу — свет. Светлые ресницы, дрожащие от тревоги. И голубые глаза, смотрящие прямо на меня испуганно, бережно, живо.