Молчи и держи спину ровно.

Жил я, в целом, нормально. Работа есть, башка варит, руки из нужного места. Никто не жаловался. Ну, то есть жаловались, конечно, но я бы сказал что неконструктивно. Обычно издалека и с матом. Но это не в счёт. Коллектив нормальный подобрался. Без откровенных долбоёбов, что по нынешним временам уже победа. С некоторыми даже, скажем так, приятно было пересекаться вне офиса. Выпить там, посидеть, обсудить, кто кого перебесил за неделю. Обычное дело. Я вообще не страдал по поводу одиночества. Честно. У меня были друзья, и я их ценил. Каждого. Ну, почти каждого. Суть в том, что я не чувствовал какой-то дыры. Бывает у людей: "ой, мне так одиноко, ой, половинку бы". А у меня нет. Я вставал утром, делал дела, вечером падал мордой в подушку и вырубался. Нормальный режим. Не горячо, не холодно. Работает же человек — и ладно. У многих моих товарищей уже была какая-то любовь. Кто-то встретил, кто-то искал, кто-то страдал там, цветочки дарил, ресницами хлопал. Я смотрел на это и думал: нахуя? Серьёзно. Ну нахуя? Это ж целая проблема. Сначала познакомься, потом понравься, потом не облажайся, потом терпи её привычки, потом она терпит твои, потом ссоры, потом миры, потом подарки, потом "ты меня не ценишь", потом "я устал, я ухожу". И всё по новой. Какой в этом смысл, если можно просто жить и не ебать себе мозг? Розовые сопли эти... Нежности, блядь, слюнявые. Сидят, в глаза друг другу заглядывают, ручками гладят. Ну бред же. Взрослые люди, а ведут себя как два подростка, которые первый раз за сиську подержались. Я так считал, и считал уверенно. Особенно когда смотрел на Билдермена. Вот уж кто дал мне полную индульгенцию на всю эту любовную тему. Эрика я уважал. Серьёзно. Нормальный мужик был. Спокойный, рассудительный. Держался с достоинством. Как с ним общаться — одно удовольствие. Никогда не лез, не возникал на пустом месте. И вот этот мужик, с такими данными, выбрал в спутники Билдермена. Это как купить "Мазерати" и поставить туда мотор от "Запорожца". Красиво, дорого, а внутри ебаный трактор тарахтит. И когда я видел их вместе... Ну как вместе. Когда я видел, как Эрик смотрит на этого напыщенного индюка, как он рядом с ним, как он его терпит... У меня внутри всё переворачивалось. Не от зависти, нет. От ощущения, что мир сошёл с ума. Если уж Эрик, такой адекватный, вляпался в эту слащавую жижу, значит, вообще никому нельзя доверять. Товарищи, конечно, пытались. Куда ж без этого. "Дум, а вот есть одна, ты посмотри", "Дум, а давай познакомлю, она самостоятельная, сама себя обеспечивает", "Дум, ну сколько можно, тебе же не двадцать уже". Я посылал их без агрессии, но чётко. Потому что нахуй надо? И вот тут Теламон, конечно, отжигал. Этот... Я даже слово подобрать не могу, чтобы не материться. Этот напыщенный божок, который ходит так, будто у него вместо задницы трон, и смотрит на всех как на муравьёв. Мы с ним постоянно соревновались, словесно конечно. Кто кого унизит острее, кто кого подколет так, чтобы аж искры из глаз. До драки ни разу не дошло. Нас разнимали, к сожалению. Потому что я бы ему, суке, крылья-то повыдергал. Или ноги сломал. Но нет, вечно кто-то влезал. "Мальчики, не ссорьтесь", "Дум, остынь", "Теламон, иди отсюда". Скучно жили. И вот этот павлин, который для своей Кристины готов из кожи вон вылезти, который перед ней хвост распускает, цветочки носит, глазки строит... Он мне, значит, заявляет: "Мне жаль того, кто под тебя ляжет" Я аж поперхнулся. Стоит, ухмыляется, довольный. Ну, думаю, сука, ну ты и выдал. Я тогда посмеялся. Внутри. Снаружи просто посмотрел на него и сказал: "А мне жаль Кристину. Бедная женщина. Потому что она с тобой. Это ж надо так судьбу не любить" Кристину, кстати, правда жалко. Не в том смысле, что она страдает или что-то такое. Просто представить: проснуться, а рядом Теламон. Который уже проснулся, поправил нимб, сияет и готов вещать о том, какой он великий, а остальные просто пыль под его сандалиями. Я б удавился подушкой. А она терпит, молодец. Железные нервы. Но вообще, если серьёзно, я не то чтобы бесился. Жизнь шла своим чередом. Я работал, отдыхал, общался с теми, с кем хотел. Иногда выпивал. Иногда буянил. Иногда делал добрые дела. Обычно максимально жёсткими методами, но по справедливости. Если кто-то заслуживал — я давал полной мерой. Могли смягчить? Наверное. Могли отпустить пораньше? Возможно. Но я не видел смысла. Если человек провинился — пусть отвечает. Спросил? Получи. В следующий раз думать будет. Жестоко? А я не говорил, что я добрый. Я говорил, что я справедливый. Это разные вещи. В целом, я мало изменился. Глупых людей вокруг не меньше. Их вообще не становится меньше никогда. Размножаются, суки, как тараканы. И каждый норовит либо совет дать, либо под ногами путаться, либо просто своим существованием воздух портить. Я их ненавидел. Всех. Нет, не всех. Слабых. Сильный может быть мудаком — я это уважал. Сильный мудак хотя бы отвечает за то, что он мудак. А слабый... Слабый просто занимает место. Дышит твоим воздухом. Смотрит на тебя глазами, в которых нет ни хера, кроме страха и надежды, что ты его не тронешь. Я таких давил. Не физически — так, словесно. Чтобы не расслаблялись. Чтобы знали: мир не место для слюнявых. Хочешь жить — будь жёстче. Не можешь — иди в угол и сдохни тихо, не отсвечивай. И вот однажды... Однажды я прихожу на работу, а там... Шастает кто-то. Нет, не просто кто-то. За Билдерменом, как привязанный, бегает непонятный субъект. Я сначала даже не въехал, кто это. Мало ли у Билдермена шестёрок? У него их всегда хватало. Но эта... Это было что-то новое. Во-первых, рост. Низкий. Я, блядь, даже не сразу его заметил, потому что смотреть вниз я не привык. Там обычно ничего интересного не бывает. Во-вторых, мантия. Международный Орден Строителей. Ну, мало ли. У нас многие носят. А в-третьих... Крылья. Самые настоящие крылья. Три пары. На голове, на спине и на пояснице. И эти крылья дёргались, подрагивали, складывались и расправлялись в такт тому, как этот... этот человек бегал за Билдерменом. Я стоял и смотрел. Долго. Наверное, минуту. Потому что мозг отказывался переваривать увиденное. Выглядело это... Нелепо. Нет, хуже. Жалко. Какой-то пидор в мантии, с этими херовинами на башке, скачет за начальником, как комнатная собачка. Туда-сюда. Туда-сюда. Билдермен что-то говорит — он кивает. Билдермен идёт — он бежит. Билдермен останавливается — он замирает и смотрит снизу вверх с таким выражением, будто ему только что рай на земле пообещали. Я чувствовал, как у меня чесались кулаки. Не потому что он сделал что-то плохое. Нет. Он вообще ничего не делал, просто был. И этого оказалось достаточно, чтобы меня начало бесить. Я смотрел на него и думал: вот же слабак. Типичный. Таких давят. Такие не выживают. Им место где-нибудь в уголке, под лавочкой, чтобы никто не наступил. Особенно бесили глаза. Лицо у него было наполовину скрыто, но глаза... Большие. Выразительные. Такие, которыми смотрят, когда хотят, чтобы ты их пожалел. Когда надеются, что ты не ударишь. Я хотел ударить. Не сильно. Просто дёрнуть за крыло. Шикнуть. Рявкнуть, чтобы подпрыгнул. Чтобы понял, где находится и с кем имеет дело. Пару раз я так и сделал. "Эй, пернатый", — говорю. — "Ты вообще видишь, куда прёшь? Или у тебя глаза только для красоты?" Он вздрагивал. Весь. И эти его долбаные крылья на голове встопорщивались, как у испуганного цыплёнка. Он смотрел на меня, открывал рот... и ничего не говорил. Молчал. Просто смотрел. Глазами этими своими. Я узнал позже, что он немой. Ну, то есть вообще. Не разговаривает. Совсем. Меня это добило. Он не просто слабый — он ещё и немой. Как он вообще живёт? Как он работает? Как он... Да как он вообще существует в мире, где каждый норовит тебя сожрать? Я злился на него, на себя, на Билдермена, который его притащил, на весь ебаный свет. Потому что этот взгляд... Он цеплял. Не так, чтобы приятно. А так, как заноза цепляет. Сидит себе под кожей, не болит особо, но дёргает. Напоминает. Я отчитывал его при любой возможности. "Ты чего встал? Дорогу загородил, ёбаный страус!" "Крылья убери, тут не курятник!" "На меня не смотри. Мне твой фанатизм нахуй не сдался" Он молчал. Отводил глаза. Уходил. А я оставался и чувствовал, как внутри что-то скребёт. Нет, не совесть. Совести у меня не было. Что-то другое. Какая-то... неправильность. Почему он меня так бесит? Он же ничего не делает. Просто ходит. Просто дышит. Просто смотрит. Но вот эти глаза... И крылья эти дурацкие. Которые он, кстати, всегда аккуратно складывал, когда кто-то проходил мимо. Не как Теламон, а осторожно. Будто извинялся за то, что они вообще есть. Это бесило ещё больше. Позже я узнал его имя — Таф. Подрывником у нас работает. Мне было плевать. Я думал, что мне плевать. Приходит он в офис — у меня уже челюсти сводит. Уходит — вроде отпускает. А через пару часов опять: мелькнёт где-то в коридоре эта дурацкая мантия, крылья эти сложит, голову опустит — и всё, я уже не в себе. Он же подрывник, у него работа такая: пришёл, что-то сделал, ушёл. Не как эти, которые с девяти до шести жопу протирают. У него нормальный, конкретный график. Три раза в день максимум я его видел. Иногда два. Иногда один. А казалось что каждые пять минут мимо меня шмыгает. И вот я сижу у себя, работу делаю, вроде всё пучком. И вдруг слышу: топ-топ-топ. Лёгкий такой, быстрый. Как мышка пробежала. И крылья шелестят. Тихо так, еле слышно. Я уже вставал и шёл в коридор, просто чтобы посмотреть. Не здороваться, не разговаривать — смотреть. Как он там семенит, папку с бумажками прижимает к груди, глазами хлопает. Один раз специально вышел так, чтобы столкнуться. Не врезаться — перегородить дорогу. Стою, значит, проход закрыл. Он подбегает, видит меня, тормозит. Глаза по пять копеек. Крылья на голове дыбом встали — ну вылитый воробей, которого кот напугал. "Чего замер?" — спрашиваю. — "Проходи" Он стоит. Смотрит. "Я сказал — проходи. Или мне тебя пронести?" Тогда он делает шаг. Осторожно так, будто по минному полю идёт. Обошёл меня по стеночке и дальше побежал. Я стоял и ржал, внутри. Снаружи просто смотрел вслед. И ведь ни разу не огрызнулся. Никогда. Я его посылал — он молчал. Я над ним шутил — он опускал глаза. Я мог сказать: "Ты вообще рот открывать умеешь или язык проглотил насовсем?" — а он стоял, смотрел в пол и ждал, когда я закончу. Бесило это неимоверно. Не потому что я хотел его сломать. А потому что... ну как так? Тебе говорят гадости, а ты молчишь? Где гордость? Где характер? Должен уметь за себя постоять. Иногда я специально заходил дальше, чем надо, смотрел, насколько хватит его терпения. Думал: ну сейчас, сейчас он хоть что-то скажет. Рукой махнёт, крыльями взмахнёт, покажет, что он не просто тряпка, а человек. Нет. Молчит. Смотрит. Терпит. И этот взгляд... Сука. Я его до сих пор помню. В нём не было злости. Вообще. Там было: "Я понимаю, ты не со зла. Ты просто такой" И от этого хотелось бесить его ещё сильнее. Один раз я дёрнул его за крыло, не сильно, так, потянул слегка, чтобы обернулся. Он шёл мимо, я руку протянул — и цап за перья. На спине, которые. Ну, хотел посмотреть, что будет. Он замер, остановился и не дышал. Повернул голову, посмотрел на мою руку, потом на меня. Глаза круглые. Крылья задрожали и убрались. Все сразу. Прижались к телу так, будто он спрятаться хотел. Я руку убрал. "Чего дрожишь?" — спрашиваю. — "Не съем" Он кивнул. Просто кивнул и пошёл дальше. Я тогда долго стоял, смотрел на свою руку. Чувствовал, как перья скользнули по пальцам. Мягкие, сука, оказались. Тёплые. Живые. Зачем я это сделал? Нахуя? Не знал тогда. И сейчас не знаю. Может, чтобы проверить, настоящие ли. Может, чтобы он наконец огрызнулся. Может, просто потому что мог. Не горжусь. Но и не оправдываюсь. Был мудаком — был. Чего уж там. Я вообще много чего делал. Шутил над его немотой постоянно. "Ты, главное, на совещаниях не выступай", — говорю. — "А то заснём все. Хотя нет, ты ж выступать не можешь. Идеальный сотрудник" Или: "Тебе, наверное, легко в библиотеке было бы работать. Тишина. Красота. Никто не просит книжки вслух почитать" Или: "Слушай, а ты вообще звуки издаёшь? Ну, когда один? Или как рыба?" Он слушал, краснел, отворачивался, уходил. Ни разу не показал, что ему больно. Ни разу не огрызнулся. Я думал ему похуй. Думал, он настолько слабый, что даже не понимает, когда его унижают. Но все же я ведь не слепой. Да, мудак. Да, грубиян. Да, мог рявкнуть так, что у нормальных людей поджилки тряслись. Но глаза у меня работали, и память тоже. Со временем я начал кое-что замечать. Сначала думал показалось. Ну, мало ли, человек устал, не выспался, работа тяжёлая. У подрывников вообще режим хреновый. Но потом понял: нет, не усталость. Грустные они стали, глаза эти. Раньше, когда он только появился, в них хоть что-то было. Страх — да. Растерянность — куда без неё. Но ещё там было... не знаю. Любопытство, что ли? Живое что-то. Он смотрел на мир и вроде как удивлялся: о, а тут так, а тут эдак, а тут люди ходят, а тут стены, а тут Думбрингер орёт. А потом удивление ушло. Я не сразу понял, когда это случилось. Месяца через два, наверное, или три. Иду по коридору, вижу он сидит в углу, бумаги разбирает. Обычно он, когда работал, крыльями подёргивал, головой крутил, весь такой активный. А тут сидит неподвижно. Смотрит в одну точку. И глаза... пустые. Я прошёл мимо. Сделал вид, что не заметил. Но внутри что-то ёкнуло. Опять. Через неделю снова поймал этот взгляд. Он на меня смотрел. Издалека. Из-за угла. Я обернулся, а он стоит, не прячется даже. Просто смотрит. И в глазах... тоска. Самая настоящая. Будто я ему должен чего-то, а сам не знаю чего. Я тогда рявкнул: "Чего вылупился?" Он вздрогнул, отвернулся и ушёл. Быстро так, почти бегом. А я остался. И долго стоял. Не потому что совесть проснулась. Совести у меня нет. А потому что... ну нахуя он так смотрит? Что я ему сделал? Да, орал. Да, дёргал. Да, шутил про немоту. Но он же терпел. Он же никогда не показывал, что ему больно. Или показывал? А я не видел? Бля. Стал присматриваться. Специально. Как идиот какой-то, честное слово. Высматривал его в коридорах, следил краем глаза, когда он мимо проходил. И чем больше смотрел, тем больше бесился. Он стал другим. Раньше хоть дёргался, когда я орал. Крылья встопорщивал, глаза зажмуривал — ну типичная реакция на опасность. Живая реакция. А теперь... теперь он просто замирал. Стоял и ждал. Как будто знал, что я скажу, и ему было всё равно. Я даже один раз специально рявкнул громче обычного. "Ты! Пернатый! Стоять!" Он остановился. Повернулся. Посмотрел. Спокойно так. Устало. Будто я не страшный зверь, а муха надоедливая. "Иди уже", — говорю. — "Чего встал?" Он кивнул и пошёл. И вот этот кивок меня добил. Потому что раньше он кивал быстро, испуганно, чтобы я отстал. А тут кивнул медленно. Опустил голову и пошёл. Я тогда чуть стену не пробил, кулаком. Хорошо, рядом никого не было. Не на него я злился, а на себя. Потому что не мог понять: что происходит? Почему меня это вообще волнует? Какое мне дело до какого-то немого подрывника? Но волновало. Сука, как же волновало. Он стал приходить реже. То ли работа такая, то ли специально меня избегал. Но когда приходил я уже знал. По звуку. По этому лёгкому топоту. По шелесту крыльев. Я мог сидеть с бумагами, разговаривать с кем-то, делать вид, что занят, и всё равно слышал, как он где-то там, в другом конце коридора, шуршит. И каждый раз, когда слышал, внутри что-то дёргалось. Не злость уже, не раздражение, а что-то другое. Тревожное, липкое. Из серии "чё-то не так, но хуй пойми что". Один раз я специально пошёл за ним. Не чтобы наорать — просто посмотреть. Куда он ходит, что делает, почему у него глаза такие. Он зашёл в какой-то подсобный отсек. Я остановился за углом. Ждал. Минут через пять он вышел. И я увидел... Он плакал. Не всхлипывал, не размазывал сопли — просто стоял и вытирал глаза рукавом. Молча, как умел. Крылья на спине опустились, почти до пола висели. На голове прижаты. Он стоял, вытирал глаза и смотрел в стену. Я не вышел. Просто стоял за углом и смотрел, как этот слабый, никчёмный, немой пернатый вытирает слёзы и пытается взять себя в руки. И впервые в жизни мне стало... стыдно. Нет, не за то, что я его бесил. За то, что я вообще существую. Что я такой. Что мир такой. Что ему, блядь, приходится вот так стоять в подсобке и плакать, потому что вокруг одни мудаки. Я тогда развернулся и ушёл. Домой. Нахуй. Подальше от этого всего. Всю ночь не спал. Сидел, смотрел в потолок и думал: а что, если он не просто слабый? Что, если он... живой? Обычный живой человек, который чувствует боль, но не может даже сказать об этом? На утро я пришёл на работу злой как чёрт. На всех орал, послал троих, чуть не подрался с Теламоном. А когда увидел Тафа... Он шёл по коридору. Увидел меня и ускорил шаг, голову опустил, крылья прижал. Я хотел окликнуть. Хотел сказать... да хер знает что сказать. "Извини" не умею. "Как ты" — тоже не мой формат. Я просто стоял и смотрел, как он уходит. А он ушёл. Даже не обернулся. И в тот день я понял одну простую вещь. Я, Думбрингер, здоровый хрен, который никого не боится и ничего не боится, — я боюсь его глаз. Потому что в них нет ничего. А когда в глазах нет ничего, это значит, человеку уже всё равно. Ему всё равно, жив он или нет. Судьба — сука та ещё. Любит посмеяться над теми, кто в неё не верит. Я вот не верил. И до сих пор не особо. Но когда вспоминаю тот день... Ну как ещё это назвать? Не сам же Билдермен решил надо мной так подшутить. Хотя от него бы сталось. День как день. Сижу, работаю. В Банленде опять какие-то умники решили, что правила писаны для лохов. Разбираюсь, всё как обычно. Заходит Билдермен. Я сразу напрягся. Потому что просто так он не заходит. У него для всего есть причина. И обычно эта причина — геморрой на мою голову. "Думбрингер", — говорит. — "У меня к тебе дело" "Ну?" "Таф теперь под твоим руководством" Я даже не сразу въехал. Сижу, смотрю на него и думаю: какой, нахуй, Таф? У меня и так людей хватает. "Подрывник", — поясняет Билдермен. — "Тот, который с крыльями. Немой. Ты его видел" Увидел. Увидел, блядь. "И зачем он мне?" — спрашиваю. — "Я подрывников не нанимал. Нахуй мне подрывник?" Билдермен пожал плечами. Типа, не его проблемы. "Ты теперь его непосредственный начальник. Все вопросы по работе — к тебе. Отчётность, объекты, согласования. Разберёшься" И вышел. Я сидел и думал: это шутка? Сейчас он зайдёт обратно и скажет: "Расслабься, я пошутил"? Не зашёл. А через час в дверь постучали. Я даже не понял сначала, что это стук. Так, царапанье какое-то. Думал, мышь. Или крыса. Или Теламон под дверью подслушивает. "Войдите!" — рявкнул. Дверь открылась, и зашёл он. Таф. Стоит в дверях, мантию теребит, крылья прижал, смотрит в пол. В руках папка с бумагами, прямо трясётся вся. И не заходит, просто стоит. "Заходи давай", — говорю. — "Не на пороге же разговаривать" Зашёл. Подошёл к столу. Остановился. Молчит. Ну, естественно. Я смотрел на него и думал: и вот это мне Билдермен под руководство отдал? Этого запуганного цыплёнка? Да он же от моего голоса в обморок упадёт. "Документы принёс?" — спрашиваю. Он кивнул. Протянул папку. Руки дрожат. Я взял, пролистал. Всё ровно, аккуратно, подписано где надо, галочки проставлены. Даже придраться не к чему. "Хорошо", — говорю. — "Работай" Он кивнул, развернулся и вышел. Быстро так, будто боялся, что я передумаю и оставлю его. Я смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как внутри опять что-то скребёт. Но работы было по горло, и я забил. Отличная пара, как сказал бы кто-то со стороны. Один банит, другой избавляется от домов забаненных. Профессиональный тандем. Билдермен, видимо, так и думал: логично же, пусть работают вместе. А по факту... По факту я просто получил себе подчинённого, с которого бесился все эти месяцы. И который теперь должен был торчать рядом постоянно. Таф стал приходить чаще. Каждый день. Иногда по нескольку раз. То документы принести, то забрать, то согласовать, то просто отметить, что сделано. И каждый раз одно и то же. Стоит в дверях, смотрит в пол, крылья прижаты, руки трясутся. Заходит только после команды. Говорит жестами или записками. Уходит быстро. Я сначала пытался с ним нормально. Ну, насколько я вообще умею нормально. Говорил: "Привет", "Здорово", "Как дела?" Он в ответ только кивал и сжимался ещё сильнее. Потом забил. Ну не хочет человек общаться — не надо. Мне меньше геморроя. Но иногда я ловил себя на том, что смотрю на него дольше, чем надо. На то, как он стоит и ждёт, пока я подпишу бумаги. Как крылья на голове подрагивают, когда я молчу слишком долго, как он кусает губы, когда я говорю что-то резкое. Он стал тише. Заметно тише. Раньше хоть дёргался, реагировал, вздрагивал. А теперь... теперь он просто замирал. Стоял статуей и ждал, когда я закончу. Я не придавал значения. Работа, Банленд, бесконечные баны, разборки, Теламон со своими подколками, друзья, выпивка — всего было дохуя. И времени не было вникать в какого-то подрывника. Думал: ну запуганный и запуганный. Не я первый, не я последний, кто на него рявкнул. Привыкнет. Обтерпится. Но становилось только хуже. Однажды он принёс бумаги, и я заметил, что у него под глазами синие круги. Не высыпается, что ли? Или болеет? Хотел спросить, но в этот момент зазвонил телефон, и я отвлёкся. А когда положил трубку, его уже не было. В другой раз он уронил папку. Прямо у моего стола. Бумаги рассыпались по полу, он кинулся собирать, трясётся весь, крылья растопырил, мешаются, он их прижимает, а они опять, и в итоге получается какой-то цирк. Я смотрел на это и думал: да помочь же надо. Встать, собрать, сказать "ничего страшного". Но вместо этого я рявкнул: "Аккуратнее, мать твою!" Он дёрнулся, собрал всё за секунду и вылетел из кабинета. Я потом долго сидел и смотрел на дверь. Чувствовал себя мудаком, но работы было много, и я опять забил. А зря. Сука, как же зря. Потом наступило. Только не так, как я думал. Проходит время. Месяц, может, два. Я уже не рявкаю. Сам не заметил, когда перестал. Просто в какой-то момент поймал себя на том, что когда Таф заходит, я голос не повышаю. Спрашиваю нормально. Даже "спасибо" говорю. Иногда. Думал привык. Человек работает нормально, документы в порядке, не косячит. Чего на него орать? Я ж не зверь какой. Но внутри всё равно свербело, потому что он не менялся. Наоборот. Стал ещё тише. Ещё незаметнее. Заходит и я его почти не слышу. Выходит и будто не было. Крылья прижаты так, что кажется, они у него внутрь вросли. Глаза в пол. Руки трясутся всегда, даже когда просто бумаги передаёт. И худой стал. Сильно. Я сначала думал показалось. Присмотрелся. Нет, не показалось. Раньше хоть щёки были. Мантия висит мешком, будто на вешалке. "Ты ешь вообще?" — спросил как-то. Он кивнул, быстро так, и ушёл. Не поверил я, но лезть не стал. Не моё дело. Он стал реже приходить. То есть формально — по делу. Но раньше хоть раз в день появлялся, а теперь раз в три дня. И то, забежит, бумаги кинет и сразу в коридор. Будто боится задержаться. Я спрашивал у других: чего это подрывник наш пропал? Пожимали плечами. Может, объекты далеко. Может, работы много. Может, болеет. Никто не знал. Или знали, но молчали. Меня это бесило. Не потому что мне нужен был подчинённый под рукой. А потому что... ну неправильно это. Человек тает на глазах, а всем похуй. Сам бы я, наверное, тоже забил, если б не Теламон. Ублюдок. Тогда он был... мне товарищем. Мы с ним соревновались, да, подкалывали друг друга, но в целом нормально. Я его ценил. За ум, за язык, за то, что мог рассмешить, когда надо. И вот он заходит ко мне. С рожей... ну, как обычно. Довольной, будто он сейчас скажет что-то важное, но обязательно через жопу, с подколом, чтоб я бесился. "Дум", — говорит и сразу плюхается в кресло. Ногу на ногу закинул, смотрит на меня и ухмыляется. Я аж напрягся. Потому что когда Теламон так ухмыляется — либо у меня сейчас будет приступ желания его прибить, либо он реально что-то знает. "Чего тебе?" — спрашиваю. "А я тут мимо шёл", — говорит. — "Дай, думаю, зайду, расскажу великому Думбрингеру, какой он слепой крот, который ничего вокруг не замечает" "Теламон", — говорю. — "Я серьёзно. Работы дохуя. Если пришёл просто позубоскалить — вали на хуй" "Ой, какие мы грозные", — он аж руками всплеснул. — "Сидит тут, а под носом у него такое творится! Страсти-мордасти, Дум! Драма! Трагедия! А он не в курсе!" Я уже начал закипать, но сдержался, потому что понял: он реально что-то знает. Просто не может без цирка. "Говори давай. Или я тебя спущу прямиком с 3 этажа" Теламон засмеялся. Коротко так, картинно. "Ой, не смеши мои тапочки", — говорит. — "Ладно, слушай сюда. Ты в курсе, что в Роблоксии творится?" "А что творится?" "Протесты. Люди вышли. С плакатами. "Руки прочь от наших домов", "Долой произвол", "Билдермена на мыло". Ну, там стандартный набор" Я даже не понял сначала. Протесты? В Роблоксии? Что, демократию решили строить? "И при чём тут я?" — спрашиваю. Теламон посмотрел на меня с таким видом, будто я тупой. "При том", — говорит, — "Что протестуют они не просто так. А против сноса домов. Сопутствующий ущерб, знаешь такое? Люди злые. Им нужен крайний" Я смотрел на него и ждал, потому что уже начал догадываться. И мне это не нравилось. "Крайнего нашли", — продолжил Теламон и растянул улыбку до ушей. — "Твоего подрывника. Тафа. Того самого, с крылышками. Который у тебя под руководством. Угадай, кто теперь козёл отпущения?" У меня внутри всё оборвалось, и сразу же взорвалось. "Чего?" — рявкнул я так, что Теламон аж подпрыгнул в кресле. — "Какие, нахуй, крайние? Он приказы выполняет! Мои приказы! Если кому-то не нравится — пусть ко мне приходят!" "Ой, да ладно", — Теламон махнул рукой. — "К тебе побоятся. А он маленький, пушистый, беззащитный. Идеальная мишень" Я встал, подошёл к окну. Стоял, смотрел в никуда и слушал. А Теламон продолжал, с явным удовольствием, сука. "Дом его разрисовали. Краской. "Смерть подрывнику", "Убирайся", "Крылья вырвем". Красиво так, с душой. Стёкла побили пару раз. Соседи молчат — боятся. А он там один живёт. Бедняжка, беззащитный такой" Я молчал. Руки сжимались в кулаки сами. "Напасть пытались", — добавил Теламон. — "Пару раз. Неудачно — он быстрый. Убежал. Но надолго ли? Ты его видел в последнее время? Он же вообще доходяга стал. Не спит, не ест. Глаза по пять копеек. Дрожит от каждого шороха" "Откуда знаешь?" — спросил я. Голос хриплый. "Я всё знаю", — усмехнулся Теламон. — "Мне положено" "Теламон" "Ладно-ладно. Видел его пару раз. Заходил по делам к Билдермену, а он там сидел в приёмной. Ждал чего-то. Сидит, трясётся, в угол смотрит. Я ему "привет" сказал — он подпрыгнул так, что крыльями меня чуть не задел! Я еле увернулся" Я представил эту картину. Таф сидит в углу, дрожит, появляется этот сияющий хер, говорит "привет" и крылья веером. Если б не ситуация, я бы, наверное, засмеялся. "Давно это?" — спросил я. "Месяца два", — говорит Теламон. — "Может, больше. Я ж не следил специально. Думал, ты в курсе. А ты, оказывается, в башне своей сидишь, а под носом у тебя человека травят. Красавчик" Он встал, подошёл к двери, обернулся. "Удачи. Если что — я ничего не знаю, я вообще не заходил, у меня алиби" И вышел. А я сидел и думал. Два месяца. Два месяца, блядь, этот пернатый ходил на работу, приносил документы, терпел мои выходки и при этом его травили, как зверя. А я ничего не видел, ничего не знал. Потому что не смотрел. Потому что занят был. Спасибо, Теламон. Сука ты, но спасибо. Первое, с чем я разобрался — протестующие. Прижать пару-тройку самых активных — святое дело. Мы нашли троих. Тех, кто громче всех орал, кто к дому Тафа приходил, кто стёкла бил. Привели ко мне, чтобы разговор был предметный. Я не орал. Я говорил спокойно, объяснял доходчиво. "Таф выполняет приказы. Мои приказы. Если кому-то не нравится, что дома сносят — подходите ко мне. Лично. Я объясню. А если я узнаю, что вы ещё раз подойдёте к нему, или пальцем тронете, или просто косо посмотрите — вы пожалеете, что родились. Всем понятно?" Кивали. Ещё как кивали. Их отпустили с парой синяков, для убедительности. Второе — дом. Я начал провожать его самостоятельно. Не сразу, конечно. Сначала просто ждал, когда он закончит, и шёл рядом. Молча. Он сначала дёргался, крылья прижимал, смотрел испуганно, а потом привык. Понял, что я не для того, чтобы орать. Иду и молчу. Он идёт и молчит. Идеальная компания. Иногда я замечал, что он чуть расслабляется. Крылья чуть-чуть расправляет, дышит ровнее. Но стоило кому-то появиться на горизонте — снова сжимался в комок. Я тогда вставал между ним и этим "кем-то". Просто перекрывал обзор. Чтобы он видел только меня. И знал: пока я рядом — ничего не случится. Я стал вежливым. Сука, как же это было трудно. Не рявкать, когда хочется рявкнуть. Не дёргать, когда хочется дёрнуть. Спрашивать "как ты", а не "чего встал". Я даже "пожалуйста" говорил иногда. Таф сначала не верил. Смотрел на меня подозрительно, ждал подвоха. Думал, наверное, что я издеваюсь или проверяю. Но потом... не знаю. Привык, наверное. Один раз я спросил: "Ты как вообще? Нормально?" Он посмотрел на меня, долго так, глазищами своими, и кивнул. Впервые за долгое время в этих глазах что-то мелькнуло. Не страх, что-то другое. Я не понял что. Но запомнил. Теламон потом ещё заходил. Спрашивал, как дела. "Ну ты даёшь", — сказал он. — "Прям нянька. Кто б мог подумать, что Думбрингер будет за каким-то пернатым бегать и провожать его до дома" "Заткнись", — ответил я. — "Он мой подчинённый. Я отвечаю" "Ага", — усмехнулся Теламон. — "Только по глазам вижу, что не поэтому. Ты на него смотришь так, будто он у тебя единственный на всём белом свете" "Теламон" "Молчу-молчу" "Иди уже", — сказал я. — "Спасибо, что сказал" "Обращайся", — он подмигнул и вышел. Я тогда подумал: а ведь правда, нормальный Теламон. Сучок ещё тот, но свой. Помог, когда надо. Поддержал. Прошло ещё какое-то время. Месяц, может, чуть больше. Я продолжал заботиться. Уже не потому что "должен как начальник". Просто... привык, наверное. Или втянулся. Хуй его знает. Провожал его до дома каждый вечер, даже когда работы было по горло. Даже когда сам выматывался так, что ноги не несли. Вставал, собирался и шёл. Потому что знал: если не пойду, он пойдёт один. А одному ему нельзя. Утром встречал. Не у дома — не настолько я двинутый. Но на работе всегда смотрел, когда он приходит. И если долго нет — начинал беситься. Звонил, писал, искал глазами. Он сначала удивлялся, смотрел на меня своими глазищами и, кажется, не понимал, чего я дёргаюсь. А потом привык. Даже улыбаться начал. Редко, но начал. Краем губ, быстро, будто сам себя ловил на том, что улыбается, и сразу прятал. Я делал вид, что не замечаю. Но замечал. Крылья его... Крылья я трогал. Не специально. Ну, то есть сначала специально — дёрнул же тогда. А потом... потом как-то само выходило. Иду рядом, он расправит чуть-чуть, я руку протяну и проведу по перьям. Легко так, будто невзначай. Мягкие, сука. Неожиданно мягкие. Я думал, жёсткие будут, как у птиц. А они пушистые, тёплые. И когда гладишь он замирает. Не от страха, по-другому. Расслабляется. Крылья чуть подрагивают, но не от испуга, а... ну, как кот, когда за ухом чешут. Я быстро руку убирал, чтобы не привыкал. Или чтобы сам не привык. Хуй разберёшь. На обед стал его таскать, буквально. Заходил, смотрел, ест он или нет. Если нет — приносил что-то. Бутерброды там, чай, печенье. Он отнекивался сначала, мотал головой, руками махал, а я просто ставил на стол и уходил. Возвращался — всё съедено. "Молодец", — говорил. Он краснел и отворачивался. Один раз застал его в подсобке. Он сидел в углу, сжавшись в комок, и трясся. Я сначала подумал что опять что-то случилось. Кинулся к нему, сел рядом, за плечи схватил. "Ты чего? Что случилось?" Он поднял голову. Глаза мокрые. И вдруг... улыбнулся, я видел по глазам. Смотрит на меня и плачет. Тихо, без звука, как умеет. Я сидел рядом и не знал, что делать. Обнимать? Не обнимать? Позвать кого-то? Наорать, чтоб успокоился? В итоге просто положил руку ему на плечо. Сидел и ждал, пока пройдёт. Прошло. Он вытер глаза, кивнул мне и ушёл. А я ещё долго сидел в этой подсобке и думал: что это вообще было? И почему у меня в груди так странно щемит? А потом всё закончилось. Протесты сошли на нет. Люди успокоились, нашли других крайних, переключились на что-то другое. Вандалы перестали приходить. И вот идём мы как-то вечером. Обычный день, ничего особенного. Я провожаю его до дома, как обычно, молчим. Он чуть впереди, я сзади, смотрю, чтобы никого лишнего рядом не было. Доходим до двери, он останавливается. Я тоже. Думаю: ну всё, сейчас кивнёт и зайдёт. Как всегда. А он поворачивается и смотрит на меня. Долго так, в глаза прямо. Будто видит что-то, чего я сам в себе не вижу. Крылья на спине расправил чуть-чуть, на голове прижаты, но не сильно, так, для вида. Я стою, жду, не понимаю, чего он хочет. И тут он делает шаг. Бросается прямо на меня. Я даже дёрнуться не успел — он врезался мне в грудь, обхватил руками и прижался. Весь. Головой уткнулся, крыльями обхватил, дрожит весь. Я стою, как дурак, руки по швам, и не знаю, что делать. Он плакал. Я чувствовал как рубашка намокает, и плечи его трясутся, и крылья эти дурацкие на спине ходуном ходят. В голове пустота полная, ни одной мысли. Потом до меня доходит: он же рад. Он просто... рад. Что всё закончилось. Что живой, что я рядом, что всё хорошо. И я медленно, очень медленно, поднял руки. Кладу ему на спину, чувствую, как крылья под пальцами дрожат, глажу осторожно так, будто боюсь сломать. По перьям, тёплым, мягким. Он всхлипывает. Прижимается сильнее. Сколько мы так простояли — хуй знает. Минуту. Пять. Десять. Время остановилось нахрен. Потом он отстраняется. Смотрит на меня снизу вверх. Глаза красные, щёки мокрые, но улыбается по-настоящему. Впервые по-настоящему. "Иди уже. Спать пора" Он кивает, заходит в дом. Дверь закрывается. Я стою ещё минут пять, смотрю на эту дверь. Потом разворачиваюсь и иду домой. Всю дорогу чувствовал в груди тепло. Сближались мы потихоньку, без рывков. Я не лез, он не шарахался. Нормальный такой процесс, как у людей. Провожал домой каждый вечер. Иногда заходил чай попить. Не напрашивался, просто если дождь или холодно, заходил погреться. Он кипятил чайник, доставал какие-то печеньки, и мы сидели молча. Я пил чай, он смотрел в окно, или на меня, или в никуда. И вот сидим мы как-то, я допиваю чай, а он вдруг руками показывает что-то. Быстро так, сложно. Я смотрю и нихуя не понимаю. "Чего?" — спрашиваю. Он повторяет. Медленнее. Я всё равно ноль. Он вздыхает. Достаёт планшет, печатает: "Я спросил, не холодно ли тебе идти домой". "А", — говорю. — "Не, нормально. Я здоровый, не замёрзну" Он кивает, убирает планшет. И в глазах эта... ну, не то чтобы грусть, но какая-то тень. Будто он хотел сказать что-то ещё, но не стал. Я тогда не придал значения. Подумаешь, не понял, бывает. А через неделю опять. Он показывает — я стою, как баран, и хлопаю глазами. Он снова лезет за планшетом, печатает, показывает. Я читаю, киваю, отвечаю и всё. И вдруг меня это бесить начало. Потому что я, блядь, Думбрингер. Я должен понимать своего человека, а я стою и не понимаю, как идиот. И тогда я решил. Язык жестов. Сука, язык жестов. Я, здоровый мужик, который всю жизнь рубил правду-матку в лицо и не парился насчёт дипломатии, сел учить этот грёбаный язык. Сначала было сложно. Пальцы не гнулись, жесты путал, злился, посылал всё на хуй, потом снова садился. Теламон, сука, ржал. Увидев меня с учебником чуть не лопнул от смеха. "Клифф, ты серьёзно?" — говорит. — "Ты, который человеку словами "иди на хуй" еле говорит, учишь язык жестов? А как ты "иди на хуй" на пальцах покажешь? Или у них для этого отдельный жест есть?" "Теламон", — говорю. — "Иди на хуй. Я занят" "Ой, не могу", — он аж прослезился. — "Думбрингер учит язык жестов. Это ж надо! И ради кого? Ради какого-то пернатого подрывника? Дум, ты влюбился, что ли?" "Заткнись. И вали отсюда, пока я тебе язык жестов на практике не показал. В морду" Он ушёл, но ещё долго при каждой встрече показывал какие-то жесты и ржал. Я делал вид, что не замечаю, но запоминал. Вдруг пригодятся? Через пару месяцев я уже мог нормально объясниться. Не как профессор, конечно, но базовые вещи понимал. И главное — мог отвечать. Первый раз, когда я пришёл к нему и вместо того, чтобы ждать планшет, показал: "Привет. Как дела?" — у него глаза стали ещё больше. Он смотрел на меня, смотрел, а потом... рассмеялся. Беззвучно, как умел, но прямо затрясся весь, крылья расправил, глаза сияют. И показывает: "Ты выучил?" "Ага", — говорю вслух. — "Не баран, понимаешь" Он подошёл и обнял меня сам. Прижался, крыльями обхватил, стоит, дышит. Я погладил его по спине, по крыльям, по голове. И подумал: а ведь ради такого и учить можно, ведь планшетом он пользоваться не любил. Я заметил. Когда писал — морщился, пальцы дрожали, будто ему физически неприятно. Я спросил как-то, в чём дело. Он показал: "Не люблю. Чувствую себя бездушным. Как будто не я говорю, а машина". Я кивнул, и с тех пор старался, чтобы планшет он доставал только в крайнем случае. Лучше уж я буду тупить, но смотреть, как он руками показывает. Там, кстати, интересно. Когда он говорит жестами — он весь оживает. Крылья двигаются, глаза горят, пальцы летают. Красиво. Я сначала просто смотрел, потом понимать начал, а потом... потом влюбился в это. В его руки, в то, как они танцуют в воздухе. Бред, да? Здоровый мужик, а смотрит на пальцы и тает. Ну и похуй. Однажды мы сидели у него, чай пили. Он вдруг показывает: "А где твоя жена?" Я аж чаем поперхнулся. "Чего?" — говорю. — "Какая жена?" Он смутился. Показал: "Ну, я думал, у тебя есть. Ты такой... серьёзный. Взрослый. Наверное, жена есть". "Нет у меня жены", — говорю. — "Никогда не было" Он удивился. Глаза круглые. Показывает: "А почему?" "А нахуй?" — отвечаю. — "Мне и одному нормально" Он посмотрел на меня как-то странно, кивнул, отвернулся к окну. Я потом долго думал: что это было? Почему он спросил? И почему у него уши покраснели. Ему тогда двадцать всего было. Совсем молодой. А мне двадцать семь. Разница в семь лет. Я сначала думал много, а потом понял: да похуй. Главное, чтоб человек хороший. А он хороший, даже слишком. Он вообще удивительный добрый, вежливый. С каждым здоровается, каждому улыбается. Тихий, спокойный, любит сидеть в углу и читать, или просто смотреть в окно. Крылья расправит, греется на солнце и довольный. Я как-то спросил: "Ты чего на солнце всё время трёшься?" Он показал: "Тепло люблю. Я холодный по натуре. Мёрзну постоянно" И улыбнулся. Я тогда сделал вид, что не понял. А сам запомнил. И с тех пор, когда мы сидели у него, я следил, чтобы в комнате было тепло. Батарею включал, чайник гонял, пледы там всякие... Сука, я, Думбрингер, пледами обзавёлся. Чтобы ему тепло было. Если б кто сказал мне года два назад, что я буду пледы покупать для какого-то пернатого — я б этому человеку в морду дал. За оскорбление. Жизнь, блядь, удивительная штука. Я уже почти привык к тому, что этот пернатый стал частью моей жизни. Всё пучком. Он всё в мантии ходил постоянно. Орденская, мешком висит. Ну, думаю, форма у них такая. Я не лез — у каждого свои тараканы. Иногда, правда, замечал, что мантии вроде одинаковые, но разные. Ну, там, одна с одним узором, другая с другим. Он вообще аккуратный. Всегда с иголочки, мантия выглажена, крылья причёсаны. Смотришь и глаз радуется. Не то что некоторые... Теламон, сука, вечно с нимбом кривым ходит, а туда же — божок. И вот сидим мы как-то у него на кухне, чай пьём. Он руку тянет за печеньем, и рукав немного сползает. Я сначала не понял, что увидел. Мельком глянул и отвернулся, а потом до меня дошло. Смотрю снова. Он уже руку убрал, печенье взял, сидит жуёт, а я смотрю на запястье. Там, где рукав чуть съехал, видно полоски: тонкие, ровные, много. Я встал. Он поднял голову, смотрит удивлённо. Не понимает, чего я дёрнулся. "Руку дай", — говорю. Голос хриплый. Он замер, глаза испуганные, крылья прижал. "Дай руку", — повторил. Уже тише. Он медленно протянул левую. Я взял, осторожно так, будто стеклянная, отодвинул рукав. Бля. Тонкие линии, есть старые, светлые, есть новые. Не белые — золотистые. Будто не шрамы, а узоры какие-то. На чёрной коже смотрится... странно. Красиво даже, если не знать, что это. Я смотрел на эти линии и чувствовал, как внутри всё закипает. Не злость — что-то другое. Горькое, тяжёлое. "Это что?" — спросил я. Он отдёрнул руку, спрятал под стол, глаза в пол, крылья трясутся. "Таф" Молчит. Не смотрит. Я сел обратно, выдохнул. Сказал спокойно, как мог: "Покажи вторую" Он не двигался. "Таф. Покажи" Медленно, очень медленно, он протянул правую. Я взял её , отодвинул рукав. То же самое. Линии, тонкие, золотистые. Я сидел и смотрел. Держал его руку в своей и смотрел на эти грёбаные шрамы. И думал: сколько же их? Сколько раз? И главное — нахуя? Он вдруг показал: "Это не важно" Я посмотрел ему в глаза. "Не важно?" — говорю. — "Ты режешь себя, и это не важно?" Он дёрнулся, отвёл взгляд, плечи опустились. И тут до меня дошло. Я же идиот. Месяцами рядом, чаи гоняем, провожаю, забочусь — и ни разу не спросил, что у него в голове. Ни разу не поинтересовался, почему он такой тихий. Думал: стеснительный, напуганный, пройдёт. А оно не проходит. Оно внутри сидит, и наружу выходит вот так. "Таф", — говорю. — "Посмотри на меня" Он поднял глаза. "Ты не один", — говорю. — "Понял? Если что-то не так — ты скажи. Покажи. Напиши. Я рядом" Он долго смотрел. Потом кивнул чуть-чуть. И улыбнулся. Слабо так, уголками губ. Я не стал больше спрашивать. Не тот момент. Просто сидел и держал его за руку, долго, пока чай не остыл. Но с того дня я стал следить. Каждый день, когда мы встречались, я смотрел на его руки. Ненавязчиво так, будто случайно. Запястья, предплечья — всё "чистое". Нового нет. Но я проверял каждый день. И буду проверять. Потому что похуй, что он скажет. Моя задача чтобы больше ни одной новой линии. И ещё еда. Я заметил: он жрёт как воробей. Поклюёт чуть-чуть и всё, иногда вообще забывает. Сидит, работает, глаза горят, а про обед не вспоминает. Я спрашивал: "Ты сегодня ел?" Он кивал. Я не верил, проверял. Один раз пришёл к нему в подсобку, а там пустая пачка печенья и всё. За весь день. "Это что?" — спрашиваю. Он показывает: "Я не голоден". "Таф. Ты жрать должен. Три раза в день. Минимум. Ты вон кожа да кости. Ещё немного — ветром сдует" Он улыбнулся. Руками показал: "Тогда ты меня ловить будешь". Я чуть не заржал, вовремя сдержался. "Буду", — говорю. — "Но лучше ты жри нормально, чтобы я не бегал за тобой по всему городу" С тех пор я каждый день спрашивал: "Ел?" И смотрел, чтобы ответ совпадал с реальностью. Иногда приносил еду сам. Бутерброды там, суп в термосе, фрукты. Он сначала отнекивался, краснел, руками махал. А потом привык. Даже ждать начал. "Ты чего сегодня не пришёл?" — спросил как-то, когда я задержался на работе. "Работа. Но ты без меня ел?" Он кивнул. Показал: "Сам. Честно". Я поверил. Проверил, конечно, на всякий случай. Но поверил. Жизнь вошла в какую-то колею. Он привык, я привык. Я уже довольно сносно жесты понимал, он иногда пробовал говорить — ну, звуки издавать. Не слова, но хотя бы мычать. Я делал вид, что это нормально. Хотя внутри всё переворачивалось от нежности, сука. И вот настал один день, жаркий, сука, пиздец. Сижу я в кабинете, работаю. Банленд, баны, бумаги, отчёты, пот ручьём. Рубашка прилипла к спине, дышать нечем, а тут ещё этот ебучий головной убор. Дома я его снимаю, когда один. Или когда... ну, когда можно. А тут работа, сука, невпроворот, и я сижу в этом ведре, как дурак, и парюсь. В какой-то момент плюнул, снял нахуй, положил на стол. Рубашку расстегнул — ну, сверху пару пуговиц, чтоб дышалось. Сижу, бумаги листаю, в ус не дую. И тут стук в дверь. "Войдите", — говорю. Заходит Таф, с папкой, как обычно. Смотрит в пол, подходит к столу, поднимает глаза... И замирает. Папка из рук падает, бумаги веером по полу. А он стоит и смотрит на меня. Глаза по пять копеек, крылья на голове дыбом, рот приоткрыт. Я сначала не понял. Думал, может, случилось что. Вскочил: "Ты чего? Что случилось?" А он смотрит, и вдруг показывает руками. "Ты... красивый". Я аж сел обратно. "Чего?" — переспросил. Думал, показалось. Он повторил. Чётко: "Ты красивый. Без ведра" Я сидел и не знал, что делать. Комплименты? Мне? От него? Да я вообще комплименты не получал никогда, а тут — "красивый". Я, блядь, покраснел, впервые лет за десять. "Да ладно", — говорю. — "Чего там красивого. Рожа как рожа" Он подошёл ближе. Осторожно так, будто боялся спугнуть, остановился в шаге. Показывает: "Можно?" "Что можно?" — не понял я. Он показал на мои рога. "А", — говорю. — "Трогать хочешь?" Он кивнул. Глаза горят, но смущается. Крылья подрагивают. Я подумал секунду. Рога — штука чувствительная. Не то чтобы больно, но приятно, очень. Я вообще не люблю, когда их трогают чужие. Но Таф... Таф не чужой. "Давай", — говорю. — "Только аккуратно" Он протянул руку, пальцы дрожат чуть-чуть, коснулся кончиками. И у меня по спине мурашки с головы до пят. Потому что это пиздец как приятно, не ожидал даже. Он гладил осторожно, медленно, по основанию, по самому рогу, кончиками пальцев. Я сидел и боялся дышать. Потому что если дыхну — всё, конец. Растаю нахуй. И тут мой хвост дёрнулся. Сам. Я не контролировал, он просто дёрнулся от удовольствия и хлопнул по ножке стола. Таф отдёрнул руку. Глаза испуганные, показывает: "Прости! Я сделал больно? Я не хотел!" Я схватил его за запястья осторожно, но крепко. "Нет", — говорю. — "Не больно. Приятно. Очень. Не останавливайся" Он смотрел на меня. Не верил. Потом медленно, очень медленно, снова протянул руку. Я кивнул, и он продолжил. Хвост дёргался, но я зажимал его ногами, чтобы не пугать. Глаза, наверное, масленые стали, как у кота. Но похуй. Потому что это было... Бля. Словами не передать. Потом он убрал руки. Показал: "Мне пора. Работа". Я кивнул, не доверял голосу. Он собрал бумаги с пола, сунул мне папку и выбежал. Быстро так, но на пороге обернулся, улыбнулся, показал: "Ты правда красивый". Дверь закрылась. Я сидел и смотрел в одну точку, потом надел ведро обратно, потом снял, потом опять надел, потом встал, подошёл к зеркалу. Ну, смотрю. Голубые глаза, светлые волосы, волнистые, длинноватые чуть. Щетина светлая, брови густые. Руки волосатые. Рожа суровая. В общем, я. Ничего особенного. Но он сказал "красивый". Я смотрел в зеркало и думал: а не напугал ли я его? Таким, без ведра? Может, он просто вежливый? Может, ему на самом деле страшно? Но потом вспомнил его глаза, как он смотрел, как трогал, как улыбался. Не, не страшно. Нравится. И от этой мысли внутри разлилось что-то тёплое и тягучее. Как мёд, только лучше. Я отошёл от зеркала, сел за стол. Ведро так и осталось лежать рядом. И вдруг понял: а ведь я теперь, наверное, буду чаще его снимать. При нём. Потому что если ему нравится — хули я буду прятаться? Пусть смотрит. Пусть трогает. Пусть. А то, что хвост дёргается... Ну, привыкнет. Или не привыкнет. Но я не против. Главное, чтобы он не боялся. А он, кажется, уже не боялся, совсем. После того раза с рогами я как-то расслабился. В том смысле, что перестал париться из-за ведра. Приходил к нему домой — снимал. Сидел так, пил чай, рога чесал об косяки. Нормально. Он привык, тоже перестал дёргаться. Даже когда хвост у меня от удовольствия ходуном ходил — только улыбался и гладил дальше. Хитрый, сука. Знает, чем меня задобрить. И вот прихожу я к нему как-то вечером. День тяжёлый, устал как собака. Думаю: сейчас зайду, чаю попью, посижу молча, отдохну. Стучусь. Он открывает. И я застываю в дверях. Потому что Таф... без мантии. Вообще без. В смысле, одет. Домашняя одежда — штаны мягкие, кофта с длинным рукавом. Но не мантия. И главное... Нет маски. Той самой, что скрывала нижнюю часть лица. Всегда. Все эти месяцы всегда. А тут нет. Я смотрю и не могу отвести взгляд. Лицо у него... Бля. Небольшие шрамы на скулах, на подбородке, возле губ. Тонкие, золотистые, такие же, как на запястьях. На чёрной коже смотрятся... как узоры. Будто кто-то специально нарисовал, чтобы красивее было. Но главное не шрамы. Главное — само лицо. Щёки чуть круглые, нос аккуратный, губы... Губы такие, что хочется смотреть и смотреть. А глаза эти огромные сейчас вообще сияют — он ждал меня, что ли? Я стою, молчу как баран. Язык проглотил нахуй. А он смотрит на меня и улыбается. Стеснительно так, но искренне. И ждёт, видимо, реакции. А я не могу ничего сказать, потому что в голове только одна мысль: это самое красивое лицо, которое я в жизни видел. Самое. Милое, тёплое, живое. Со шрамами, с этой улыбкой робкой, с этими глазами... "Ты..." — говорю наконец. Голос хриплый. — "Ты чего без маски?" Он показывает руками: "Дома. Ты без ведра. Я без маски. Честно". И пожимает плечами, будто это нормально. Я захожу, закрываю дверь, стою в прихожей и смотрю на него сверху вниз. Потому что он маленький. Я его всегда выше был, но тут, когда он без мантии, без всего... Кажется, что он вообще игрушечный. И меня это... прикалывает. Я разделся, прошёл на кухню, сел, а он чай ставит, суетится, крыльями подрагивает, и лицо открытое совсем. Я смотрю и не могу насмотреться. "Таф", — говорю. Он оборачивается. "Иди сюда" Подходит, останавливается рядом, смотрит снизу вверх. Я протягиваю руку, сторожно касаюсь его щеки, провожу пальцем по шраму. Тонкому, золотистому. Он замирает дышит часто, но не дёргается. Доверяет. "Красивый" У него глаза становятся огромные, влажные. Губы дрогнули. Показывает: "Правда?" "Правда", — говорю. — "Я таких лиц не видел. Никогда' Он улыбается, по-настоящему, широко, и бросается мне на шею, обнимает, крыльями обхватывает, прижимается. А я сижу и думаю: вот оно. Вот ради чего жить. Чай, кстати, остыл. Мы так и просидели — он у меня на коленях, я глажу его по спине, по крыльям, по голове. И молчим. Это лучше любых разговоров. И вот сижу я как-то ночью, смотрю в потолок и понимаю: всё, Дум. Ты влюбился. По-настоящему. По уши. Как мальчишка, блядь. Влюбился. И что с этим делать — хуй знает. Я в романтике не разбираюсь вообще. Ноль. Пустота. Моя стратегия общения с людьми всегда была одна: подошёл, сказал, что надо, получил, ушёл. А тут не "получил и ушёл". Тут сидеть, ждать, ухаживать, цветочки там всякие... Бред. Но надо. Потому что он того стоит. И вот я решил: хватит быть бараном. Надо совета спросить у тех, кто шарит. Яйца в кулак и вперёд. Первым делом пошёл к Билдермену. Билдермен — мужик умный был. Башня у него варит, стратегии там, планы. Думал, может, и в любви понимает. Ну, женился же как-то. Захожу. Он за столом сидит, бумаги листает. "Дэвид", — говорю. — "Вопрос есть" "Слушаю" "Как понять, что ты влюбился, и что с этим делать?" Он поднял на меня глаза, смотрел долго. Потом отложил бумаги. "Дум", — говорит. — "Ты серьёзно?" "Серьёзней некуда" Он вздохнул. "Я в этом не специалист. Эрик обычно всё решал. Он понимал. А я... я просто делал, как он скажет" Я чуть не заржал. Сам Билдермен, глава Роблоксии, признаётся, что в любви ничего не понимает. "Ладно", — говорю. — "А Эрик где?" "Работает" Я кивнул и пошёл искать Эрика. Эрик — это вообще отдельная песня. Нежнейший мужик. Говорит так, будто кота гладит. Всегда улыбается, всегда спокоен. Как он с Билдерменом уживается — загадка. Нашёл я его в его кабинете. Он что-то чертил, бумаги разложил. "Эрик", — говорю. — "Помощь нужна" Он поднял голову, улыбнулся. "Конечно, Дум. Что случилось?" Я сел напротив, выдохнул. "Тут такое дело... Я, кажется, влюбился" Он улыбнулся шире, даже глаза засияли. "Это прекрасно! В кого, если не секрет?" "В Тафа. Подрывника моего" Эрик кивнул. Без удивления, будто знал. "Он хороший", — сказал Эрик. — "Очень хороший. Я рад за вас" "Рано радоваться", — буркнул я. — "Я не знаю, что делать. Как ухаживать? Что говорить? Он же немой, я в жестах только недавно разобрался. А тут любовь, блядь, романтика..." Эрик рассмеялся. Тихо, тепло. "Дум", — говорит. — "Ты уже всё делаешь правильно" "Чего?" "Ты заботишься о нём. Просто будь рядом. Будь нежным. Он оценит" "Нежным?" — я аж поперхнулся. — "Я не умею" "Умеешь", — улыбнулся Эрик. — "Я видел, как ты на него смотришь. Это и есть нежность. Просто покажи ему. Чаще. И говори, что он тебе дорог. Даже если через жесты" Я сидел и переваривал. "А цветы?" — спрашиваю. — "Там, подарки?" "Можно", — кивнул Эрик. — "Но не обязательно. Главное — внимание. Заметь, что он любит, и дай это. Он любит тепло? Укутай его в плед. Любит чай? Заваривай сам. Любит, когда гладят крылья? Гладь" Я слушал и запоминал. Золотой мужик, а не человек. "Спасибо", — говорю. — "Ты реально помог" "Обращайся", — улыбнулся Эрик. — "И удачи тебе. Вы хорошая пара" Я вышел от него с ощущением, что мир не так уж сложен. Потом пошёл к БрайтАйс. Брайт — это женщина-праздник. Всегда улыбается, всегда подкалывает, но советы даёт дельные. Она замужем за Теламоном, и ничего, живут, детей нарожали. Значит, разбирается. Захожу к ней в кабинет. Она сидит, что-то печатает. "О, Клифф!" — всплеснула руками. — "Какими судьбами? Неужели решил признаться в любви?" Я аж поперхнулся. "Откуда ты..." "А то не видно", — засмеялась она. — "Ты последние месяцы сам не свой. Глаза теплые, улыбаешься иногда. Все уже гадают, кто тебя так приручил" "Таф", — буркнул я. — "Подрывник мой" Кристина аж в ладоши захлопала. "Ой, какая прелесть! Этот тихоня с крыльями? Дум, ты гений! Он же само очарование!" "Ну да", — говорю. — "Я потому и пришёл. Не знаю, как дальше. Как ухаживать, что делать" Брайт подперла щеку рукой. Задумалась. Потом выдала: "Слушай сюда. Первое: будь настойчивым, но не наглым. Он же пугливый, да? Значит, дави аккуратно. Но не отступай. Пусть знает, что ты никуда не денешься" Я кивнул. Записываю мысленно. "Второе: балуй его. Не знаю, что он любит, но узнай. И балуй. Еда, тепло, прикосновения. Мужики, они как кошки — любят, когда их гладят и кормят" "Это я уже понял", — говорю. "Молодец. Третье: не стесняйся быть смешным. Ты здоровый, суровый, а рядом с ним будь потеплее. Ему понравится контраст. Пусть знает, что ради него ты готов быть любым" Я нахмурился. "Не корчи рожу", — засмеялась Брайт. — "Я не про клоунаду. Я про то, что можно иногда расслабляться. Ты же с ним расслабляешься, я вижу. Вот и продолжай" "А четвёртое?" "Четвёртое — секс", — подмигнула она. — "Но это потом. Сначала романтика, потом всё остальное. Но имей в виду: он тебя хочет. Я по глазам вижу" Я аж покраснел. Впервые в жизни, блядь. "Ладно", — говорю. — "Спасибо. Ценные советы" "Обращайся", — улыбнулась Брайт. — "И передавай привет своему пернатому. Скажи, что я за него рада. И вообще, пусть заходит в гости. Познакомимся поближе" Я кивнул и вышел. Потом зашёл к Теламону. Не потому что хотел, а потому что он тоже товарищем был. И если уж спрашивать у всех, то и у него надо, хотя бы для галочки. Теламон сидел в своём кабинете, сиял нимбом и пил чай. Увидел меня — расплылся в улыбке до ушей. "О, Дум! Какими судьбами? Неужели совета пришёл просить?" Я скрипнул зубами. "С чего ты взял?" "А то не видно", — захихикал он. — "Ты последнее время сам не свой. Ходишь, улыбаешься, никого не посылаешь. Прямо страшно. Я уж думал, подменили или того хуже — влюбился" Я промолчал. Но рожа, видимо, сказала всё за меня. Теламон аж чаем поперхнулся. "Да ладно!" — заорал он. — "Серьёзно? Думбрингер влюбился? В кого? Неужели в эту маленькую птичку, которая за тобой ходит?" "Теламон..." "Ой, не могу!" — он схватился за живот и затрясся от смеха. — "Думбрингер, гроза Банленда, влюбился в немого подрывника! Это ж надо! И полетели из пизды тефтели, блядь!" Я сжал кулаки, но сдержался. Потому что он, сука, прав. Ситуация и правда смешная. Теламон отсмеялся, вытер слёзы, посмотрел на меня уже чуть серьёзнее. "Ладно", — говорит. — "А чего хочешь-то? Совета? Так я тебе сразу скажу: ты уже всё делаешь правильно. Бегаешь за ним, защищаешь, язык выучил. Чего тебе ещё?" "Не знаю", — бурчу. — "Хочется, чтобы он понял. Чтобы знал" "Он знает", — усмехнулся Теламон. — "Поверь мне, божку. Он знает. Ты на него смотришь так, будто он золотой. А он на тебя — будто ты герой. Это уже любовь, Дум. Остальное приложится" Я смотрел на него и удивлялся. Когда это Теламон научился так говорить? И тут он снова заржал. "Бедная птичка!" — запричитал он, изображая сочувствие. — "Попасть в лапы к такому медведю! Это ж такая невезуха! Сидит теперь, наверное, дома и думает: "И зачем я с ним общался? И зачем я на работу тогда вышел? Теперь этот лось меня не отпустит!" " "Теламон!" "Молчу-молчу!" — замахал он руками, давясь смехом. "Спасибо", — говорю. — "Было полезно" "Заходи, если что", — усмехнулся Теламон. — "Всегда рад посмеяться над твоей романтикой. И передавай привет своей птичке. Скажи, что я ему сочувствую. Бедолага" Я вышел и поймал себя на мысли, что даже Теламон не бесил. Ещё пару товарищей опросил. Кто-то советовал цветы, кто-то — ужины при свечах, кто-то — просто поговорить по душам. Я всё запомнил, отфильтровал. Оставил то, что реально подходит. И понял главное: все говорят одно и то же. Будь рядом, заботься, не бойся быть нежным. И главное — не торопи. Короче, после всех этих советов я реально заморочился. Не то чтобы я раньше не старался — старался. Но теперь подошёл к делу со всей ответственностью. Первое — тепло. Я ж помнил, что он мёрзнет постоянно. Ну, теперь я эту проблему решил радикально. Когда мы сидели у него, я садился рядом и прижимал его к себе. Просто руку на плечо клал и притягивал. Он сначала дёргался, глаза делал удивлённые, а потом привык, даже сам начал прижиматься. Сидим, чай пьём, он у меня под боком, греется. Крылья расправит, на меня облокотится — и мурлычит. Ну, не мурлычит, он же не кот, но довольно так попискивает иногда. Я делаю вид, что не слышу. А сам таю, сука. Когда шли по улице я его тоже подгревал. Не в охапку, конечно, но руку на плечо клал и вёл так, чтобы ветром не продувало. А дома у себя... Ну, когда он ко мне заходил, я его просто в охапку брал и сажал рядом, или на колени. Потому что похуй. Если холодно — пусть греется. А если не холодно — всё равно пусть греется. Мне не жалко. Он сначала смущался, краснел, руками махал: "Что ты, я тяжёлый". А я ржал. Тяжёлый он, блядь. Воробей какой-то, а не тяжёлый. "Сядь", — говорю. — "И не дёргайся. Ты как пёрышко. Мне тебя хоть весь день таскать — не устану" Он садился и сидел, довольный. Второе — таскание. Это отдельная тема. Я понял, что мне нравится его таскать. Не знаю почему, просто нравится. Он мелкий, я его одной рукой поднять могу. И поднимал. Просто так, когда настроение было. Идём по улице — я его хвать. Он дергается, крыльями машет, руками дрыгает. А я ржу и несу. Люди смотрят, но хули они сделают? Потом ставил обратно. Он красный, растрёпанный, но довольный. Показывал: "Ты с ума сошёл". А я: "Ага. С тобой сошёл". Дома тоже таскал. С кухни в комнату, из комнаты на кухню. Зачем? А похуй. Просто так. Он привык. Даже руки протягивал, когда хотел, чтобы я его взял. Третье — объятия. Это вообще наше всё. Я обнимать его любил. Нежно так, но крепко, чтобы весь в меня уткнулся, крыльями обхватил, носом в грудь зарылся. И стоять так мог долго. Минут десять, двадцать, пока он не начинал дёргаться, что затекло всё. Я гладил его по спине, по крыльям, по голове. Иногда он даже засыпал прямо так. Я тогда аккуратно переносил его на диван, укрывал пледом и сидел рядом, смотрел. Крылья у него во сне дёргались. Наверное, летал во сне. Я сидел и думал: пусть летает, лишь бы всегда был рядом. Один раз он спросил: "Почему ты меня так часто обнимаешь?" Я подумал. Ответил: "Потому что могу. Иди сюда" Он пришёл в мои объятия, и мы просидели так до ночи. Хули, время зря тратить? На работе насидимся. А тут — жизнь. И, сука, как же хорошо, что я тогда не послал его в первый раз. Как же хорошо, что я влюбился. Вот сидишь ты, значит, ничего не ждёшь. Ну, то есть ждёшь, конечно. Надеешься. Но не конкретно сегодня, не прямо сейчас. А оно — бац — и случается. И ты сидишь, как баран, и не знаешь, что делать. Вечер как вечер. Я у себя дома, Таф пришёл. Сидим на диване, чай пьём. Он у меня под боком, греется, крылья распустил, довольный. Я руку на плече держу, большим пальцем по шее глажу. Всё как обычно. Фильм какой-то шёл, не помню уже. Я больше на него смотрел, честно говоря. Вдруг он отодвигается, смотрит на меня серьёзно так. Глаза огромные, в них что-то такое... Я даже напрягся. Думал, случилось что. "Ты чего?" — спрашиваю. Он показывает руками: "Наклонись". "Чего?" Наклонись, мол. Я наклонился. Думал, скажет что-то важное про работу или про то, что случилось что-то. Ну, мало ли. Он встал с дивана, подошёл вплотную. И тут... "Я тебя люблю" Я замер. Это было... Это было не руками. Это был голос. Тихий, очень тихий. Хриплый, будто не использованный годами, но разборчивый, чёткий. "Я тебя люблю". Три слова. От человека, который не говорил вообще. Никогда. Который молчал все эти месяцы, общался жестами и записками. Который, я думал, просто не может говорить. А он может. И сказал. Мне. Я сидел и не дышал. Потому что если дыхну — рассыплюсь нахуй. Потому что внутри всё перевернулось, закипело, взорвалось и собралось обратно. Он смотрел на меня, ждал реакции. Глаза испуганные, но в то же время... надежда. Столько надежды, что у меня сердце защемило. Я выдохнул. "Ещё раз", — попросил я. Голос хриплый, чужой какой-то. Он моргнул, не понял. "Скажи ещё раз. Пожалуйста" "Я тебя люблю", — повторил он. Так же тихо, но твёрдо. И тут меня прорвало. Я схватил его в охапку. Прижал к себе так, что он пискнул. Зарылся лицом в его волосы, в крылья на голове... и понял, что у меня глаза мокрые. Не плакал я лет двадцать. А тут... Сука. "Я тебя тоже", — сказал я в голос, громко. Чтобы он точно услышал. — "Я тебя тоже, слышишь? Давно. Очень. Ты даже не представляешь" Одной рукой я его держал, второй гладил по спине, по крыльям, по голове. А он дрожал весь. Крылья ходуном, плечи трясутся, но не от страха — от счастья. Мы так и стояли. Минуту, пять, десять. Потом я сел обратно на диван и посадил его на колени. Обнял, укрыл пледом, прижал к себе. "Ты говорить можешь", — Не вопрос — констатация. Он кивнул. Показал руками: "Тяжело. Очень. Только тихо". "А мне?" Посмотрел на меня. Улыбнулся. Показал: "Тебе могу". У меня сердце пропустило удар. "Тогда говори", — сказал я. — "Когда захочешь. Не хочешь — не говори. Но если захочешь... я послушаю" Он кивнул, прижался щекой к моей груди. И больше мы не разговаривали. Ни словами, ни жестами. Просто сидели. И это было лучше всяких разговоров. Потом, уже ночью, когда я укладывал его спать, он вдруг потянул меня за рукав. Я наклонился. "Люблю", — прошептал он. Совсем тихо, почти неслышно Я поцеловал его в лоб. "И я тебя. Спи" Он закрыл глаза. А я сидел рядом и смотрел. И думал: вот она, жизнь. Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Я нашёл. Новость разлетелась быстро. Ну, не то чтобы я её скрывал. Я вообще не умею скрывать, а уж такое... Когда ходишь и улыбаешься как ненормальный, люди сами догадываются. Первыми, конечно, узнали те, кто рядом работает. Эрик подошёл, обнял меня, я аж опешил, но стерпел, он сказал, что очень рад. БрайтАйс в ладоши хлопала, визжала, потом кинулась к Тафу, обняла его, чуть не задушила. Таф краснел, крыльями хлопал, но был доволен. Билдермен просто кивнул и сказал: "Хорошая пара". Для него это высшая похвала. Остальные тоже кто улыбался, кто подкалывал, но по-доброму. В целом, все были за. Кроме Теламона. Теламон, сука, выждал пару дней. Сделал вид, что ему всё равно, а потом заявился и жену притащил. Для массовости, видимо. Сидим мы с Тафом в моём кабинете, обычный вечер, я уже закончил, Таф зашёл, чтобы вместе идти домой. Чай пьём, я его под боком грею, всё чинно благородно, и тут дверь открывается без стука. "О!" — раздаётся знакомый голос. — "А вот и голубки!" Теламон стоит в дверях, улыбается во все тридцать два. Рядом с ним БрайтАйс заглядывает, глаза горят любопытством. "Мы не вовремя?" — спрашивает Брайт, но уже пролезает внутрь. "В самый раз!" — заявляет Теламон и плюхается в кресло. Брайт садится рядом на подлокотник. "Теламон, ты стучаться не пробовал?" "А зачем?" — он пожимает плечами. — "Я же не к тебе, я к Тафу. Пришёл выразить соболезнования" Я напрягся. Таф подо мной тоже замер, крылья прижал, смотрит на Теламона настороженно. "Какие, нахуй, соболезнования?" — спрашиваю. Теламон делает скорбное лицо, прямо руку к сердцу прикладывает. "Таф, дорогой", — говорит он самым проникновенным тоном. — "Я понимаю, что ты, может быть, не в себе. Может быть, тебя ударили чем-то тяжёлым по голове. Может быть, этот... гм... представитель фауны тебя просто загипнотизировал своим ведром. Но ты посмотри на него! Трезво посмотри!" БрайтАйс хихикает, Таф хлопает глазами. "Это же Думбрингер!" — продолжает Теламон, разводя руками. — "Это ходячее недоразумение! Он когда в последний раз разговаривал нормально? Он когда в последний раз комплимент говорил, а не "жрать иди"? Ты уверен, что тебя не придавило? Может, он тебя просто в плен взял, а ты по неопытности решил, что это любовь?" Таф улыбнулся. Показал руками: "Он хороший". "Хороший?" — Теламон аж подпрыгнул. — "Да он же... Ты посмотри на него! У него вместо мозгов деревянные опилки! Мне кажется, тебя просто никто не предупредил, что этот абориген даже романтические жесты через пень-колоду делает" Таф задумался. Потом показал: "Он дарит мне тепло". БрайтАйс засмеялась, Теламон закатил глаза. "Тепло", — передразнил он. — "Тепло он дарит" "Он дарит мне заботу", — показал Таф. Теламон схватился за голову. "Брайт, ты слышишь? Он дарит заботу! Это конец! Этот абориген окончательно промыл мозги несчастной птичке!" "Я слышу, милый", — улыбнулась Брайт. — "Мне кажется, это мило" "Мило?" — Теламон выпучил глаза. — "Это катастрофа! Таф, беги, пока не поздно! Я серьёзно! Я могу организовать тебе убежище. У меня есть связи. Спрячем тебя так, что этот лось никогда не найдёт!" Таф засмеялся. Беззвучно, но плечи затряслись, крылья расправились. Показал: "Не надо убежище. Я сам выбрал". "Ну и дурак", — вздохнул Теламон. — "Ладно, я предупредил. Но потом не жалуйся, что он тебя во сне придавил. Или что вместо "с добрым утром" рявкнул "жрать давай". Или что..." "Теламон", — перебил я. — "Ты закончил? Или мне тебя вынести?" "Ой, какие мы грозные", — фыркнул он. — "Таф, видишь? Никакой культуры. Никакого воспитания. Одна грубая сила. И ты с ним спишь в одной постели? Добровольно?" БрайтАйс толкнула его локтем. "Теламон, не приставай к людям. Они взрослые, сами разберутся" "Я не пристаю, я искренне сочувствую бедной птичке!" — возразил Теламон. — "Таф, если что, я рядом. В смысле, морально. В смысле, если этот абориген совсем обнаглеет, я за тебя заступлюсь" "Ты?" — я аж поперхнулся. — "Ты заступишься? Теламон, ты себя со стороны слышал?" "А что я?" — он сделал невинные глаза. — "Я добрый. Я за справедливость. Таф, ты только чирикни — и я приду" Таф улыбнулся и показал: "Он меня не трогает. Он меня любит". Теламон схватился за сердце. "Брайт, мне плохо. Меня сейчас стошнит от этой слащавости. Пошли отсюда, пока я не утонул в этом сиропе" Он встал, Брайт тоже поднялась. На пороге Теламон обернулся, Брайт чмокнула мужа в щёку и помахала нам рукой. "Пока, мальчики! Рада за вас! Заходите в гости, детишек наших посмотрите!" Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Я выдохнул, Таф залез ко мне на колени, прижался. "Придурок", — сказал я про Теламона. Таф кивнул. И показал: "Он забавный". "Забавный", — согласился я. — "Если бы не его рожа, я б его давно прибил" Таф улыбнулся и потерся носом о мою грудь. Я обнял его крепче. А через время Таф даже переехал ко мне, я настоял. Не то чтобы он сопротивлялся — просто стеснялся, наверное. Говорил, что не хочет мешать, что сам справится, что неудобно. А я сказал: собирай вещи, переезжаешь ко мне. Точка. И вот тут началось счастье. Настоящее, то, о котором я даже не подозревал, что оно бывает. Потому что просыпаться с ним рядом — это... это пиздец. Это лучше, чем всё, что у меня было. Потому что он тёплый, мягкий, сопит тихонько, крыльями укрывает нас обоих. И я лежу и думаю: вот оно. Моё. Всё моё. И я реально самый счастливый человек на свете, потому что такой человек выбрал меня. Меня, мудака, который только и умел, что орать и банить. Выбрал, и любит. Я его таскал постоянно. Ну люблю я это дело, он мелкий, лёгкий, помещается в охапку целиком. Я могу его поднять одной рукой, переставить с места на место, закинуть на плечо и ходить так по дому. Он сначала дёргался, а теперь привык, даже руки тянет, когда хочет, чтобы я его взял. Хитрый. Жамкаю его тоже постоянно. Ну а что? Он мягкий, крылья мягкие, щёки мягкие. Я могу его тискать часами. Он делает вид, что это его бесит, но я вижу — нравится. Глаза зажмуривает, улыбается. И вот однажды... Сидим мы вечером. Я на диване, он рядом, в какой-то своей домашней одежде, не в мантии — дома он вообще перестал в мантии ходить. Сначала стеснялся, а потом я сказал: "Ты дома, расслабься. Никто не видит". И он расслабился. Смотрю — у него из-под одежды что-то торчит. Сзади, пониже спины, длинное такое, пушистое. Я сначала подумал: показалось. Присмотрелся. Нет, точно торчит, и шевелится иногда. "Таф", — говорю. — "А это у тебя что?" Он обернулся. Посмотрел, куда я показываю. И... покраснел, сильно, до кончиков крыльев. "Дай угадаю", — говорю. — "Хвост?" Он кивнул. Медленно, виновато как-то. "И давно он у тебя?" Показывает: "Всегда". "А почему я раньше не видел?" Показывает: "Прятал. Стеснялся". Я смотрел на этот хвост. Длинный, перьевой, чуть подрагивает, и меня прям распирало от любопытства. "Дай потрогать?" — спрашиваю. Он замялся, потом кивнул. Я протянул руку, коснулся кончиками пальцев. И этот хвост как распушится! Прям веером! Стал раза в два больше, перья встали дыбом, и он задрожал весь. Я офигел. Сижу, смотрю на этот пушистый веник и не знаю, что сказать. "Ни хрена себе", — выдавил я. — "Он у тебя живой вообще?" Таф кивнул. Показал: "Чувствительный. Очень". "Вижу", — говорю. — "Красивый" Он сидел красный, глаза огромные, крылья прижаты, хвост распушён и дрожит. И такой вид... Ну, такой, что у меня у самого хвост встал. И не только хвост... Кхм. "Иди сюда", — сказал я голосом, который сам не узнал. Он подполз. Я обнял его, прижал к себе. Погладил по спине, по хвосту, и мы сидели так долго. С тех пор я узнал о нём много мелочей. Например, он любит определённый чай, с бергамотом. Я теперь всегда его покупаю, запас делаю, чтобы не кончался. Он любит, когда я чешу ему крылья. Особенно у основания, там у него самое чувствительное место. Когда чешу — он прям тает, глаза закатывает. Он любит сладкое, особенно те маленькие пирожные с кремом. Я их приношу постоянно, он делает вид, что это лишнее, а сам уплетает за обе щёки. Он любит сидеть на подоконнике и смотреть на улицу, особенно когда солнце. Греется, как кот. Я могу смотреть на это вечно. Он любит, когда я его бужу по утрам. Не бужу, а просто лежу и жду, пока сам проснётся. А когда открывает глаза — я говорю "доброе утро" и целую в лоб. Он улыбается, и это лучшее начало дня. Одеваться дома он стал совсем легко, начал ходить в обычной одежде — мягкие штаны, футболки. А потом, когда потеплело, вообще в шорты. И вот это, блядь, было откровение. Потому что ноги у него... Ну, как бы сказать. Красивые. Тонкие, длинные, с аккуратными коленками. Я смотрел и облизывался. Честно. Но были там и шрамы. На ногах, на бёдрах, на теле. Старые, тонкие, золотистые. Такие же, как на запястьях. Я их видел и каждый раз внутри всё сжималось. Он видел, что я смотрю. Показывал: "Это старое. Не важно". "Важно" — сказал я. — "Потому что это ты. И ты здесь, со мной. А остальное похуй" Он улыбнулся. А потом показал на свои рисунки. Не шрамы — настоящие узоры. Золотистые линии, которые шли по коже, переплетались, создавали красивые орнаменты на груди, на плечах, на спине. "Это с рождения", — показал он. — "Я такой родился" Я рассматривал эти линии, проводил пальцем по ним. Тёплые, чуть заметные на чёрной коже. Красиво. "Ты прекрасен", — сказал я. — "Весь" Он покраснел, уткнулся носом мне в грудь. А я обнял его и подумал: как же мне повезло. И ещё он готовить умеет. Сам, по своему желанию. Я никогда не просил. Я вообще не ждал, что он будет это делать. Думал, будем заказывать или я как-нибудь сам соображу. Но он однажды встал, пошёл на кухню и через час позвал есть. Я сидел, ел и офигевал. Потому что это было вкусно. "Ты чего молчал, что умеешь?" — спросил я. Он пожал плечами. Показал: "Ты не спрашивал". С тех пор он готовил часто. Супы какие-то, мясо, гарниры. Я прихожу с работы — а он на кухне колдует, хвостом помахивает, крыльями подрагивает. Идиллия, блядь. Я сажусь за стол, он ставит тарелку , садится рядом, смотрит, как я ем. Ждёт реакции. "Вкусно", — говорю. — "Очень" Он улыбается, и я понимаю, что это и есть счастье. Вот так, сидеть на кухне, есть его стряпню, смотреть, как он светится от похвалы, и знать, что это всё моё. Навсегда. Потому что я никуда его не отпущу. Ни за что. Живя вместе, и я узнавал о нём всё больше и больше. И чем больше узнавал, тем сильнее тащился. Потому что он не просто человек с крыльями. Он... ну, птица. Настоящая, с повадками. И это пиздец как мило. Первое — чистка. Я думал, он просто аккуратный. Нудный, есть люди, которые за собой следят. А он не просто следит — он ухаживает. За крыльями особенно. Каждый вечер он садится на диван, расправляет свои три пары и начинает чистить. Он это делает тщательно. Каждое пёрышко, каждую пушинку. Я сначала просто смотрел, залипал, а потом предложил помочь. Он удивился. Показал: "Ты умеешь?" "Научусь", — говорю. И научился. Это стало нашим ритуалом. Я сижу, он у меня на коленях, я провожу пальцами по крыльям, расправляю перья, убираю пушинки. Он зажмуривается, тает, хвостом подрагивает. Второе — купание. Водные процедуры у него — целый ритуал. Душ он не любит. Я как-то спросил, почему. Он показал: "Струя бьёт, некомфортно. И крылья намокают неравномерно". А вот ванна — святое дело. Он набирает полную, горячую, чтобы пар стоял. Добавляет туда какую-то хрень — пену, соль, масла. У меня теперь вся ванная комната заставлена баночками, я уже запутался, что для чего. Залезает туда и сидит. Крылья расправит по воде, глаза прикрыты, блаженствует. Я иногда заглядываю — проверить, не утонул ли. Он открывает глаза, улыбается и машет рукой: "Всё хорошо, иди". Я иду, но через полчаса снова проверяю. Один раз залез к нему. Ну, чисто погреться. Ванна большая, мы поместились. Он сидел у меня на коленях, ногами обхватил, хвостом водил по воде, и мы просто молчали. Хорошо так, тепло. С тех пор залезали вдвоём. Третье — еда. Он вообще ест как птица. Маленькими кусочками, любит, когда много всего на тарелке. Чтобы и то, и это, и ещё вон то. Я ему накладываю горкой, он радуется, глаза горят. Особенно любит фрукты и ягоды, сладкое вообще его слабость. Я приношу домой виноград, клубнику, вишню — он сияет. Сидит, перебирает ягодки, ест по одной, иногда меня угощает, суёт прямо в рот пальцами, улыбается. Зерновые тоже любит. Хлеб там, каши. Один раз сварил ему пшёнку — он чуть не прослезился. Показал: "Как в детстве". Я теперь иногда варю. Хотя сам не ем, но ради него — запросто. Четвёртое — гнездо. Как-то раз я прихожу домой, а он... гнездо строит. Серьёзно. Набрал подушек, пледов, одеял, сложил всё в углу спальни горкой и сидит там. "Ты чего делаешь?" — спрашиваю. Он показывает: "Гнездо". "Вижу. А зачем?" Пожимает плечами: "Уютно. Хочется". Я подошёл, залез к нему. Там и правда уютно. Мягко, тепло, со всех сторон подушки. Мы сидели там весь вечер, смотрели кино. Теперь у нас в спальне всегда есть гнездо. Он его перестраивает каждую неделю — то больше, то меньше, то из одних пледов, то из подушек. Я прихожу — а там новое сооружение. И он сидит внутри, довольный, ждёт меня. Я залезаю. Мы сидим. И это лучше любого дивана. Пятое — мелочи. Он любит, когда я глажу его по голове. Особенно между крыльями. Там у него мягко, перышки короткие. Если гладить — он зажмуривается и засыпает. Любит, когда я его зову. Не по имени, а просто "эй, пташка". Он на это откликается сразу. Прибегает, смотрит вопросительно, а я просто обнять хочу. Любит, когда я его укрываю. Пледом, одеялом, своей рубашкой — неважно. Главное, чтобы тёплое и моё. И ещё он любит, когда я просто рядом. Не трогаю, не говорю, просто сижу. Он тогда сам приходит, прижимается и сидит. ...... Время идёт. Мы готовимся к свадьбе. Таф суетится, крыльями хлопочет. Я сижу и смотрю. Моя задача — быть и не мешать. Свадьба была... Ну, как сказать. Скромной. По нашим меркам. Эрик помогал организовывать, БрайтАйс цветы таскала, Теламон, сука, всё время подкалывал, но в конце даже прослезился, или сделал вид. Я не разбираю. Мы обменялись кольцами, поцеловались. Он улыбался так, что у меня сердце останавливалось. А потом был ужин, гости, тосты. Кто-то говорил речи, я пил, Таф сидел рядом и грел мне руку. И я понял: вот оно. Я самый счастливый мужик на свете. Потому что у меня есть он. Мой маленький, тёплый, пернатый. Который чистит крылья, строит гнёзда, готовит ужин и смотрит на меня так, будто я — всё, что ему нужно. И это взаимно. Он — всё, что нужно мне. Время стало обычным фоном, на котором всё происходит. Утром просыпаешься — он рядом. Вечером засыпаешь — он рядом. Хорошо. Ахуенно просто. В Роблоксии всё шло своим чередом, а у Билдермена и Эрика тем временем случилось прибавление. Не роды — создания. Я не вникал в эти тонкости, но суть такая: они себе детей сделали. Не родили, а создали. Сложная какая-то херня, магия там или технологии — мне похуй. Главное, что появились двое. Джон и Джейн. Я называл их Джонатан и просто Джейн. Ну, Джонатан солиднее звучит. Они мелкие, года четыре, но уже с характером. Бегают по офису, орут, достают всех, хотя Джонатан был просто паинькой. Билдермен смотрит на них и... улыбается. Этот каменный мужик, который вообще не умеет эмоции показывать, улыбается своим отпрыскам. Эрик за ними следит, переживает, гладит по головкам. Милота. Я смотрел на них и думал: а неплохо бы и нам. Не то чтобы я прям мечтал о детях, я вообще не мечтатель. Но когда видишь, как Таф замирает, глядя на этих мелких, как у него глаза становятся мягче... В общем, мы поговорили. Он показал: "Хочешь?" Я сказал: "Если ты хочешь — хочу". Он улыбнулся, кивнул. И начались бурные ночи. Ну, они и до этого были бурные, но теперь с намёком на результат. Таф подходил к делу серьёзно, даже график какой-то составил, я ржал. Но делал, как он просит. Потому что если ему это важно — значит, важно. И вот однажды... Ночь. Обычная ночь. Я сплю. Я вообще сплю как убитый, меня пушкой не разбудишь. Тем более рядом Таф, тепло, безопасно — вырубаюсь моментально. И вдруг тряска. Кто-то меня трясёт, настойчиво так. Дёргает за плечо, за рога, за руку. "М-м-м?" — мычу я, пытаясь открыть глаза. Тряска продолжается. Ещё сильнее. Я с трудом разлепляю веки, передо мной Таф. Сидит на мне сверху, глаза огромные, крылья распушены, хвост ходуном, и он весь дрожит. Я моментально просыпаюсь. "Что случилось?" — спрашиваю. — "Пожар? Война? Теламон пришёл?" Он мотает головой и протягивает мне... Яйцо. Большое, с тёмными крапинками. Я смотрю на яйцо, потом на Тафа, потом снова на яйцо. "Это..." — говорю. — "Это что?" Он улыбается. Сияет так, что глаза горят ярче нимба Теламона. И показывает: "Наш ребёнок". Я замираю. Сижу, держу это яйцо в руках и не дышу. Потому что если дыхну — всё исчезнет. Потому что это не может быть правдой. Потому что я, блядь, сплю. Точно сплю. "Таф", — говорю. — "Это сон?" Он мотает головой. Смеётся. Показывает: "Не сон. Правда". Я смотрю на яйцо. "Как?" — спрашиваю. — "Когда? Я ничего не...То есть..." — я пытаюсь осмыслить. — "Ты... мы... Это реально наше?" Он кивает и смотрит с надеждой, ждёт реакции. А я... Я, блядь, в ахуе. В полном. Сижу с яйцом в руках, рядом сияющий муж, и не знаю, что делать. Сказать "поздравляю"? Обнять? Заорать? Заплакать? В итоге делаю всё сразу. Обнимаю его, прижимаю к себе, говорю: "Ты... охренеть... Таф... Это... Это пиздец... Я... Спасибо" Он смеётся, утыкается носом мне в шею. Мы сидим так долго. Потом я аккуратно кладу яйцо на подушку, и мы просто смотрим на него. "А когда вылупится?" Он показывает: "Через пару месяцев. Наверное". Я киваю, смотрю на это золотистое чудо и чувствую, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, прекрасное. "Мы родители", — говорю вслух. Пробую на вкус. Таф кивает. Прижимается ко мне. "Мы родители", — повторяю. И улыбаюсь как идиот. Всю ночь мы не спали. Сидели, смотрели на яйцо, трогали его, грели. Таф объяснял, что его нужно держать в тепле, что нельзя ронять и так далее. Я слушал и запоминал, как самый важный инструктаж в жизни. А под утро, когда начало светать, я посмотрел на Тафа — заспанного, счастливого, с этим яйцом в обнимку — и понял, что счастье бывает разным. Раньше я думал, что оно — в нём. В том, что он рядом. А теперь оказалось, что оно ещё и вот такое. Когда ребёнок вылупился, я чуть не поседел. Хотя у меня волосы светлые, хер разберёшь. Но увидеть его впервые... Это пиздец. Маленький, крошечный. Помещается на одной моей ладони. С рожками — два бугорка пока, но уже видно, что будут нормальные, с хвостиком — тонким, смешным. Глаза голубые, мои. Волосы светлые, тоже мои. А вот мордашка... Мордашка Тафа. Тонкая, нежная, красивая. Он лежал у Тафа на груди и сопел. А Таф... Таф светился, бквально. Я думал, у него крылья загорятся от счастья. С того момента я понял, что теперь всё будет по-другому. Таф стал... Ну, как бы сказать. Если он раньше переживал за меня, то теперь это перешло на новый уровень. Он не отходил от Айзека вообще. Я просыпаюсь — он уже рядом с кроваткой. Я ухожу на работу — он остаётся. Я возвращаюсь — он всё там же. "Ты есть будешь?" — спрашиваю. Он показывает: "Потом. Он только уснул". Я вздыхаю, тащу ему еду прямо туда. Он ест одной рукой, второй гладит сына. Айзек чихнёт — Таф подскакивает. Айзек пискнет — Таф уже над ним. Айзек просто откроет глаза — Таф улыбается и начинает с ним "разговаривать" жестами, хотя Айзек ещё нихера не понимает. Я смотрел и думал: бля, а ведь я таким же буду. Наверное. Айзек, однако, рос быстро. Сначала просто лежал, потом начал ползать, потом вставать. Рожки становились крепче, хвост длиннее. Он всё хватал, тащил в рот, орал по ночам. Нормальный ребёнок, в общем. Интерес у него появился сразу к двум вещам. Первое — розовый цвет. Серьёзно. Если что-то было розовым — он это замечал. Тянул руки, требовал, орал, если не давали. Я купил ему розовую погремушку — он с ней не расставался. Потом розового медведя, потом розовый кубик, потом розовую чашку. "Ты чего такой?" — спрашивал я. — "Пацан, а розовое любишь" Он смотрел на меня своими голубыми глазищами и тянул руки. Второе — программирование. Если я садился за компьютер — он тут же оказывался рядом. Смотрел на экран, на клавиатуру, на мои руки. Если Таф подсаживал его на стол, он пытался тыкать пальцами в кнопки. "Рано тебе ещё", — говорил я. — "Вырастешь — научу" Он не понимал, но смотрел. А однажды случилось страшное! Айзек сидел у Тафа на руках, Таф его кормил, гладил, улыбался. И вдруг Айзек как дёрнет хвостом! И прямо по Тафу. Не сильно, конечно. Он маленький был, хвост ещё не окреп. Но Таф охнул, дёрнулся. Айзек посмотрел на него, потом на свой хвост — и заорал В смысле, заплакал. Громко, навзрыд. Потому что понял, что сделал больно тому, кого любит. Таф сразу забыл про удар. Схватил сына, прижал, начал гладить, качать. Айзек рыдал, утыкался ему в шею, хвостом обвивал руку, будто прощения просил. Я смотрел на это и думал: нормальный пацан. С совестью. Потом подошёл, погладил обоих. Айзек успокоился, уснул. А мы с Тафом сидели и смотрели на него. "Весь в меня", — сказал я. — "Тоже сначала делает, потом думает" ...... Через время Теламон позвал нас в гости У них с БрайтАйс тоже прибавление. Не так давно, малышка какая-то. Я не особо вникал, но раз зовут — надо идти. Таф заволновался. Сразу начал перебирать вещи, собирать сумку, проверять, всё ли взяли. Я смотрел и улыбался. Он стал таким... наседкой. Пришли. Теламон открыл дверь. Сияет нимбом, улыбается. Рядом БрайтАйс — уставшая, но довольная. И с ними... Малышка. Маленькая девочка. Белобрысая, с красными глазами. Крылья как у Теламона, только мелкие. Стоит и смотрит. Не улыбается, не хмурится. Просто смотрит. "Это 1x1x1x1", — говорит Теламон. — "Наша дочка. Ну, как... Была прототипом, а теперь дочка. Брайт настояла" "Милое имя", — сказал я. — "А покороче никак?" "Можно просто Икс", — улыбнулась Брайт. — "Мы так и зовём" Странная девочка. Не как все дети. Спокойная слишком, заторможенная даже, но вроде нормальная. Айзек у меня на руках завозился, увидел её замер. Они смотрели друг на друга секунду, две, три. И тут Айзек как дёрнется! Выскользнул у меня из рук, чуть не уронил, сука, побежал к ней и начал... нападать? Ну, как нападать. Толкать, дёргать за крылья, пищать что-то своё, младенческое. Малышка стояла и смотрела, не двигалась. Просто смотрела на этого мелкого демонёнка, который её атакует. "Айзек!" — рявкнул я. Но Таф уже был рядом. Схватил сына, поднял, прижал к себе. Айзек дёргался, пытался вырваться, тянул руки к малышке и что-то бормотал — ну, как умел. "Чего это с ним?" — спросил я. Теламон заржал. "Влюбился, наверное. С первого взгляда. В мою дочь. Ну, бывает" "Заткнись", — сказал я. Но посмотрел на Айзека, он на руках у Тафа извивался, но смотрел только на неё. А малышка... малышка моргнула. Один раз, и чуть-чуть наклонила голову, как будто изучала. "Забавные они", — сказала Брайт. — "Может, подружатся" Я пожал плечами. Айзек наконец успокоился, уткнулся Тафу в шею, но глаза всё ещё на неё косил. Потом мы пили чай, дети играли. Вроде нормально прошло. Но потом... Потом я малышку видел редко. Очень редко. Пару раз в Роблоксии мелькала, и всё. А потом вообще пропала. Я спрашивал Теламона: где дочка? Он отмахивался: "На SFOTH, растёт. Там ей лучше". Я не придал значения. Ну, растит и растит, его дело. Теперь я знаю, что он её там изолировал. Что она одна. Что ему, суке, на неё плевать. Если б я знал тогда... Ладно. Что теперь вспоминать. Айзек тогда был мелкий, глупый, ничего не понимал, просто дёргал за крылья какую-то странную девочку. А она смотрела на него своими красными глазами и, наверное, думала: "Что за чудо?" Но время летело. Я не заметил, как Айзек вырос. Вроде только вчера был мелкий, с рожками-бугорками, таскал розовую погремушку. А тут — подросток. Красивый, блядь, до невозможности. Волосы длинные, светлые, он их зачем-то завивал. Я не понимал, зачем пацану локоны, но ему шло. Ресницы длиннющие, любая девка обзавидуется, глаза голубые, мои. Губы тонкие, нос аккуратный — в Тафа. Фигура тоже в Тафа — стройный, изящный, длинный. Он даже в самом простом худи выглядел... ну, ахуенно. А ещё он любил духами брызгаться, у него целая полка стояла. Я заходил и чихал. Но молчал, пусть. Я любил его безумно несмотря на всё, или благодаря. Друзья у него были... разные. Был один, нормальный. Темненький, с оленьими рогами. Милый парень, вежливый. Имени его я не запомнил — вечно в голове не держалось. Но когда он приходил, я не напрягался, даже чаем поил иногда. А остальные... Господи. Калеб. Этот — отдельная песня. Грубиян. И это я, Думбрингер, говорю. Я, который сам кого хочешь пошлю и не поморщусь. Но этот пацан... Он матерился так, что у меня уши вяли, он вытворял такое в школе, что директор уже устал вызывать родителей. Он вёл себя так, будто ему всё похуй и он всем должен. Я смотрел на него и думал: Айзек, зачем тебе это? Но Айзек только ухмылялся и говорил: "Он прикольный, пап. Ты не понимаешь". Был ещё Эллернейт. Нейтик, как Айзек его называл. Сын Дуеда и Люка. Мои друзья, нормальные мужики. А этот... Этот жук переросток. У него от отца жвалы достались, и четыре руки. Четыре, блядь, руки. И рожа спокойная, уверенная. Он смотрел на мир так, будто всё уже знает и ему просто скучно. Нейтик был поумнее Калеба. Ответственный, рассудительный. Не матерился, не бузил, и от этого бесил ещё больше. Потому что Айзек... Айзек в него влюбился. Я видел как он смотрел на этого тараканищуа, как краснел, когда тот приходил, как мялся, когда речь заходила о Нейте. И меня это бесило. Не потому что Нейт плохой. А потому что... ну, четыре руки, блядь! Жвалы! Он же страшный! А мой красивый, изящный, в Тафа — и на него смотрит... Я молчал. Что я мог сказать? Сердцу не прикажешь. Но внутри всё кипело. У Айзека самого характер был... не сахар. Палец в рот не клади — укусит. Он мог быть нежным с нами, с Тафом особенно. Но с другими... С другими он был колючий, острый, мог отшить так, что мало не покажется. Я смотрел и узнавал себя. Тот же взгляд исподлобья, та же манера говорить. Иногда я думал: гены — забавная штука. Взял от меня самое бесячее, а выглядит при этом ангелом. Были ещё друзья у него. Много, я их не запоминал. Просто лица, которые мелькали в доме. Громкие, шумные, вечно что-то орущие. Я закрывался в спальне и ждал, когда они уйдут. Таф сидел рядом, гладил меня по руке и улыбался. "Терпи", — показывал он. — "Это подростки" Я терпел. Но думал: вот вырастет — сам поймёт, каково это — слушать чужих детей в своём доме. Хотя кого я обманывал. Я готов был терпеть всё, лишь бы он был рядом. ...Шестнадцать лет. Я помню этот день. Айзек сидел за столом, завтракал. Таф суетился рядом, подкладывал ему тосты, гладил по плечу. Я смотрел и думал: вырос. Мой мальчик вырос. Он тогда уже встречался с Нейтом. С этим четырёхруким тараканищем. Я молчал, хотя внутри всё кипело. Но Айзек был счастлив — и ладно. Ничего не предвещало. А потом... Я не сразу понял, что случилось. Сначала просто заметил — у Айзека руки чернеют. Кончики пальцев, потом ладони. Как будто грязь, которая не отмывается. "Ты чего?" — спросил я как-то. Он отдёрнул руки. Спрятал в карманы. "Ничего, пап. Краска. Не оттирается" Я не поверил, но не стал давить. Подростки, мало ли. Потом появилась корона. Ледяная, красивая. Айзек сказал — аксессуар. Я подумал: ну, модно. Он у нас вообще любит всякое красивое. Руки чернели всё сильнее... ...А потом грянуло. Май. Солнечный день. Я сидел в кабинете, разбирал бумаги. И вдруг — тревога. Системная. По всему офису. Экономика Роблоксии рухнула. Не постепенно — мгновенно. Всё, что строилось годами, рассыпалось за часы. Цены, валюты, балансы — в ноль. Хаос. Я не понимал, что происходит. Потом пришли данные. Админ-панели. Кто-то использовал админ-панели. Лазейка, о которой никто не знал. И этот кто-то... Айзек. Мой сын. И его друзья. Не все — некоторые. Те, кого я называл малолетними уголовниками. Они нашли способ. И воспользовались. Я сидел и смотрел в экран. Не верил. Потом позвонили сверху. Приказ: найти всех. Забанить. До единого. Я сказал: "Есть". И положил трубку. Домой я шёл как на казнь. Таф встретил меня в прихожей, глаза красные, крылья прижаты. Он уже знал. "Где он?" — спросил я. Таф показал на комнату Айзека. Когда я вошел, он сидел на кровати. Сжался в комок, обхватил себя руками. Длинные волосы падали на лицо. Рожки, хвост — всё было... маленьким каким-то. Жалким. Увидел меня и дёрнулся. "Пап", — сказал он. Голос хриплый, сломанный. — "Пап, я..." "Знаю", — сказал я. Он заплакал. Я подошёл, сел рядом, обнял. Он трясся весь, утыкался мне в плечо, говорил что-то невнятное — про вину, про друзей, про то, что не хотел, что всё вышло само, что Нейт показал лазейку, а они просто играли, а потом... "Тихо", — сказал я. — "Тихо" Он затих, только всхлипывал. "Я должен тебя забанить", — сказал я. Он замер. Отстранился, посмотрел мне в глаза. Голубые, мои, полные слёз. "Я знаю", — сказал он. "Ты не будешь сопротивляться?" Он покачал головой. "Я сам пришёл. Я всё понимаю. Я... я натворил дел. Надо отвечать" У меня внутри всё оборвалось. Я смотрел на него и видел не подростка, не преступника — просто своего мальчика. Которого я нянчил. Которого таскал на руках. Который любил розовый цвет и программирование. А теперь я должен был его забанить. "Ты знаешь, что это навсегда?" — спросил я. Голос сел совсем. "Знаю" "Ты никогда не вернёшься" "Знаю" "Ты..." "Пап", — он взял меня за руку. Рука чёрная, холодная. — "Я знаю. Я готов" Я сидел и смотрел на него. И думал: как? Как так вышло? Где я ошибся? Что не так сделал? "Это не твоя вина", — сказал он, будто прочитал мысли. — "Я сам. Я дурак" "Нет", — сказал я. — "Ты не дурак. Ты просто... ошибся" Он улыбнулся. Криво, горько. "Бывает" Мы сидели так долго, потом я встал. "Я позову Тафа. Попрощаешься" Он кивнул. Таф зашёл, я остался в коридоре. Слышал только всхлипы, шёпот, иногда — тихие звуки, которые издавал Таф, когда плакал. Когда они вышли, Таф держал Айзека за руку, крылья опущены до пола. Айзек подошёл ко мне. "Я люблю тебя, пап", — сказал он. — "Ты не думай, что я... что это из-за тебя или из-за вас. Я просто... накосячил" "Я знаю", — сказал я. "Ты хороший отец" Я сглотнул ком в горле. "Иди уже", — сказал я. — "Не тяни" Он кивнул. Повернулся. Сделал шаг. "Айзек", — окликнул я. Он обернулся. "Я тоже тебя люблю. Всегда" Он улыбнулся сквозь слезы. .... ...Я забанил их всех. Калеба, остальных — этих малолетних уродов, которые вместе с моим сыном рушили экономику, одного за другим. Рука не дрогнула, они заслужили. Нейта я тоже забрал. Этот четырёхрукий таракан, который нашёл лазейку, который показал Айзеку. Который, может быть, даже не понимал, во что это выльется, или понимал, мне плевать. Они будут вместе. Там, куда я их отправлю. Банленд. Моё владение. Место, куда попадают все забаненные. Пустота, тьма, одиночество. Но не для них. Я решил иначе. Я долго думал. Стоял над панелью управления, смотрел на два имени: Нейт. Айзек. Мой сын. Я мог отправить его в обычный бан. В пустоту, где он будет вечность сходить с ума от одиночества. Мог разлучить с Нейтом — наказать его ещё сильнее. Но я не мог. Потому что я его отец. Даже после всего, что он сделал. Даже после боли, которую он мне причинил. Даже после того, как я обязан был его наказать. Я не мог обречь его на вечное одиночество. Я создал для них место. Отдельный сектор Банленда, скрытый ото всех. Там я поставил хрустальный гроб. Не для пытки, для сна. Очень долгого сна. Нейт и Айзек будут спать вместе. В одном гробу. Обнявшись, если захотят. Им не будет больно, не будет страшно, не будет одиноко, они просто будут спать. Годы. Десятилетия. Вечность. Я не знаю, проснутся ли они когда-нибудь. Не знаю, прощу ли я их. Не знаю, захотят ли они сами просыпаться. Но я знаю одно: я их не разлучил. Потому что Айзек любит этого таракана. А я, как бы ни бесился, не могу отнять у сына любовь. Когда я запечатывал гроб в последний раз, Айзек открыл глаза. Он смотрел на меня сквозь хрусталь. Голубые глаза, мои, полные слёз, но без мольбы. Он понимал, он принимал. Он закрыл глаза. Рядом с ним лежал Нейт. Четыре руки обнимали Айзека, жвалы были спокойны. Он спал. Я смотрел на них долго, очень долго. Потом развернулся и ушёл. Таф ждал меня дома. Он сидел в нашем гнезде, обхватив себя крыльями. Глаза красные, опухшие. Он плакал весь день, пока меня не было. Я сел рядом, обнял, прижал к себе. "Они будут спать" Таф дёрнулся, посмотрел на меня. Показал: "Спать?" "Да. Долго. Очень долго. Я не смог... не смог отправить его в пустоту. И разлучать с Нейтом тоже не смог" Таф уткнулся мне в грудь, затрясся. Я гладил его по крыльям, по голове, по спине. Молчал. Что тут скажешь? Наш сын — преступник. Наш сын в тюрьме. И мы ничего не можем изменить. Потом, через много дней, Таф спросил: "Ты когда-нибудь разбудишь их?" Я долго думал. "Не знаю", — ответил я честно. — "Может, никогда" Таф кивнул. Больше мы к этому не возвращались. Но после того дня всё изменилось. Таф сломался. Я видел это сразу. В тот момент, когда Айзек исчез, у Тафа что-то оборвалось внутри. Он стоял, смотрел на дверь, за которую зашёл наш сын, и не двигался. Минуту, пять, десять. Я подошёл, обнял, он не ответил. Просто стоял и смотрел в пустоту. Дальше было хуже. Он перестал есть. Сначала я думал — пройдёт. Шок, горе, организм сам возьмёт своё. Но дни шли, а он только отворачивался от тарелок. Я ставил еду — он не трогал. Я уговаривал — он качал головой. Я злился — он смотрел пустыми глазами и молчал. Пришлось кормить насильно. Я садился рядом, брал ложку, зачерпывал суп и подносил к его губам. "Ешь", — говорил. — "Давай. Проглоти" Он открывал рот, глотал. Механически, без вкуса, без желания. Я кормил его как ребёнка каждый день. Утром, днём, вечером. Если бы я переставал — он бы просто не ел. Он худел, крылья обвисли, перья потускнели. Глаза ввалились. Он стал похож на тень того Тафа, которого я любил. Я сходил с ума от страха. Вечер. Я вернулся с работы, зашёл в ванную и увидел. Он сидел на полу, прижавшись к стене. Рукава закатаны, на запястьях — свежие порезы. Тонкие линии на чёрной коже. Я замер. Он поднял на меня глаза — пустые, мёртвые. "Таф", — сказал я. Голос чужой, хриплый. — "Ты что..." Он отдёрнул руки, спрятал под рукава, отвернулся. Я подошёл, сел рядом на пол, взял его за плечи, развернул к себе. "Покажи" Он не двигался. "Таф. Покажи руки" Медленно, очень медленно, он протянул их. Я смотрел на эти линии. Старые, золотистые — и новые, свежие, болезненные. "Зачем?" — спросил я. Голос дрогнул. — "Зачем ты..." Он показал одной рукой, другой: "Боль внутри. Снаружи легче". Я прижал его к себе. "Нет" "— сказал я. — "Не легче. Никогда не легче. Ты обещал. Помнишь? Ты обещал, что не будешь" Он затрясся, заплакал. Я сидел на полу ванной, обнимал своего мужа и чувствовал, как мир рушится окончательно. Я думал, что это всё, что я видел самое страшное. Я ошибался. Через несколько дней, когда Таф уснул, я решил проверить. Не доверял я его спокойствию. Слишком быстро он успокоился после того раза. Я осторожно поднял его футболку. И замер. Его тело... Господи, его тело. Руки — да, я видел. Но там было всё. Бёдра, живот, грудь — везде, где можно было достать. Тонкие линии, старые и новые. Некоторые уже зажили, превратились в золотистые полоски. Другие — новые, воспалённые, совсем свежие. Я смотрел на это и не мог дышать. Как? Когда? Я же рядом. Я же всё время рядом. Я сплю с ним в одной постели, я вижу его каждый день, я кормлю его с ложки — и я ничего не замечал? Он делал это тайком. В ванной, когда я думал, что он просто моется. Ночью, когда я засыпал. В те редкие минуты, когда я отлучался на работу. Я стоял над ним, смотрел на эти линии и чувствовал, как внутри всё рвётся. Потом я аккуратно опустил футболку. Вышел из спальни. Закрыл дверь. Как? Когда? Я же рядом. Всё время рядом! Я сплю с ним в одной постели, я вижу его каждый день, я кормлю его с ложки — и я ничего не замечал? Он делал это тайком. В ванной, когда я думал, что он просто моется. Ночью, когда я засыпал. В те редкие минуты, когда я отлучался на работу. Я стоял над ним, смотрел на эти линии и чувствовал, как внутри всё рвётся. Потом я аккуратно опустил футболку. Вышел из спальни. Закрыл дверь. И просидел на кухне до утра, глядя в стену. ...... Реабилитация была долгой. Для него — чтобы научиться жить с болью без порезов, чтобы снова начать есть самому, чтобы вернуть желание просыпаться по утрам. Для меня — чтобы научиться видеть, замечать, помогать, не пропускать моменты, когда ему плохо. Мы ходили вместе. Сидели в кабинетах, говорили, слушали чужих людей, которые объясняли, как справляться с горем. Это было унизительно, тяжело, больно. Но мы делали. Потому что выбора не было. Иногда я думал: вот бы Эрик был рядом. Он бы знал, что сказать. Он бы нашёл нужные слова. Он вообще умел с людьми — так, как никто не умел. С ним Таф точно чувствовал бы себя спокойнее. Но Эрика не было. Он умер. Я не знаю всех деталей, да и не лез. Но помню, как Билдермен изменился после этого. Если раньше он был просто серьёзным, замкнутым, то после смерти Эрика... он стал камнем. Холодным, твёрдым, мёртвым внутри. Он работал, растил детей, выполнял свои обязанности — но улыбаться перестал совсем. Я его ни разу не видел улыбающимся после того дня. Я понимал его. Если бы я потерял Тафа... Я даже думать об этом не мог. Поэтому я боролся. За него. За нас. Прошло время. Месяцы. Таф начал есть сам. Сначала по чуть-чуть, потом нормально. Начал улыбаться. Не часто, но начал. Крылья поднялись, перья заблестели. Он перестал прятать руки и тело. Я проверял каждый день, сначала явно, потом украдкой. Новых линий не появлялось, старые заживали, превращаясь в золотистые полоски на его чёрной коже. Иногда, когда мы сидели в гнезде, я проводил пальцами по этим линиям, не спрашивая, не осуждая. Просто касался. Он замирал, потом расслаблялся. Однажды он показал: "Тебе не противно?" "Дурак", — сказал я. — "Это ты. Часть тебя. Твоя боль, твоя история. Я принимаю тебя всего. Со всем" Он заплакал, я обнял его. Мы снова начали сидеть в гнезде по вечерам, он прижимался ко мне, я гладил его по крыльям. Иногда он плакал. Говорить об Айзеке мы не могли долго. Слишком больно. Но однажды ночью, когда мы лежали в темноте, Таф вдруг показал: "Ты веришь, что он проснётся?" Я долго молчал. "Не знаю", — ответил я честно. — "Но я надеюсь" Таф кивнул, прижался сильнее. Больше мы не говорили. Но этого было достаточно. Через время наладилось. Ну, насколько вообще может наладиться после такого. Таф вернулся к работе, ел сам, даже улыбался иногда. По ночам больше не резал себя — я проверял. Каждый день, каждую ночь, каждое утро. Чисто. В тот день стояли в офисе, в одном из коридоров. Я говорил, Таф слушал. Рука у него на талии — привычка уже, не могу без этого. Он тёплый, мягкий, чуть покачивается в такт моим словам. Хвост подёргивается — значит, доволен. И тут: "Дум" БрайтАйс. Летит по коридору, сияет, машет рукой. Рядом с ней Теламон — сияет, улыбается своей вечной улыбкой, от которой хочется вмазать. А с ними... Я сначала не понял, кто это. Парень. Худой, светловолосый. Глаза красные, одет во всё тёмное, почти сливается с тенями. И стоит так, будто хочет исчезнуть. "Смотри, кого мы привели", — Брайт подошла, обняла меня, потом Тафа. — "Помнишь 1x1x1x1?" Я кивнул. Помнил, конечно. Ту странную девочку с красными глазами, которая тогда смотрела на Айзека без единой эмоции. Теперь это... Он? Что ж, бывает. "А это Иллюмина", — Теламон выхватил из воздуха меч. Меч светился, переливался, резал глаза даже мне. Красивая работа, ничего не скажешь. Теламон умеет делать вещи, когда захочет. "Отличный меч", — сказал я. — "Давно сделал?" "Недавно. Хочешь посмотреть свойства?" "Потом" Я смотрел на пацана. Он стоял за спиной Брайт, вжав голову в плечи. Смотрит в пол и, кажется, не дышит. "Чего он такой дёрганый?" — спросил я у Теламона. Тот покосился на сына. "Вырос в изоляции. Общества боится" Я кивнул. Ну да, изоляция. Теламон растил его на SFOTH, я знал. Думал — бывает. Но Таф рядом со мной напрягся. Я почувствовал, как его пальцы сжались на моей руке. Повернулся — он смотрел на пацана. Глаза серьёзные, крылья чуть приподняты — признак тревоги. "Что?" — спросил я тихо. Он потянул меня вниз и прошептал в ухо: "Его запугали" Я замер. Посмотрел на пацана снова. Он стоял всё так же — сжавшийся, дрожащий. Смотрел в пол и, кажется, молился, чтобы его не замечали. Я начал замечать детали. Как он вздрагивает, когда Теламон просто поворачивается, как зажмуривается, когда Брайт подходит ближе, как его руки трясутся — мелко, почти незаметно, но я видел. И эти глаза... В них не просто стеснение, в них страх. Живой, въевшийся под кожу. "Теламон", — сказал я. — "А чего он так боится?" Тот пожал плечами. "Характер такой. Всегда был" Я хотел сказать что-то ещё, но Брайт перебила: "Дум, ну как вы вообще? Как работа? Как Таф?" "Нормально", — ответил я. — "Всё пучком" Она улыбнулась, начала рассказывать про свои дела. Теламон вставил пару слов про меч. Я отвечал, кивал, поддерживал разговор. Но краем глаза следил за пацаном. Он стоял, не двигаясь. Руки прижаты к бокам, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что побелели. Грудь едва поднималась — он дышал поверхностно, будто боялся, что лишний вздох привлечёт внимание. И вдруг — взгляд. Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Я наклонился к Теламону. "Чего он на меня уставился?" Теламон покосился на сына. "Понятия не имею. Он вообще редко на кого-то смотрит" Я хмыкнул. А пацан всё смотрел. Красные глаза — немигающие, испуганные, но при этом... изучающие. Будто он пытается понять, кто я, опасен ли, убью ли. Потом он опустил голову, руки прижал к бокам ещё сильнее, и я увидел, как его плечи чуть заметно дрожат. "Теламон", — сказал я тихо. — "Ты уверен, что с ним всё в порядке?" Тот удивлённо поднял бровь. "В каком смысле?" "В прямом. Он дрожит" Теламон посмотрел на сына, потом отвернулся. "Перерастёт" Я хотел возразить. Хотел сказать, что так не работает, что если ребёнок боится собственной тени — это не "характер", это проблема. Но не моя семья. Не моё дело. Я посмотрел на Тафа. Он стоял, не сводя глаз с пацана. В его взгляде было что-то... я не сразу понял что. А потом понял. Он узнавал себя. Того себя, каким был раньше. Запуганного, сжавшегося, готового провалиться сквозь землю от любого взгляда. Я сжал его талию крепче. Он чуть повернул голову, посмотрел на меня. В глазах — боль. "Всё хорошо", — сказал я тихо. Он кивнул. И тут пацан дёрнулся. Резко, всем телом, будто его ударили. Я даже не понял сначала, что случилось, а потом увидела — сзади, за его спиной, стоял Джонатан. Сын Билдермена и Эрика. Улыбался мягко, виновато. Руки опустил — видимо, только что убрал их с плеч пацана. "Прости", — сказал Джонатан тихо. — "Не хотел напугать" Пацан смотрел на него. Глаза огромные, дыхание частое, но потихоньку, очень медленно, начал расслабляться. "Я... я не слышал, как ты подошёл", — выдавил он. Голос тихий, сдавленный. "Знаю", — Джонатан улыбнулся ещё теплее. — "Я виноват. Больше так не буду" Пацан кивнул, чуть заметно. "Пошли гулять?" — спросил Джонатан. — "А то тут скукотища" Пацан посмотрел на Брайт, на Теламона. Те кивнули. Тогда он повернулся к Джонатану и кивнул сам. "Можно" Джонатан взял его за руку и повёл к выходу. Пацан шёл рядом, всё ещё напряжённый, но уже не дрожащий. С Джонатаном ему было легче. Я смотрел им вслед, потом перевёл взгляд на Теламона. "Дружат они, что ли?" "Да", — ответила Брайт. — "Джонатан к нему хорошо относится. Вытаскивает иногда" Я кивнул. Хорошо, что есть Джонатан. Потом, когда Теламон с Брайт ушли, Таф прижался ко мне и показал: "Надо было забрать" "Кого?" "Мальчика. Из его семьи" Я вздохнул. "Нельзя забрать чужого ребёнка, Таф. Даже если догадываешься" Он покачал головой, грустно так. Показал: "Жалко" Я обнял его. "Жалко. Но не наша война" Таф кивнул. Но я видел — он не согласен. И где-то глубоко внутри я тоже был не согласен. Но что мы могли сделать? После той встречи я стал замечать их чаще. Джонатан и этот пацан — 1x4. Они мелькали в коридорах, сидели в уголках, болтали о чём-то. Джонатан всё время улыбался, жестикулировал, рассказывал. А пацан... пацан менялся. Медленно, но я видел. Сначала он просто перестал вжимать голову в плечи при каждом шаге. Потом начал поднимать глаза — не в пол, а на Джонатана. Потом — улыбаться. Робко, чуть заметно, но улыбаться. А потом я увидел, как они идут по коридору, и пацан что-то говорит. Сам. Первый, без вопроса, без команды. Просто говорит, и Джонатан слушает, кивает, отвечает. Я остановился тогда. Смотрел. Пацан стоял прямой, руки не трясутся, в красных глазах — не страх, а что-то живое. Вот что делает нормальное отношение. Таф замечал всё. Каждый раз, когда мы видели их вместе, он сжимал мою руку чуть сильнее. Смотрел на пацана, и в его глазах появлялось что-то... мягкое. Тёплое. "Какой он милый", — показал Таф однажды. — "Посмотри, как он улыбается" Я посмотрел. Пацан действительно улыбался, Джонатан рассказывал что-то смешное, жестикулировал, а 1x4 слушал и улыбался. По-настоящему. "Милый", — согласился я. Таф вздохнул, прижался ко мне. "Хорошо, что у него есть Джонатан" Я кивнул. Хорошо. Таф часто говорил о нём. Не навязчиво, нет. Просто замечал. "Смотри, он сегодня в другом". "Он научился смеяться". "Джонатан держит его за руку, видишь?" Я видели радовался. Не за пацана даже — за Тафа. Потому что когда Таф смотрел на этого парня, в его глазах появлялся свет. Тот самый, который погас, когда Айзек ушёл. Может, он видел в нём сына. Может себя. Того себя, каким был когда-то. Запуганного, сломленного, но нашедшего того, кто вытащит. Я не спрашивал, не лез. Просто смотрел, как Таф оживает рядом с этим пацаном. И молча благодарил Джонатана за то, что он есть. Но все же, я не расслаблялся. Каждую ночь, когда Таф засыпал, я проверял. Осторожно поднимал рубашку, смотрел запястья, бёдра, живот. Искал новые линии. Их не было. Чисто. Я проверял его еду, съедал ли он всё. Я следил за его настроением — не падало ли. Я ловил каждый его взгляд в пустоту и сразу подходил, обнимал, отвлекал. Он, кажется, знал. Иногда поворачивался и показывал: "Я в порядке. Правда". Я кивал, но продолжал проверять. Однажды мы сидели в нашем гнезде, и Таф вдруг показал: "Знаешь, на кого он похож?" "Кто?" "Мальчик. На меня" Я обнял его, Таф улыбнулся, уткнулся носом мне в грудь. А я смотрел в стену и думал: может, действительно, через этого пацана Таф исцеляется. Видит, что можно выбраться. Что можно стать другим. И если так — пусть. Пусть он смотрит на этого парня, пусть радуется. Пусть надеется. Потому что надежда — это то, что нам всем нужно. Жили мы, не тужили. Таф улыбался чаще. По ночам он спал спокойно, прижимался ко мне, и я чувствовал — ему хорошо. И мне хорошо. Всё, блядь, пучком. Я даже расслабился. Думал — ну наконец-то. Навоевались, нахлебались, теперь можно просто жить. Ага. Щас. Началось всё с шепота. Сначала я не придавал значения. Ну, слухи, сплетни — в Роблоксии всегда кто-то что-то обсуждает. Я привык не слушать. Но потом слухи стали громче. "Слышал про этого... 1x1x1x1?" "Хакер, говорят" "Опасный тип. Всю Роблоксию может положить" "Его бы забанить, пока не поздно" Я сначала думал — шутка. Прикол. Ну какой, нахуй, хакер? Этот пацан, который боялся глаза поднять? Который сейчас только-только начал улыбаться? Который с Джонатаном за ручку ходит? Я посмотрел на него в коридоре. Стоит, разговаривает с Джонатаном. Дрыщ, блядь, дрыщ. Какой, нахуй, хакер? Но слухи не утихали. Наоборот — разгорались. Я решил проверить. Потратил пару дней, пробил всё, что можно. Логи, доступы, попытки взломов, подозрительную активность. Всё, блядь, что связано с этим пацаном. Ноль. Пусто. Ни одного подтверждённого случая, ни одной реальной угрозы. Только слухи. Слова. Сплетни, которые кто-то запустил и которые разрослись как раковая опухоль. Я сидел перед экраном и офигевал. "Таф", — сказал я вечером. — "Этого пацана травят" Он посмотрел на меня. В глазах — тревога. "Кого?" "1x4. Слухи про него — полная хуйня. Я проверил. Ничего нет" Таф замер. Потом показал: "Кто?" "Хуй знает. Но кто-то хочет его убрать" Я ненавижу несправедливость. Всегда ненавидел. Когда сильный давит слабого — у меня внутри закипает. Когда правды нет, а есть только слова — я готов рвать. И тут я видел это своими глазами. Пацан, который только начал жить, которого только начали замечать, которого только начали любить — его травили. За что? За то, что он есть? Я ждал, что вмешается Теламон. Отец же. Должен защищать своё дитя, даже если он мудак. "Теламон", — сказал я как-то. — Ты слышал слухи про своего? Он отмахнулся. "А, это. Пустое. Перебесятся" Я чуть не взорвался. "Перебесятся? Твоего сына травят, а ты — перебесятся?" "Дум, не лезь. Это мои дела" И ушёл. Я смотрел ему вслед и думал: старый ты пердун. Тебе на всё плевать. На сына плевать, на то, что его могут уничтожить — плевать. Я пытался говорить с ним раньше, не раз. Не про слухи, про то, как он с этим пацаном обращается. Я же видел. Не сами тренировки — я не следил, мне не надо. Но видел, каким этот пацан приходил. Запыхавшийся, дрожащий, в синяках иногда. Видел, как он сжимался, когда Теламон просто поворачивался в его сторону. Видел этот страх в красных глазах — тот самый, который я у Тафа когда-то выслеживал. "Теламон", — сказал я однажды, — "Ты чего с ним так?" "А чего с ним?" — Теламон удивился, будто правда не понимал. — "Тренирую. Он должен уметь защищаться. Мечи, техника, дисциплина" "Он ребёнок" "Он мой... Кхм...Сын. И он будет сильным" Я смотрел на него и думал: ты дурак, Теламон. Сила не в этом. Сила в том, чтобы ребёнок не боялся собственного отца. "Может, полегче?" — спросил я. — "Чтобы он не дрожал каждый раз, когда ты подходишь?" Теламон усмехнулся. Посмотрел на меня с этим своим выражением — превосходство, смешанное с презрением. "Дум, ты вообще детей воспитывал? Одного, который теперь в гробу? Не лезь, а? Твой сынок — молодец, натворил дел, теперь в Банленде прохлаждается. Хорошее воспитание, да? Может, у тебя поучиться?" У меня внутри всё перевернулось, закипело. Кровь ударила в голову так, что в ушах зашумело. Я шагнул к нему резко, быстро, схватил за грудки, притянул к себе. "Теламон", — сказал я. Голос тихий, спокойный. Таким голосом я обычно говорю перед тем, как убить. — "Ещё одно слово про моего сына — и я тебе лично эту твою башку откручу. Потом ноги выдерну. Потом крылья. И буду смотреть, как ты, божок херов, ползаешь по полу и молишься, чтоб я тебя добил. Понял?" "Понял. Отстань уже" — выдавил он. Я отпустил, он отшатнулся, поправил нимб, одёрнул одежду. "Дум", — буркнул он. — "В мои методы не лезь. Я знаю, что делаю" И быстро ушёл. Я смотрел ему вслед и дышал. Глубоко, ровно, успокаивался. А других своих детей он растил нормально. Я видел. Старших любил, баловал, разговаривал. С ними он был другой, с ними он улыбался по-настоящему. А с этим... С этим он был тем, кем был всегда — холодным, требовательным, жестоким. Почему? Хуй знает. Может, потому что этот был "неудачным". Создан как эксперимент, а не как ребёнок. Может, потому что Теламон в нём видел не сына, а проект. Недоработку. Я не знал. И не лез. Но видел. И запоминал. Ладно. Значит, сам буду разбираться. Через пару дней ко мне пришла Джейн — сестра Джонатана. Я её всегда любил — она умная, острая, с характером. Не то что её брат, который вечно улыбается. Она зашла без стука, просто влетела в кабинет и села напротив. "Дядя Дум", — сказала она. — "Помоги" "Чего случилось?" "1x4. Ты знаешь, что происходит" Я кивнул. "Знаю. И Теламону плевать" "Теламону всегда плевать", — отрезала Джейн. — "А Джон... Джон места себе не находит. Он его любит, Дум. По-настоящему. Если с 1x4 что-то случится — я не знаю, что Джон сделает... С собой сделает" Я молчал. "Пожалуйста", — сказала Джейн. Голос дрогнул. — "Ты же можешь. Ты справедливый. Ты не дашь невиновного обидеть" Я смотрел на неё. На эту девчонку, которая пришла просить за брата и за его парня. Которая верит, что я помогу. И я понял — помогу. "Ладно", — сказал я. — "Я займусь" Джейн выдохнула. "Спасибо" "Рано благодарить. Сначала надо встретиться с ним, поговорить" "Он придёт", — быстро сказала Джейн. Я кивнул. Она ушла, а я сидел и думал: ну вот, Дум. Опять ты влез. Опять тебе не всё равно. Но как иначе? Если не я, то кто? Теламону точно похуй. Я решил разобраться по-настоящему. Утром Таф привёл этого пацана ко мне в кабинет. Сам, потому что доверяет, потому что видит в нём что-то родное. Я не вмешивался, просто смотрел. Мелкий был запуганный, как зверёк, который всю жизнь по углам прятался. Глаза красные, руки трясутся. Когда он ушел, я залез в систему. Два дня я рылся. Два дня, блядь, без перерыва. Логи, доступы, попытки взломов, подозрительная активность, связи, разговоры — всё, что можно было найти на этого парня. Ни-че-го я не нашел. Пусто. Ноль. Вообще ничего, блядь. Ни одного подтверждённого взлома, ни одной реальной угрозы, ни одной строчки кода, который мог бы навредить системе. Я сидел и смотрел на экран. Перепроверил. Ещё раз. Ещё. И ещё. Нихуя. Только слухи, только слова, только чья-то злая воля, которая решила уничтожить ребёнка. Этот пацан реально боится, не знает, как защититься. А его уже похоронили заживо. У меня внутри всё кипело. Я пошёл к Билдермену. Не к Теламону — к нему я вообще подходить не хочу после того раза. К Билдермену, главе Роблоксии. Умному мужику, который должен видеть правду. Захожу. Он сидит за столом, бумаги листает. Билдермен поднимает голову, лицо каменное, как всегда. Смотрит своими холодными глазами. "Клифф. По делу?" "По делу", — говорю. Сажусь напротив без приглашения. — "Надо поговорить про 1x1x1x1" Он чуть заметно хмурится. "Что с ним?" "Я проверял этого пацана. Два дня рылся в системе. Логи, доступы, активность — всё пробил. Знаешь, что нашёл?" Билдермен молчит. Ждёт. "Ни-че-го. Пусто. Ноль, блядь. Ни одного доказательства, что он хакер, ни одной реальной угрозы. Только слухи, только слова" Он вздыхает. Откладывает бумаги. "Ситуация сложная, Дум. Есть мнение, что он..." "Да похуй мне на мнение!" — перебиваю я. — "Мнение — это не факты. Ты глава или кто? Ты должен защищать невиновных, а не слушать сплетни!" "Я защищаю своего сына" У меня аж челюсть свело. "Сына? Ты про Джонатана? Думаешь, этот мелкий дрыщ на него дурно влияет?" "Он проводит с ним слишком много времени. Джон стал... другим" "Каким, блядь, другим?" — я уже закипаю. — "Счастливым? Живым? У него появился кто-то, кроме работы и твоих требований, и ты решил это сломать?" Билдермен сжимает челюсть. Вижу — задело. "Ты не понимаешь. Я отвечаю за своих детей" "О, я прекрасно понимаю!" — я наклоняюсь вперёд. — "Ты гиперопекающий мудила, который душит своих детей так, что они дышать забывают. Джонатан у тебя как солдатик — ходит по струнке, делает что скажут, улыбается, когда надо. А сейчас он впервые захуячил что-то своё, и тебе это не нравится" "Дум", — голос Билдермена становится ниже. — "Следи за языком" "Да пошёл ты со своим языком! Я правду говорю! Ты Джонатана уже сломал, Билдермен. Своей строгостью, своими правилами, своей вечной гребанной дисциплиной. Он у тебя как робот — всё правильно делает, но внутри пустота. А этот пацан, 1x4, он его оживил! Он улыбаться начал по-настоящему, а не потому что надо!" Билдермен встаёт. Медленно, опирается руками о стол. "Ты переходишь границы" "А ты их вообще не видишь!" — мы стоим друг напротив друга, разделённые только столом. — "Ты знаешь, что слухи разносят, чтобы его уничтожить? И ты вместо того, чтобы защитить, хочешь его забанить? Лишь бы проблему побыстрее решить?" "Это не так" "А как?" — рявкаю я. — "Тебе Теламон напиздел что-то, и ты поверил? Теламону, которому на этого пацана всегда было плевать? Который его с детства мечами гоняет, чтобы тот сильным стал, а сам даже не замечает, что сын его боится больше, чем врагов?" Билдермен молчит, но желваки ходят. Я его достал. "Знаешь, что я думаю?" — говорю я тихо. — "Думаю, ты просто ищешь оправдание. Потому что тебе проще заблокировать одного мелкого, чем разобраться в этой грязи. Потому что это требует времени, сил и желания. А у тебя его нет" "Дум, прекрати" "А что Эрик бы сказал?" — вдруг выпаливаю я. Билдермен замирает. Я знаю, что нельзя. Знаю, что это подлый удар, но меня уже несёт. "Что бы твой муж сказал, глядя на тебя сейчас? Он же был справедливым, заботился о каждом. Он бы этого пацана уже к себе забрал, согрел, защитил. А ты? Ты хочешь его уничтожить. Потому что это проще" "Не смей", — голос Билдермена становится ледяным. Таким я его никогда не слышал. — "Не смей говорить об Эрике" "А что? Правда глаза режет?" — я не останавливаюсь. — "Ты после его смерти вообще человеком быть перестал! Ходишь как камень, детей воспитываешь как солдат, ни грамма тепла! Эрик бы тебя самого сейчас отхуярил за такое!" "Замолчи!" — Билдермен ударяет кулаком по столу. Мы смотрим друг на друга. Я тяжело дышу. Он тоже — впервые вижу его таким. Глаза горят, ноздри раздуваются, еле сдерживается. "Ты не имеешь права", — говорит он тихо. — "Ты не знаешь, что я чувствую. Ты не знаешь, как мне тяжело без него" "Знаю", — отвечаю я тоже тихо. — "Я тоже чуть не потерял своего. И если бы потерял — стал бы таким же, как ты. Мёртвым внутри. Но я бы хотя бы не ломал других" Билдермен отворачивается, подходит к окну, смотрит куда-то вдаль. "Ты прав", — говорит он вдруг. Голос глухой. — "Насчёт 1x4. Я не проверял. Я поверил Теламону" "Конечно, блядь, поверил", — я сажусь обратно. — "Потому что так проще. А теперь этот пацан страдает" "Я... подумаю" "Подумает он", — усмехаюсь я. — "Думай. А я буду делать. Потому что если не я, то никто. Теламону плевать. Тебе было плевать, пока я не пришёл. Остаётся только Джейн и Джонатан, но они дети" Билдермен молчит. Я встаю, иду к двери. На пороге оборачиваюсь. "Знаешь, Билдермен. Ты хороший мужик. Умный. Сильный. Но иногда я думаю — может, Эрику повезло, что он не видит, во что ты превратился" Он дёргается, но молчит. Я выхожу. Хлопаю дверью так, что стекло звенит. В коридоре стою, прислонившись к стене. Внутри всё кипит, но постепенно отпускает. Таф подходит. Откуда-то знал, что я здесь, прижимается ко мне, обнимает. "Всё плохо?" — шепчет. "Всё пиздец", — отвечаю. — "Но мы будем делать" Он кивает. И я знаю — будем. Я ведь не успокоился после разговора с Билдерменом. Пошёл к другим администраторам. К тем, кто имел вес, к тем, кто мог повлиять. Клокворк — первый. Весёлый мужик, вечно с улыбкой, вечно с шутками. Захожу к нему, а он с Бекки сидит, чай пьют. Бекки увидела меня, заулыбалась. "Дум! Какими судьбами?" "По делу", — говорю. — "Клок, есть разговор" Клокворк кивнул, Бекки понятливо вышла. Я рассказал ем всё. Про слухи, про проверки, про пацана, про Билдермена. Клокворк слушал, улыбка сползла, потом он хлопнул по столу. "Да ты что? Серьёзно? Билдермен ничего не делает?" "Не просто ничего. Хочет заблокировать" "Пиздец", — Клокворк покачал головой. — "Дум, я с тобой. Полностью. Если надо будет — скажу. Пусть знают" Бекки из-за двери высунулась: "Я тоже! Невиновных обижать нельзя!" Я кивнул. Спасибо, мол. Скриптер — следующий. Ворчун старый. Вечно недовольный, вечно бухтит. Захожу — он за своим столом сидит, что-то пишет. "Чего надо?" — буркнул, даже не подняв головы. Я рассказал, он слушал, хмурился. Потом поднял глаза. "И ты уверен, что он чист?" "Два дня рылся. Лично. Ничего нет" Скриптер почесал затылок. "Ну... Билдермен, конечно, мудак иногда. Но чтобы так... Ладно. Если ты прав — я поддержу. Но если окажется, что ты ошибся, я первый скажу, что ты дурак" "Не ошибся", — отрезал я. "Посмотрим", — буркнул он. Мэтт. К нему я шёл с двояким чувством. С одной стороны — уважал. Мудрый, спокойный. С другой... бесил он меня. Тем, как на Тафа смотрит. Не нагло, нет. Мэтт вообще не наглый. Но вот эти его взгляды... долгие, тёплые, с какой-то... нежностью, что ли. Я замечал. И бесился. Таф мой, понял? Мой. Но по делу надо было говорить. Захожу. Мэтт сидит, чай пьёт. Увидел меня — улыбнулся. Медленно так, будто у него вечность в запасе. "Дум", — говорит голосом тихим, как ветер в листве. — "Присядь со мной, прошу. Чувствую я, не с пустыми руками ты ко мне пришёл" Я сел. Напротив, посмотрел на него. Вроде обычный мужик, а говорит... странно. "Дело есть", — говорю. — "Про 1x1x1x1" Мэтт кивнул. Глаза умные, внимательные, смотрит и ждёт. Я рассказал всё по порядку, Мэтт слушал, молчал, а потом заговорил. "Как тонка бывает грань меж правдой и молвой, Как часто ветер носит слова, что стали тенью. Ты заглянул в глубины сам, своей рукой, И не нашёл там ничего, кроме сомнений" Я аж опешил. Смотрю на него, а он продолжает: "Пустые логи — чистый лист, где нет ни строчки зла. Дрожащий мальчик с красными глазами — Невинность, что по краю шла, но не упала. И кто посмеет бросить камень?" "Мэтт", — говорю. — "Ты это... по-человечески можешь?" Он улыбнулся, тихо так. "Могу, Дум. Скажу проще: ты прав. Мальчик чист. Я видел его несколько раз. Душа в нём светлая, хоть и битая. Такой не сломает, не предаст, не ударит в спину" "Билдермен хочет его забанить" Мэтт вздохнул. Глубоко, будто всю тяжесть мира вдохнул. "Билдермен... Он как камень у дороги. Твёрдый, верный, но слепой к тому, что рядом. Сына любит — это правда. Но любовь его — как клетка золотая. Он думает, что защищает, а на самом деле — душит" "Я ему всё доказал. Все за меня" "Знаю", — Мэтт кивнул. — "Я с тобой, Клифф. Скажу ему. При всех скажу. Потому что истина дороже власти. Потому что справедливость — это то, ради чего мы здесь" Я смотрел на него и думал: старый ты лис. Но говоришь правильно. "Спасибо", — сказал я. "Не за что", — ответил он. — "Ты за правду бьёшься. Это редкость в наши дни. Как чистое небо после грозы" Я хмыкнул. .... Они все поддержали. Клокворк с Бекки, Скриптер, Мэтт, ещё несколько админов, модераторы, с которыми я говорил. Все верили. Все соглашались, что 1x4 чист. Что слухи — хуйня. Что Билдермен не прав. Я был уверен. Думал — ну теперь-то он услышит. Теперь-то поймёт. Не может же он один против всех идти. Теламон молчал. Странно. Обычно он везде суётся, оставляет свои комментарии. А тут — тишина. БрайтАйс вообще занята была, детей своих нянчила. Она даже не знала про слухи, что потом выяснилось. Я ходил и чувствовал — победа близко. Справедливость восторжествует. Ага. Щас. День, когда я узнал, был обычным. Я сидел в кабинете, бумаги разбирал. Дверь открылась, зашёл Дэвид. Без стука, просто вошёл и сел напротив. Лицо каменное, глаза пустые. "Дум", — сказал он. — "Я принял решение" Я напрягся. Что-то в его голосе было не так. "1x1x1x1 забанен" Я замер. "Что?" "Забанен. Вопрос закрыт" Я смотрел на него и не верил. Слышал слова, но мозг отказывался их принимать. "Ты... ты ахуел?" — наконец выдавил я. — "Я тебе всё объяснил. Я доказательства привёл. Все админы за меня. Клок, Скриптер, Мэтт — все сказали, что он чист. А ты..." "Я принял решение", — повторил Билдермен. "Да какое, блядь, решение?!" — я вскочил. — "Ты просто забил! Тебе было похуй! Ты решил проблему самым простым способом — убрал человека!" Билдермен молчал. "Ты знаешь, что я два дня рылся? Что я всё проверил? Что нет ничего? Вообще ничего! А ты... ты просто... как ты мог?" "Дум..." "Не смей меня успокаивать!" — рявкнул я. — "Я тебе друг? Или так, пустое место? Я привёл аргументы, я привёл людей, я сделал всю работу за тебя! А ты меня просто... сравнял с землёй?" Билдермен встал. "Ты не понимаешь всей картины" "А ты мне её не показываешь!" — я шагнул к нему. — "Ты просто решаешь за всех! Как всегда! Потому что ты глава! Потому что тебе можно! А то, что пацан невиновен — плевать!" "Он влиял на Джона, пугал людей" "Да похуй мне на Джона!" — заорал я. — "Твой сын впервые счастлив был! Впервые улыбался по-настоящему! А ты этого счастья его лишил! Ты его сломал! И пацана сломал! Два человека из-за твоего... твоего..." Я задохнулся. Билдермен смотрел на меня спокойно, холодно, каменная стена. "Вопрос закрыт", — повторил он. И вышел. Я стоял посреди кабинета и смотрел на дверь. Сжимал кулаки, дышал тяжело. Они все меня... сравняли с землёй. Все мои слова, все доказательства, все аргументы — просто пшик. Потому что Билдермен решил иначе. И этот пацан теперь в Банленде из-за того, что кому-то было проще забанить, чем разобраться. Я сел за стол, закрыл лицо руками. ...После того дня всё изменилось. Тафу стало хуже. Не так, как после Айзека. Там была бездна, чёрная, глубокая, из которой мы еле вылезли. Здесь — другое. Тихая печаль, которая оседала на нём как пыль. Он меньше улыбался, чаще замирал, глядя в одну точку. По ночам прижимался ко мне сильнее, будто искал защиты. Я знал, о чём он думает. О том пацане, и его красных глазах, о дрожащих руках, о том, как он только начал оживать — и его снова сломали. "Таф", — говорил я. — "Всё будет хорошо" Он кивал, но не верил. А я смотрел на него и чувствовал, как ненависть разрастается внутри. К Билдермену. К Теламону. К этим двум мудакам, которые сломали жизнь ребёнку. Джонатан... О Джонатане отдельно. Я видел его в коридорах. Раньше он сиял, улыбался, бегал куда-то. Теперь — ходил как тень. Глаза пустые, плечи опущены. Он даже не пытался делать вид, что всё нормально, просто существовал. Я знал, что у него проблемы. Джейн рассказывала. У него целый букет проблем с психикой, который Билдермен, сука, даже не пытался лечить по-настоящему. А теперь добавил ещё и это — забрал того, кого Джонатан любил. Джейн тоже стала грустнее. Не так явно, но я видел. Она переживала за брата, за пацана, за всю эту хуйню. Тоже потускнела. И вся эта грусть, вся эта боль — она была на совести двух человек. Билдермена и Теламона. Я ненавидел их. Раньше я просто бесился. Раньше я мог поругаться, послать, даже подраться иногда. Но это была... ну, обычная мужицкая злость. Которая приходит и уходит. Теперь было по-другому. Ненависть поселилась внутри и не уходила. Она грелась, росла, крепла. С каждым днём становилась всё горячее. Я смотрел на Тафа — и ненавидел их. Я видел Джонатана — и ненавидел их. Я вспоминал того пацана, его дрожащие крылья — и ненавидел их. Иногда по ночам, когда Таф засыпал, я лежал и думал. Думал о том, как хорошо было бы зайти к Билдермену ночью. Как он спит в своей постели, один, без Эрика. Как я подхожу, смотрю на его каменное лицо, и как мои руки сжимаются на его горле. Хруст, сдавленный хрип. Открытые глаза, в которых сначала непонимание, потом страх, потом пустота. Я представлял это так ярко, что пальцы начинали чесаться. А Теламон... Теламон заслуживал особого. Я думал о том, как вырываю его крылья прямо из головы. Как он орет, как кровь заливает его холеное лицо. Как я выкручиваю конечности, одно за другим, пока он не превращается в дрожащий комок плоти. Как смотрю в его глаза — и не вижу там ничего, кроме боли, которую он заслужил. Я никогда не был убийцей. Я банил, я наказывал, я мог быть жестоким. Но чтобы вот так, своими руками... Эти мысли приходили ко мне всё чаще. В работе, в разговорах, в те редкие минуты, когда я оставался один. Я прокручивал их снова и снова, смаковал детали, придумывал новые способы. И мне не было стыдно, потому что они заслужили. А потом я увидел Брайт. Через пару дней после бана. Она шла по коридору, и я сначала даже не узнал её. БрайтАйс — женщина-праздник. Всегда улыбается, всегда сияет, всегда с огоньком. Даже когда уставала, даже когда с детьми возилась — она светилась. А тут... Она шла, сгорбившись. Плечи опущены, глаза красные, опухшие. Она не смотрела по сторонам, просто шла, будто не видела ничего вокруг. "Брайт", — окликнул я. Она остановилась, повернулась, и я увидел её лицо близко. Боже. Она плакала. Не сейчас — до этого, и, видимо, долго. Глаза опухли, щёки мокрые, губы дрожали. "Дум", — сказала она. Голос севший, хриплый. — "Ты... ты знал?" Я кивнул. "Знал. Брайт..." "Я мать, Дум", — она схватила меня за руку. Пальцы холодные, дрожат. — "Я должна была защитить. Должна была быть рядом. А я... я даже не знала. А Теламон..." Она запнулась. "Теламон сказал, что всё под контролем. Что разберётся. А сам... сам ничего не сделал? Да?" Я молчал. Не мог врать. "Не сделал", — прошептала она. И заплакала. Сильно, навзрыд, уткнувшись мне в грудь. Я стоял и не знал, что делать. Обнимать? Гладить? Успокаивать? Я просто стоял и давал ей плакать. Потом она отстранилась, и кажется хотела сказать что-то еще, но ей не хватило сил. Она извинилась и ушла. А я стоял и смотрел ей вслед. Ненависть во мне закипела с новой силой. Она думала, что муж хотя бы пытался. А на самом деле... Я сжал кулаки. Брайт страдала сильнее всех, наверное. Потому что она мать, потому что она любила, потому что она винила себя. А Теламон, сука, даже не сказал ей правду. Просто молчал. Своим молчанием предавал снова и снова. Я хотел убить его ещё сильнее. Я не рассказывал об этом Тафу. Конечно нет. Ему хватало своей боли. Зачем ему ещё и моя тьма? Но она была. И росла. Иногда я ловил себя на том, что смотрю на Билдермена на совещаниях и представляю, как его голова отделяется от тела. Или как Теламон падает на колени, умоляя пощадить. Я улыбался этим мыслям. Спокойно так, внутренне. И ждал, сам не знаю чего. Момента? Возможности? Сигнала? Но внутри уже зрело. Я сидел ночами и думал. Не просто представлял — планировал. Роблоксия гнила, я видел это каждый день. Коррупция, ложь, несправедливость. Билдермен, который прикрывается статусом главы, но давно уже не тот справедливый мудак, каким был при Эрике. Теламон, которому на всё плевать, кроме своих мечей и своего эго. Система, где невиновных забанят, а виновные ходят и улыбаются. Сколько ещё таких пацанов? Сколько ещё сломанных жизней? Сколько матерей будут рыдать и выть от боли, потому что их детей уничтожили? Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Они заслужили смерти. Не просто наказания — смерти. Полной, окончательной, без права на восстановление. Чтобы их имена стерли из истории, чтобы их голоса замолкли навсегда. Я начал разрабатывать план. Не наспех — методично. Как настоящую операцию. Сбор информации, слабые места, время, возможные союзники. Я записывал всё в голове — никаких бумаг, никаких следов. Только память. Но чем больше я думал, тем больше понимал — одному не справиться. Нужен был кто-то, кому я доверяю. Кто тоже хочет справедливости, кому эта ситуация навредила больше всех. Джонатан. Я нашёл его через пару дней. Он сидел в пустом коридоре, на пустой лавочке, прислонившись к стене. Глаза пустые, смотрит в одну точку. Я сел рядом. "Джонатан", — сказал я. — "Надо поговорить" Он повернул голову. Медленно, будто каждое движение требовало усилий. "О чём?" "О твоём отце" Он дёрнулся. "Что с ним?" "Я хочу его убить" Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Джонатан смотрел на меня, долго, очень долго. В его глазах мелькало что-то — страх, непонимание, надежда? Я не мог разобрать. "Ты серьёзно?" — спросил он наконец. Голос тихий, хриплый. "Серьёзней некуда. Он сломал тебя. Он сломал того пацана. Он сломал всё, к чему прикасался. И Теламон тоже. Они заслужили" Джонатан молчал, смотрел в пол. Потом сказал: "Это... это слишком сложно. Я не знаю. Мне нужно подумать" Я кивнул. "Думай. Но помни: он никогда не остановится. Пока он жив, он будет ломать. Тебя, других, всех" Я встал и ушёл. Я думал, он откажется. Слишком мягкий, слишком сломанный. Но через два дня пришло сообщение. "Я согласен." Коротко. Сухо. Без эмоций. Я прочитал и почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Теперь нас двое. Теперь можно начинать по-настоящему. Мы встретились ночью у офиса. Джонатан выглядел... странно. Спокойно. Слишком спокойно. Глаза горели каким-то холодным огнём. "Рассказывай план", — сказал он. И я рассказал. Про революцию. Про то, что мы не просто убьём их — мы уничтожим систему. Покажем всем, что невиновные не должны страдать, что справедливость есть, что за свои поступки надо отвечать. Джонатан слушал, кивал, многда задавал вопросы — точные, умные, жестокие. Я смотрел на него и видел не того сломанного парня, который сидел в коридоре. Я видел оружие. Холодное, острое, готовое ударить. "Мой отец умрёт первым", — сказал он. — "Я хочу видеть" Я кивнул. "Увидишь" Мы начали разрабатывать план, переписывались ночами. Встречались, обсуждали каждую мелочь. Джонатан оказался хорошим стратегом. Лучше, чем я думал. Он знал расписание отца, знал всё необходимое. "Ты давно это планировал?" — спросил я однажды. Он посмотрел на меня. Улыбнулся странно так — без тепла, без радости. "Всю жизнь" И я понял: Билдермен вырастил не сына. Он вырастил своего убийцу. Мы собирали информацию, продумывали пути, репетировали в голове каждый шаг. Я чувствовал, как ненависть трансформируется в холодную решимость Джонатан менялся на глазах. Тот сломанный парень исчез. Появился кто-то другой. Холодный, расчётливый, с глазами, в которых горел ровный огонь. "Ты думаешь только о Билдермене и Теламоне", — сказал он мне однажды. — "А я думаю о системе" Я поднял бровь. "Поясни" Он разложил на полу листы бумаги — самодельные схемы, имена, связи. Я даже не знал, что он такое рисовал. "Смотри", — он ткнул пальцем в центр. — "Билдермен — голова. Теламон — правая рука. Но у системы есть тело. Множество рук и ног, которые её поддерживают" Я всмотрелся в схему. Имена, которые я знал. Те, кто молчал, когда нужно было говорить. Те, кто пожимал плечами, когда уничтожали невиновных. "Ты хочешь сказать..." "Я хочу сказать, что если мы убьём только двоих, система найдёт новых. Таких же. Или хуже" Я молчал. "Ты предлагаешь убить всех?" "Я предлагаю правосудие", — поправил он. — "Не выборочное. Полное" Я усмехнулся. "А ты не мелочишься, парень" "То, чему меня научил отец", — в его голосе не было тепла. — "Всегда смотри на картину целиком. Частичные решения ведут к частичным результатам. А нам нужен результат абсолютный" Джонатан говорил, а я слушал и поражался. Откуда у двадцатиоднолетнего парня такая голова? Такое понимание людей, их слабостей, их мотивов? "У каждого есть Ахиллесова пята", — объяснял он. — "Даже у самых сильных. Билдермен, например... он боится одиночества. С тех пор как умер Эрик, он замыкается в себе, но внутри — пустота. Он не выносит мысли, что его бросят" "И?" "И это его слабость. Если поставить его перед выбором — власть или близкие — он сломается. Слишком долго держал всё под контролем, слишком боялся потерять" Я кивнул. Это имело смысл. "А Теламон?" Джонатан улыбнулся. "Теламон проще. Гордыня. Чистая, неприкрытая гордыня. Он считает себя неуязвимым. Богом среди смертных. Это его и погубит" "Как?" "Он никогда не поверит, что кто-то может его обмануть. Никогда не предположит, что против него пойдут. Слишком высоко себя ставит. Достаточно просто... дать ему возможность почувствовать себя победителем. А потом ударить, когда он расслабится" Я смотрел на него и думал: господи, ты же ребёнок ещё. Откуда в тебе это. "Ты не боишься?" — спросил я "Боюсь", — ответил он просто. — "Но страх — это топливо. Главное — направить его правильно" Мы выбрали дату. Через три недели. День, когда в офисе будет максимальная суета — совещания, отчёты, встречи. Хаос, в котором легко затеряться. "Мы не будем прятаться", — сказал Джонатан. — "Это не наша война. Наша война — открытая. Мы объявим им приговор и приведём его в исполнение" "Ты понимаешь, что после этого нас не простят?" "А мы не просим прощения", — он посмотрел мне прямо в глаза. — "Мы вершим правосудие. Остальное не важно" Я кивнул. "Есть ещё кое-что", — сказал я. — "Айзек" Джонатан замер. "Сколько ему? Семнадцать? И ты хочешь... Что бы он убивал людей?" Я сжал челюсть и не ответил. Нечего было сказать. Мы не собирались убивать всех подряд — только тех, кто действительно заслужил. Тех, чьи руки в крови невиновных. Таф спал по ночам, прижимаясь ко мне, и не подозревал, какие мысли роятся в моей голове. Иногда мне становилось страшно за то, что я превращаюсь в монстра. Что переступаю черту, за которой нет возврата. Но потом я вспоминал то, чем стала Роблоксия, Кристину, Джонатана, и черта переставала существовать. В день, когда всё должно было случиться, я не чувствовал ничего. Ни страха, ни сомнений, ни этой дурацкой жалости, которую нормальные люди испытывают перед тем как сделать что-то страшное. Вообще ничего. Только холод внутри и чёткое понимание — сегодня они ответят. Я смотрел на свои руки. Обычные руки. Которые держали Тафа, которые гладили Айзека по голове. Они стали оружием. И мне было плевать. Потому что эти твари заслужили. За то, что сделали с моим Тафом, с моей семьёй, с моей жизнью. Они меня опустили. Заставили почувствовать себя ничтожеством, когда проигнорировали все доказательства. Заставили смотреть, как справедливость топчут ногами. Заставили стать этим — монстром, который идёт убивать. Ну так пусть получат. Первым делом я пошёл в Банленд. Моё владение, моя территория. Здесь я был полным хозяином. Здесь спал мой сын. Я шёл по пустоте, и каждый шаг отдавался эхом в бесконечности. Я не смотрел по сторонам, я знал дорогу. Сектор, который я создал для них. Скрытый ото всех. Там, где время не шло, где царила вечная тишина, где два тела спали в хрустальном гробу. Я подошёл, остановился, смотрел. Они лежали, обнявшись. Мой мальчик. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то тает. Тот лёд, что сковал меня за эти месяцы, начал трескаться. Он спал. Просто спал. Не знал, что происходило снаружи. Не знал, что его друзья страдали. Не знал, что я собирался сделать. "Прости", — прошептал я. — "Что так долго" Я протянул руку, коснулся хрусталя. Свет вспыхнул и погас. Они лежали, моргая спросонья. Айзек дёрнулся, приподнялся на локтях, огляделся. Увидел меня. "Пап?" Голос хриплый, сонный. Не верящий. "Пап, это... это ты?" "Я, сынок. Я" Он смотрел на меня. Глаза голубые, мои, полные неверия. Потом рванулся и повис на шее. "Папа... папа, боже... я думал... я думал, это навсегда.." Я обнимал его. Чувствовал, как он дрожит, как его руки впиваются в мою спину, как он пытается спрятать лицо у меня на груди. Маленький ещё. Совсем ребёнок. "Тише", — сказал я. — "Всё хорошо. Я здесь" Рядом завозился Эллернейт. Сел, потёр глаза. Посмотрел на нас. "Думбрингер", — сказал он. Спокойно, будто мы вчера виделись. — "Долго же вы" "Заткнись" Айзек оторвался от меня. Посмотрел на Нейта. И вдруг засмеялся. Счастливо, звонко, как раньше. "Нейт! Ты жив! Мы живы!" Он кинулся к нему. Эллернейт поймал его всеми четырьмя руками, прижал к себе. "Жив", — сказал он. — "И ты жив. Всё хорошо" Я смотрел на них и чувствовал, как тает последний лёд. Ради этого стоило ждать. Времени было мало. "Сынок", — сказал я. — 'Мне нужно, чтобы вы пошли со мной" Айзек поднял голову. "Куда?" Пришлось все рассказать. Коротко, без деталей. Айзек слушал. Молчал. Потом спросил: "Ты хочешь, чтобы мы... убивали?" "Я хочу, чтобы ты был свободен", — ответил я. — "И чтобы те, кто сломал жизнь невиновным, получили по заслугам. Что ты сделаешь — твой выбор" Он смотрел на меня долго. Потом неуверенно кивнул. "Нейт?" Он задумался, всего на секунду. "Если Айзек пойдет, я тоже" Я кивнул. "Тогда вперед. Нужно забрать остальных" .... Старый дом, окружённый тьмой. Ни выхода, ни времени, ни надежды. Просто особняк, где можно существовать, но не жить. Олежали вдвоём. Калеб — этот грубиян, вечно с нахальной рожей — обнимал Лонели, того рогатого мальчика со спины, уткнувшись носом ему в затылок. Лонели сжимался в его руках, но во сне выглядел почти спокойным. Айзек, увидев это, скривился. "Опять этот гад к нему лезет", — буркнул он. Я не стал комментировать, лишь произвел процесс разбана. Они дёрнулись почти одновременно. Калеб вскочил, огляделся. Лонели сел на кровати, зажмурился от света, поджал ноги. Глаза у него были как у лани — большие, испуганные, тёмные. "Какого хрена?" — рявкнул Калеб. — "Думбрингер? Вы..." "Заткнись и слушай", — оборвал я. — "Выходите. Свободны" Они замерли. "В смысле?" — Калеб недоверчиво сощурился. "В прямом. Вылазьте. Дело есть" Пришлось.... Снова объяснять ситуацию. Калеб слушал, и его лицо менялось. Сначала недоверие, потом злость, потом... предвкушение. "Я согласен", — сказал он сразу. — "Эти уроды давно такого заслужили. Особенно этот папаша. Я с вами" Нейт кивнул. Айзек молчал. Лонели сжался ещё сильнее. "Я... я не знаю", — голос тихий, дрожащий. — "Я не могу... убивать... я не..." "Да ладно тебе", — Калеб дёрнул его за хвост. — "Не ссы, прорвёмся" Лонели дёрнулся. "Не трогай..." "А то что?" Айзек шагнул к ним. "Калеб, отвали от него", — рявкнул он. — "Дай человеку подумать" Калеб усмехнулся, но руку убрал. Лонели смотрел в пол, дрожал. Потом поднял глаза на Айзека. Тот подошёл, приобнял друга за плечи, наклонился к уху. Что-то прошептал — тихо, я не расслышал. Он замер, посмотрел на друга. Потом перевёл взгляд на меня, слабо кивнул. "Я... я не буду убивать", — сказал он. — "Но я пойду. Если надо... помочь... по-другому..." "Сойдёт" Калеб хлопнул его по спине. "Молодец, оленёнок. Не подведёшь" "Не называй меня так", — буркнул Лонели, но без злости. Вышли мы все вместе. Айзек шёл рядом со мной. "Пап, а другие?" "Освободим", — пообещал я. — "После" Он кивнул, попытался улыбнуться. "Хорошо..." Я видел его насквозь. Видел, как он боится, как пытается казаться взрослым, как прячет дрожь за бравадой. Я положил руку ему на плечо. "Ты хороший сын" Он криво усмехнулся. "Ага. Психопат психопата растит" Я не нашёл, что ответить. В этот день я специально всё подгадал. Неделями смотрел графики, отслеживал перемещения, запоминал, кто когда приходит и уходит. Билдермен всегда на месте по средам. Теламон — торчит в офисе до вечера, если нет каких-то своих божественных делишек, но сегодня его, пидора, нет. Остальные нужные лица — кто на совещаниях, кто в кабинетах, кто в коридорах. БрайтАйс не было. У неё какие-то дела с детьми, она вообще в последнее время редко появлялась — выматывало её горе. Я приложил руку к тому, чтобы всё сложилось. Не напрямую, нет. Просто несколько звонков, пара перенесённых встреч, одно отменённое совещание — и вуаля. Все нужные ублюдки собрались в одном месте, а ненужные смотались. Утром я сказал Тафу: "Сегодня останься дома" Он посмотрел на меня. В глазах вопрос, тревога. "Просто останься. Мне так будет спокойнее" Он не стал спорить. Только прижался на минуту дольше обычного, будто чувствовал что-то, потом кивнул. Я ушёл и не обернулся. Высокое, стеклянное здание, сияющее на солнце. Внутри — десятки людей, которые даже не подозревают, что сегодня умрут. Рядом со мной — Айзек, Нейт, Калеб и Лонели. Четверо детей. Самому старшему — Нейту — восемнадцать, младшему — Лонели — всего семнадцать. Мой сын, которому тоже семнадцать, стоит и смотрит на здание с выражением, которое я не могу прочитать. Я посмотрел на них и чувствовал... вину. Впервые за долгое время. Я притащил сюда детей — своего ребёнка и его друзей, чтобы они убивали. Да, они согласились. Да, они хотели справедливости. Но они всё равно дети. Айзек поймал мой взгляд, усмехнулся. "Пап, не смотри так. Пошли уже. Чего тянуть?" Я кивнул. "Джонатан внутри", — сказал я. — "Если всё по плану, он уже убил своего отца и закрыл выходы" "А если не убил?" — спросил Калеб. "Тогда мы это сделаем" Я повернулся к зданию, посмотрел на стеклянные двери. "Заходим. Айзек, Нейт — на второй этаж, там кабинеты этих... вы знаете. Калеб, Лонели — вместе на третий" Калеб кивнул, Лонели побледнел, но не отвёл взгляд. "А если кто-то будет убегать?" — спросил Нейт. "Джонатан закрыл выходы. Никто не уйдёт" Я сделал шаг вперёд, остановился, повернулся к ним. "Слушайте сюда. Если кто-то хочет уйти — уходите сейчас. Я не обижусь. Это не ваша война." Тишина. "Тогда пошли" Я толкнул двери и вошёл внутрь. За моей спиной захлопнулся вход, отрезая путь назад. Дети разбежались кто куда. Айзек с Нейтом на второй этаж, Калеб с Лонели куда-то вбок — я даже не смотрел. У каждого своя цель. БанХаммер тянул руку. Тяжёлый, холодный, родной. Я нёс его, опустив вниз, и смотрел по сторонам. Первый попался сразу за углом. Какой-то админ, имени не знаю, лица не запомнил. Увидел меня, открыл рот... Я даже не дал ему сказать. Удар. Хаммер вошёл ему в грудь с хрустом, который я запомню навсегда. Рёбра ломались как сухие ветки — треск, ещё треск, потом влажный хлюп, когда осколки костей вошли в лёгкие. Тело сложилось пополам, спина выгнулась под неестественным углом, изо рта хлынула кровь — тёмная, густая, с пузырями. Он упал, я перешагнул его и пошёл дальше. Второй пытался бежать. Я догнал в два шага, ударил по спине. Хаммер вошёл в позвоночник точно между лопаток. Хруст — позвонки разлетелись в пыль. Тело переломилось, грудная клетка вмялась внутрь, рёбра пробили кожу с обратной стороны. Белые осколки торчали наружу, смешанные с кровью и чем-то ещё. Он упал лицом вниз. Ещё дёргался. Я ударил по голове — добил. Тишина. Я шёл по коридору и не разбирал лиц. Мужчины, женщины, админы, модераторы, секретари — мне было плевать. Если они здесь, если они работали на эту систему — они виноваты. Они молчали. Они закрывали глаза. Они пожимали плечами, когда уничтожали невиновных. Хаммер взлетал и опускался. Взлетал и опускался. Кровь заливала пол. Она хлюпала под ногами, разбрызгивалась, оставляла следы на стенах. Кто-то кричал, кто-то молил, кто-то просто смотрел и не верил. Я не слушал. Я просто работал. В одной комнате их было трое. Сбились в углу, как крысы. Я зашёл. Первый — удар сверху в голову. Череп лопнул, мозги брызнули на второго. Второй закричал — я ударил по горлу. Хаммер смял трахею, раздробил шейные позвонки, голова откинулась назад под невозможным углом. Третий попытался закрыться руками — я размозжил их вместе с лицом. Кости рук переломились с сухим треском. Хаммер прошёл сквозь них, впечатался в череп, глаза вылезли из орбит. Я вышел. В коридоре было скользко. Я шёл и чувствовал, как кровь чавкает под ногами. Из-за угла выскочил ещё один. Молодой, испуганный. Увидел меня — замер. Я поднял Хаммер. "Пожалуйста", — сказал он. — "Я ничего не делал. Я просто работал..." Молот полетел вверх, в подбородок. Хаммер вошёл в нижнюю челюсть, раздробил её, прошёл дальше в нёбо, в мозг. Глаза закатились, тело обмякло, повисло на молоте. Я стряхнул его, как мусор. Ни жалости. Ничего. В какой-то момент я перестал считать. Просто шёл и убивал. Хаммер взлетал и опускался. Кровь заливала лицо, руки, одежду. Она была везде — тёплая, липкая, пахнущая железом. Я не чувствовал усталости. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего, кроме пустоты и правильности происходящего. Кто-то пытался спрятаться под столами — я находил. Кто-то бежал к выходам — я догонял. Кто-то дрался — я ломал. Руки, ноги, головы, туловища — всё смешалось в одну кровавую кашу. Я не различал, где чьё. Просто бил и бил. Хаммер входил в плоть, дробил кости, разрывал органы. Я чувствовал это каждой клеткой тела. Это было правильно. Это было единственное, что имело значение. В коридоре я встретил Айзека. Он стоял, прислонившись к стене. Белый как мел, в руках Даркхарт, с которого капало красное. Увидел меня — дёрнулся. "Пап... там... я..." Я подошёл, посмотрел на него. На его трясущиеся руки, на бледное лицо, на глаза, полные ужаса. "Ты как?" — спросил я. "Я... я не знаю... я..." Я взял его за плечо. "Дыши" Он задышал. Часто, поверхностно. "Молодец. Теперь слушай. Ты справишься. Просто делай, что должен. И не смотри на них. Не думай. Просто делай" Он кивнул. Сглотнул. "А ты?" — спросил. "Я пойду дальше. Ещё много" "Пап..." "Всё хорошо. Иди" Я оттолкнулся от стены и пошёл. За спиной я слышал, как он дышит. Потом шаги — он побежал в другую сторону. Хороший мальчик. Справится. Кровь заливала глаза. Я вытер лицо рукавом — стало только хуже, размазал. Теперь весь мир был красным. Хаммер в руках казался продолжением тела. Он взлетал и опускался сам, без моего участия. Я просто нёс его, а он делал свою работу. В какой-то момент я перестал чувствовать запах. Только вкус металла во рту. Ещё один. Ещё. Ещё. Кровь покрывала пол сплошным слоем. Не лужами — именно слоем. Она затекала в щели между плитками, образовывала маленькие ручейки, стекала по стенам. Из-за угла выскочил кто-то. Я даже не посмотрел — кто. Мужчина, женщина, админ, модератор — какая разница? Все они здесь, все они часть системы, все они виноваты. Взмах. Хаммер встретил голову сбоку. Звук был... сочным. Таким, который невозможно забыть. Сначала глухой удар, потом хруст — череп лопнул. Кости разлетелись в стороны — осколки вонзились в стену, в пол, в мою одежду. Мозг — розово-серая масса, покрытая тонкой сеткой кровеносных сосудов — выплеснулся наружу веером. Часть попала на стену и медленно потекла вниз, оставляя тёмный след. Глаз вылетел из орбиты. Я успел заметить, как он повис на тонком зрительном нерве — бело-голубой шарик, раскачивающийся в такт агонии тела. Потом нерв лопнул, и глаз упал в лужу крови. Тело ещё стояло. Секунду, две. Из перебитой сонной артерии хлестала кровь толчками, в такт остановившемуся сердцу. Фонтан достигал метра в высоту, окрашивая местность. Потом ноги подкосились, и труп рухнул лицом вниз. Следующая дверь была приоткрыта. Я толкнул её плечом. Внутри — двое. Женщина и мужчина. Она пряталась под столом, он стоял с каким-то дурацким ножом, направленным на меня. Руки тряслись. "Не подходи!" — заорал он. — "Я предупреждаю!" Я подошёл. Удар снизу вверх. Хаммер вошёл ему в подбородок. Звук — мокрый хруст, как если бы раздавили спелый помидор. Нижняя челюсть раздробилась в пыль, зубы брызнули в разные стороны, язык превратился в кровавое месиво. Молот прошёл дальше, пробил нёбо, вошёл в мозг. Женщина под столом завизжала. Я вытащил её за волосы. Длинные, светлые, красивые — они обмотались вокруг моей руки. Она кричала, царапалась, пыталась вырваться, я поставил её на колени. "Пожалуйста..." — всхлипывала она. — "У меня дети... я только работала... я никого не убивала..." Я посмотрел на неё. Красивое лицо, залитое слезами и кровью её мужа. Или не мужа? Какая разница. Удар сверху. Хаммер вошёл в макушку. Череп лопнул с хрустом — трещины разбежались во все стороны, как паутина. Кости разъехались, обнажая мозг. Молот провалился внутрь, разрывая ткани, дробя основание черепа. Голова просто... исчезла. Вместо неё остался фонтан крови, бьющий из шеи, и ошмётки черепа, разлетевшиеся по комнате. Тело упало. Я отпустил волосы — половина осталась в моей руке. Я отбросил их и вышел. Коридор превратился в скотобойню. Я шёл, и Хаммер взлетал и опускался. Каждый удар — новая смерть. Я перестал считать, перестал различать лица. Были только тела, только хруст, только мокрые звуки. В одной комнате было четверо. Они сбились в угол, вооружились стульями и какими-то железками. Смешно. Люди с офисной мебелью против меня и моего молота. Первый попытался ударить меня стулом по голове. Я просто шагнул вперёд, и Хаммер встретил его лицо. Не голову — именно лицо. Молот вошёл в нос, раздробил его в лепёшку. Дальше — зубы, которые вылетели изо рта градом белых осколков. Челюсти лопнули, язык превратился в кровавый лоскут. Хаммер провалился глубже, разнёс нёбо, вошёл в мозг. Глаза вылезли из орбит и повисли на щеках. Тело упало. Я наступил на него и пошёл дальше. Второй побежал к окну. Я метнул Хаммер — попал в спину. Молот пробил позвоночник на уровне поясницы. Звук — хруст позвонков, разлетающихся в пыль. Тело переломилось пополам под невозможным углом — голова коснулась пяток. Хаммер вышел с другой стороны, увлекая за собой куски внутренностей. Я подошёл, выдернул Хаммер из развороченной спины. Вместе с ним вывалился кусок позвоночника и какие-то ошмётки, которые я не стал рассматривать. Третий и четвёртый сцепились в углу, пытаясь спрятаться друг за друга. Я взял их вместе. Хаммер вошёл в обе головы сразу. Два черепа лопнули одновременно — звук как от двух арбузов, только громче. Мозги смешались в одну розовую массу, кровь брызнула во все стороны, осколки костей вонзились друг в друга. Они упали, переплетённые, уже мёртвые. Из одной головы торчал осколок чужого черепа. Красиво. Я повернулся и пошёл дальше. В коридоре я заметил движение. Лонели. Белый как мел, дрожит так, что уши ходят ходуном. В руках ничего. Увидел меня — глаза стали ещё больше, как у настоящей лани. "Я... я не могу", — прошептал он. Голос тонкий, срывающийся. — "Я не... не умею... я никогда..." Я медленно подошёл. Кровь капала с моего Хаммера на пол — кап, кап, кап. Лонели смотрел на эти капли и, кажется, забывал дышать. "Прячься", — сказал я. — "И не высовывайся" Он кивнул, и исчез за углом так быстро, будто его ветром сдуло. Я пошёл дальше. На втором этаже было тише. Только где-то вдалеке слышались крики — короткие, обрывистые, быстро смолкающие. Айзек или Нейт работали. Я заглянул в один из кабинетов. Там было пусто — только труп в углу. Кто-то уже побывал. Судя по тому, как тело лежало — Эллернейт. Голова была повёрнута задом наперёд, грудная клетка вмята внутрь. Я вышел обратно в коридор. Из-за поворота вылетел Калеб. Весь в крови — она покрывала его с головы до ног, волосы слиплись, лицо в разводах. Глаза горели безумным огнём, в руках какой-то ломик, согнутый и красный, с кусочками чего-то, что я не хотел идентифицировать. "Дум!" — заорал он. — "Там ещё! Я троих завалил! Один в туалете заперся, я выбил дверь и... там такое было! Я ему ломик в глаз засунул, он дёргался, а потом я ещё..." "Молодец", — перебил я. — "Дальше" Он кивнул и убежал, оставляя за собой кровавые следы. Я нашёл Айзека на лестничной площадке. Он стоял над телом. Даркхарт в руке дрожал мелко, часто. Лицо белое как мел, губы синие, под глазами тёмные круги. Увидел меня — дёрнулся, будто от удара. "Пап... я..." Я подошёл, посмотрел на труп. Соркус, кажется. Ножевые в груди, их было несколько. Но главное — его руки. В них был зажат нож. Его труп почернел и разлетелся на части. "Он напал?" — спросил я. Айзек кивнул. "Я... я не хотел. Он выскочил, начал махать... я просто... я не знал, что делать... он кричал, что убьёт меня, что я отродье, что таких, как я..." "Ты защищался" "Да" Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул всем телом. "Ты молодец" "Но я... я убил..." "Он хотел убить тебя. Ты сделал правильно" Айзек посмотрел на меня. В глазах — слёзы, ужас, но и что-то ещё. Гордость? Облегчение? Желание, чтобы я его похвалил? "Иди дальше", — сказал я. — "Если можешь. Посмотри, есть ли ещё живые" Он кивнул. "Я... я справлюсь" Хороший сын у меня. Правильный. Я пошёл дальше. Этаж за этажом, комната за комнатой. Хаммер взлетал и опускался. Я перестал чувствовать запах крови, который уже пропитал всё — одежду, кожу, волосы, даже глаза, кажется. Перестал различать лица. Были только тела, только хруст костей, только мокрые звуки, когда молот входит в плоть. Я не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Это было неважно. Важно было только одно — убивать. Пока они все не умрут. Пока система не рухнет. Пока справедливость не восторжествует. Я поднялся на третий этаж. Здесь было тише. Крики снизу доносились приглушённо, как сквозь толщу воды. Кровь ещё не залила эти коридоры — только отдельные капли и следы, ведущие в разные стороны. Я шёл медленно, прислушиваясь. Хаммер в руках был тяжёлым, но это была правильная тяжесть. Тяжесть правосудия. В конце коридора я увидел его. Клокворк. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в противоположную от меня сторону. Робот, мать его. Самый весёлый парень в офисе, вечно с шутками, вечно с улыбкой. Сейчас он не улыбался. Металлические пальцы сжимали какой-то инструмент — похоже, он успел подготовиться. Корпус был слегка наклонён, ноги на ширине плеч. Боевая стойка. Он знал, что происходит, знал, что я иду. Но не знал, откуда. Я двинулся бесшумно. Шаги тонули в ковровом покрытии, которое ещё не пропиталось кровью. Метр за метром я приближался к нему со спины. Клокворк чуть повернул голову — видимо, услышал что-то. Но поздно. Я взмахнул Хаммером. Первый удар пришёлся в спину, чуть ниже лопаток. Звук был совсем не таким, как когда я бил людей. Не мокрый хруст костей, а глухой металлический лязг, сопровождаемый треском электроники. Корпус Клокворка прогнулся внутрь. Металл смялся, как фольга. Из разрыва брызнули искры, запахло горелой проводкой и машинным маслом. Он дёрнулся, руки взметнулись в стороны, инструмент выпал. Я ударил снова. Второй удар пришелся по голове. Хаммер встретил затылок. Лицевая пластина, которая должна была изображать человеческие черты, треснула посередине. Металлический корпус черепа смялся, как консервная банка под ногой. Из разломов хлынула техническая жидкость — маслянистая, тёмная, смешанная с искрами. Она залила пол, зашипела, соприкасаясь с оголёнными проводами. Клокворк рухнул на колени. Его руки ещё дёргались — видимо, какие-то автономные системы продолжали работать. Из раздавленного динамика вырвался искажённый звук — не то стон, не то помеха. Я ударил в третий раз. Сверху, прямо в макушку. Голова Клокворка просто... исчезла. Не в том смысле, что испарилась — она сплющилась, превратилась в лепёшку металла и пластика, вмятую в плечевой сустав. Осколки лицевой панели разлетелись по коридору, один из сенсоров откатился к стене и остановился. Из обломков всё ещё сыпались искры. Масло растекалось по полу, смешиваясь с кровью, которую я принёс на подошвах. Тело Клокворка завалилось на бок, руки дёрнулись в последний раз и замерли. Я стоял над ним, тяжело дыша. Смотрел на то, что осталось от того, который когда-то называл меня другом, который поддерживал, который был за правду. "Ты был хорошим", — сказал я вслух. — "Но ты здесь. Ты часть этой гнили" Он не ответил. Из раздавленного корпуса всё ещё капало масло. В конце коридора была дверь. Кабинет Билдермена. Я остановился, посмотрел на неё. Тёмное дерево, массивная ручка, табличка с именем. За этой дверью должен был лежать труп. Джонатан обещал. Вдруг он там? Вдруг живой? Вдруг Джонатан не справился? Мысль обожгла, рука потянулась к дверной ручке. Нет. Не сейчас. Сначала нужно закончить здесь. Проверить этажи, добить оставшихся. Я убрал руку, развернулся и пошёл дальше по коридору. На первом этаже было тихо. Удивительно тихо после того, что творилось наверху. Только капала кровь где-то вдалеке, только гудели лампы дневного света, заливая коридор холодным белым сиянием. Я шёл медленно, Хаммер волочился по полу, оставляя за собой кровавый след. Руки уже не дрожали. Внутри была только пустота и правильность происходящего. В холле я увидел её. Бекки. Она сидела на коленях возле чьего-то тела. Я даже не посмотрел чьего. Какая разница. Она подняла голову, увидела меня, и её глаза расширились. "Дум..." — голос сорвался. — "О господи, Клифф..." Я подошёл ближе. "Пожалуйста, Клифф... Клок... где Клок? Ты его видел? Он..." "Мёртв", Она замерла. Лицо побелело, губы задрожали. "Что...?" "Я убил его" Она смотрела на меня, и в её глазах что-то ломалось. Надежда, вера, любовь — всё рассыпалось в пыль. "Ты... ты не мог... он же... он поддерживал тебя! Он..." "Это ничего не значит", — перебил я. — "Вы все здесь. Вы все часть системы. Вы все молчали. Вы все позволяли этому происходить" "Дум, пожалуйста..." — она встала на ноги, протянула ко мне руки. — "Я прошу тебя... я никого не убивала... я просто работала... я любила его..." Я поднял Хаммер. Она закричала. "Нет! Пожалуйста!" Хаммер обрушился на её ноги, чуть выше колен. Звук был... мокрым и хрустящим одновременно. Кости лопнули, раздробились в пыль. Ноги подломились под невозможным углом — голени вывернулись в стороны. Кровь брызнула фонтаном, заливая пол. Бекки упала и громко, пронзительно закричала. Я опустился рядом на корточки. Она смотрела на меня. Глаза — полные боли, ужаса, неверия. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, которая хлестала из раздробленных ног. "За что..." — прошептала она. — "За что, Дум... я же... я же ничего..." Я взялся за её рог. Он был красивый. Длинный, витой, как у единорога. Я сжал его покрепче и рванул в сторону. Хруст. Корень рога ломался долго, с противным скрежетом. Кровь хлынула из ран на лбу — тёмная, густая. Бекки закричала снова, но крик быстро перешёл в хрип. Я посмотрел на рог в своей руке. Красивый. Жаль, что она умрёт. "Дум..." — прошептала она. Голос тихий, умирающий. — "Пожалуйста... я не хотела... я просто..." Я приподнял край её свитера. Белая кожа, дрожь. Достал запасной нож. Длинный, узкий, для тонкой работы. "Не надо..." — она пыталась отползти, но раздробленные ноги волочились по полу, оставляя кровавые полосы. — "Не надо, Дум... я умоляю... я..." Нож ниже грудины, наискосок. Лезвие вошло легко — кожа, мышцы, рёбра. Я резал вверх, к горлу. Звук был... как когда рвёшь мокрую ткань. Хлюп, хруст, ещё хлюп. Она дёрнулась, захрипела. Изо рта пошла кровь — тёмная, венозная, с пузырями. Я резал дальше. Грудная клетка раскрылась, как цветок. Рёбра разошлись в стороны, обнажая внутренности. Сердце ещё билось — я видел, как оно дёргается в луже крови. Лёгкие розовели сквозь плёнку. Бекки смотрела на меня. Глаза уже стекленели, но всё ещё видели. Я выдернул нож, вытер его об её свитер, встал. Она ещё дышала секунду, две, три. Потом затихла. Молодая, красивая. Теперь они вместе. "Хорошая пара", — сказал я вслух. Тело Бекки ещё дёргалось в предсмертных конвульсиях, кровь растекалась по полу широкой лужей. И вдруг, сзади послышался звук. Тихий, похожий на всхлип. Я резко обернулся. Таф стоял в дверях. Я не знаю, как он зашёл. Не знаю, как миновал заблокированные выходы, не знаю, как оказался здесь, в этом аду, который я устроил. Может, за документами какими-то пришёл, может, за мной, может, просто чувствовал. Это неважно. Важно было то, как он смотрел. Его глаза. Большие, выразительные, те самые, в которые я влюбился когда-то. Сейчас они были распахнуты так широко, что, казалось, занимали половину лица. Зрачки сузились до точек. Он смотрел на меня. На Хаммер в моей руке, с которого всё ещё капала кровь и масло, на тело Бекки у моих ног, с развороченной грудью, с вывернутыми ногами, с лужей крови, в которой она лежала, на рог, валяющийся в стороне, на стены, забрызганные красным, на пол, покрытый слоем смерти. Его лицо... я никогда не видел такого лица у Тафа. Оно было бледным, крылья на голове прижались так плотно, что их почти не было видно. Крылья на спине распахнуты, но не для полёта, а в ужасе, как у птицы, которая замерла перед ударом. Он не кричал, он не мог кричать. Из его горта вырвался только тихий, сдавленный звук — не то всхлип, не то хрип. И он смотрел на меня. На меня. На своего мужа. На человека, которого любил, на того, кто гладил его по крыльям, кто грел его по ночам, кто учил язык жестов, чтобы понимать. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то рушится. Не жалость — жалости не было. Не вина — вины не было. Что-то другое. Пустота, которая вдруг стала заполняться чем-то тяжёлым, липким, холодным. Он увидел меня таким. Он увидел, что я сделал. "Таф" Голос прозвучал хрипло, чуждо, я даже не узнал его. Он дёрнулся. Мленький шаг назад, крылья прижались ещё плотнее. Я шагнул вперёд. Он снова шагнул назад. "Таф, стой" Он не слушал. Он пятился, не сводя с меня глаз. В них было всё — страх, ужас, неверие, боль, и что-то ещё, что я не мог прочитать. Что-то, чего я никогда раньше не видел в его взгляде. Страх передо мной. Мой Таф боялся меня. Я шагнул быстрее. Он попятился быстрее, споткнулся о порог, чуть не упал. Выставил руку назад, чтобы удержаться, и в этот момент я оказался рядом. Руки сомкнулись на его плечах. Хаммер упал на пол с глухим стуком — я даже не заметил, как выпустил его. Таф замер, перестал дышать, перестал дрожать. Просто замер в моих руках, глядя на меня снизу вверх. Я смотрел на него. На его бледное лицо, на его расширенные зрачки, на его губы, которые беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать. "Таф..." — прошептал я. — "Ты не должен был..." Он не ответил, не мог. Он просто смотрел на меня. Я держал его за плечи и чувствовал, как он дрожит мелко, часто, всем телом. Крылья прижаты так плотно, что, кажется, вот-вот сломаются. Глаза — огромные, влажные, смотрят на меня и не видят. Не того меня, которого он знал. "Таф", — сказал я. — "Таф, ты чего здесь?" Он не ответил. Только дёрнулся, пытаясь вырваться. Я сжал плечи крепче. "Ты как зашёл? Выходы заблокированы... ты..." Он рванулся сильнее, ударил меня руками в грудь, оттолкнулся, попытался выскользнуть. Крылья распахнулись, хлестнули меня по лицу, но я не отпустил. "Стой!" — рявкнул я. — "Стой, кому говорю!" Он не слушал. Он бил меня, царапался, пытался вырваться. Из горла вырывались тихие, сдавленные звуки — не то всхлипы, не то хрипы. Он хотел убежать от меня. От того, что я сделал, от того, кем я стал. Во мне что-то щёлкнуло. Не злость, нет. Страх. Ледяной, липкий страх, что он уйдёт. Что он вырвется и исчезнет, и я никогда не смогу объяснить, никогда не смогу... Я схватил его за запястья одной рукой. Второй потянулся к ремню. Он дёрнулся сильнее, глаза расширились ещё больше, из горла вырвался звук — не крик, нет, но что-то близкое, отчаянное. Я выдернул ремень из штанов одной рукой, бляха звякнула об пол. Таф извивался, бил меня свободной рукой, но я был сильнее. Намного сильнее. Я прижал его к стене. На секунду наши лица оказались близко — так близко, что я видел каждую слезинку на его ресницах, каждую капельку пота на виске, каждый микроскопический разрез на его губах, которые беззвучно шевелились. "Прости", — сказал я. — "Прости, но так надо" И завёл его руки за спину. Ремень обернулся вокруг запястий один раз, второй, третий. Я затянул туго — так, чтобы не вырвался, но не повредить, потом пристегнул его к рукояти Банхаммера. Хаммер стоял вертикально, упёртый в пол. Массивный, тяжёлый, с размазанными по нему останками десятков людей, и к нему был привязан мой муж. Таф дёрнулся раз, другой. Ремень впился в кожу, но не отпустил. Он дёрнулся снова — бесполезно. Тогда он просто замер,, пеерестал дышать, перестал двигаться. Только смотрел. Смотрел на меня. Я выдохнул. Провёл рукой по лицу — она была мокрая от крови и пота. Подошёл к нему ближе. "Ты не должен был этого видеть.Ты не должен был приходить" Я обнял его, прижал к себе, чувствуя, как он застыл в моих руках. Как его сердце колотится где-то у моей груди — быстро, испуганно, неровно. Как он не дышит, боится вдохнуть. Я знал, что делаю. Знал, что пачкаю его кровью. Мои руки, моя одежда — всё было в крови. И сейчас эта кровь оставалась на нём, на его мантии, на его крыльях, на его щеке, которой я коснулся. Но я не мог отпустить. "Всё хорошо", — сказал я в его макушку. — "Всё будет хорошо. Я здесь. Я рядом" Он не ответил, только дрожал. "Таф", — бормотал я. — "Таф, ты мой. Ты понимаешь? Только мой. Я всё это делаю для нас. Для тебя. Чтобы ты был в безопасности. Чтобы никто не смел тебя трогать" Он дёргался, бил меня по спине, по лицу, пытался оттолкнуть. Бешеный стук перьев, шорох, хлопки — он молотил ими как сумасшедший. Руки, привязанные к Хаммеру, пытались разорвать ремень, тянули, но я затянул крепко. "Тише", — говорил я. — "Тише, пташка. Всё хорошо. Я рядом" Он не успокаивался, он смотрел на меня и в его глазах было что-то, чего я никогда не видел. Не страх — страх я видел. Не ужас — ужас я видел. Это было... отвращение? Непонимание? Или просто безумие, которое отражало моё собственное? Я гладил его по щеке, кровь с моих пальцев размазывалась по его коже. "Ты красивый", — сказал я. — "Самый красивый. Я люблю тебя. Ты знаешь?" Он зажмурился. Крепко, до морщин. Из-под ресниц покатились слёзы. "Не плачь", — я вытер их большим пальцем. — "Не плачь. Всё хорошо. Скоро всё закончится. Мы уйдём отсюда. Ты и я. И сын" В этот момент я увидел движение боковым зрением, повернул голову. По коридору, ведущего к чёрному ходу, вышли двое. Айзек и Джейн. Он вёл её под руку. Она шла, прихрамывая, опираясь на него. Ноги Джейн были в крови — много крови, она заливала её колготки, капала на пол. Сама Джейн была бледная, губы синие, но глаза живые. Джейн я не планировал убивать. Хорошая девочка, умная. Заслужила жить. Айзек увидел меня, остановился. Джейн тоже замерла, схватившись за его плечо. К чёрту. Потом. Я посмотрел на тело Бекки. Оно лежало у моих ног — грудь разворочена, рог валяется в стороне, кровь всё ещё сочится. Я опустился на колени рядом с ней. Таф за спиной забился сильнее, крылья захлопали с новой силой. Я слышал, как он пытается кричать — беззвучно, но отчаянно. Ему не нравилось, что я делаю. Мне было плевать. Я задрал ей свитер и запустил руку в разрез на груди Бекки. Всё внутри было тёплым, мокрым, скользким, податливым. Я нащупал рёбра — они хрустели под пальцами, ломались, уступая дорогу. Глубже, ещё глубже. Лёгкие — мягкие, губчатые, я отодвинул их, нужно дальше. Где-то там должно быть... Вот. Сердце. Тёплый, упругий комок, который ещё не совсем остыл. Оно было гладким, скользким от крови. Я сжал его в кулаке и рванул на себя. Звук — влажный хруст, треск сосудов, хлюпанье. Сердце вышло легко, я поднял руку, разжал пальцы и посмотрел на него. Оно было красивое, размером с крупное яблоко. Тёмно-красное, с прожилками, с торчащими сосудами, с которых капало. Облегчение разлилось по телу. Таф за спиной забился сильнее. Я слышал, как Айзек что-то говорит Джейн, как она отвечает. Мне было плевать. Таф перестал биться, когда увидел, что я держу. Я подошёл ближе. Он попятился, насколько позволял ремень,перся спиной в Хаммер, отвернул лицо. "Не отворачивайся", — я взял его за подбородок, повернул к себе. — "Смотри на меня" Он смотрел. В глазах — слёзы, ужас, мольба. "Ты голодный?' — спросил я. — "Ты давно не ел. Я знаю. Я вижу" Он замотал головой резко, отчаянно. "Не ври", — я улыбнулся. — "Я знаю. Ты голодный" Я слышал шаги сзади. Кажется, Айзек вёл Джейн мимо нас к выходу. Когда они вышли дверь захлопнулась Мы остались вдвоём. Я поднёс сердце к его лицу. Кровь капала на его мантию, на крылья, на пол. "Открой рот" Он сжал губы, замотал головой. "Открой рот, Таф" Он не открывал. Он смотрел на меня с ужасом, с мольбой, с чем-то, что я не мог понять. Я взял его за челюсть. Пальцы впились в щёки, сдавили. Он пытался сопротивляться, но я был сильнее, намного сильнее. "Я сказал — открой" Я надавил, челюсть поддалась, губы разомкнулись, сердце воткнулось в его рот целиком. Оно едва влезло — растянуло щёки, упёрлось в нёбо. Он захрипел, закашлялся, попытался выплюнуть, я зажал ему рот ладонью. "Жуй. Глотай" Он бился в моих руках, крылья хлестали по воздуху, по мне. Ноги дрыгались, пытаясь вырваться. Из носа пошла кровь. "Жуй", — повторил я. — "Это моя любовь. Я делюсь с тобой самым главным. Я люблю тебя. Ты же знаешь. Я люблю тебя" Он сглотнул. Я почувствовал, как сердце проходит по его горлу. Как он давится, но глотает. Как слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью на моей ладони. Я убрал руку. Он согнулся, боролся с рвотным рефлексом Я опустился на колени рядом с ним, обнял, прижал к себе, чувствуя, как он дрожит, как крылья бессильно падают на пол. "Всё хорошо", — прошептал я. — "Всё хорошо. Я рядом" Он не ответил, только дрожал и плакал. Я сидел на полу, обнимая Тафа. Он просто замер в моих руках, прижавшись лицом к моей груди. Сердце Бекки было внутри него — я чувствовал это. Теперь мы связаны навсегда. Я поднял голову. Айзек возвращался. Он шёл медленно, оглядываясь по сторонам, будто не верил, что всё кончено. Глаза — растерянные, испуганные, но когда он увидел меня, в них мелькнуло что-то тёплое. "Пап", — выдохнул он. — "Пап, мы... мы сделали это?" Я кивнул. Он подошёл ближе. Увидел Тафа, привязанного к Хаммеру, с кровью на губах, с мокрыми от слёз щеками. Остановился. "Пап... а что с..." "Всё хорошо", — перебил я. — "Он в порядке" Таф вдруг дёрнулся, когда увидел Айзека. В его глазах вспыхнуло что-то живое — первый раз за всё это время. Он рванулся из моих рук, забыв про ремень, про Хаммер, про всё. Крылья распахнулись, ударили меня по лицу, но я не сопротивлялся. "Тсс", — сказал я, отстёгивая ремень. — "Иди" Таф бросился к Айзеку. Он обхватил его руками, прижал к себе так сильно, что Айзек охнул. Крылья сомкнулись вокруг них обоих, скрывая от меня. Я слышал только тихие, сдавленные звуки — плач. Айзек замер на секунду, потом его руки обвили Тафа в ответ. Он уткнулся лицом ему в плечо и замер. Я встал, подошёл к ним, положил руки на плечи обоим. Со временем начали подходить и другие. Эллернейт появился первым, Калеб вторым. Весь в крови, с безумной ухмылкой на лице. В руках он нёс что-то... круглое. Я присмотрелся и понял — голова. Голова Билдермена. "Эй, народ!" — заорал Калеб. — "Смотрите, какой трофей!" Он размахнулся и швырнул голову прямо в нас. "Айзек, лови гранату!" Голова пролетела по воздуху, оставляя кровавый след. Айзек дёрнулся, инстинктивно выставил руки — и поймал. Прямо в ладони. Лицо Билдермена смотрело на него мёртвыми глазами, рот был открыт, из шеи всё ещё капало. Айзек замер, посмотрел на голову, потом на Калеба. "Ты... ты охренел?!" — закричал он. — "Какого хрена?!" "А чё такого?" — Калеб пожал плечами. Айзек швырнул голову обратно. Она ударилась об пол и покатилась, оставляя тёмный след. "Идиот!" Калеб лишь засмеялся. Я смотрел на это и чувствовал... покой. Дети есть дети. Даже после бойни они остаются детьми. Таф прижался к Айзеку ещё сильнее, его крылья дрожали. Он видел голову, видел кровь, видел, во что превратился мир. Из-за спины Калеба вышел Лонели. Он был бледный. Не просто бледный — белый, как мел. Глаза огромные, испуганные, руки трясутся. Оленьи уши прижаты к голове, хвост поджат. Он смотрел на нас и, кажется, не понимал, где находится. Последним появился Джонатан. Его лицо было... спокойным. Слишком спокойным. Глаза горели ровным холодным огнём, на губах играла лёгкая улыбка. "Ты убил его?" "Собственноручно" Он улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то, отчего у нормального человека побежали бы мурашки. Но я не нормальный. ...... Я целовал его снова и снова. Лоб, глаза, щёки, шею. Стягивал с него мантию, касался кожи, гладил крылья. Он не помогал, не мешал. "Ты мой", — шептал я. — "Только мой. Никто тебя не тронет. Никогда" Таф молчал. Я раздел его. Лёг рядом, прижал к себе, чувствуя, какой он холодный, как дрожит, как сердце колотится где-то под рёбрами быстро, испуганно, неровно. "Я люблю тебя. Ты знаешь?" Он не ответил. Я вошёл в него осторожно, медленно, стараясь не сделать больно. Он не закричал, не застонал, просто лежал, уткнувшись лицом мне в плечо, и молчал. Только слёзы текли — я чувствовал их на своей коже. Я двигался медленно, ритмично, как в полусне. Гладил его по спине, по крыльям, по голове. Целовал мокрые щёки, солёные губы, закрытые глаза. "Всё хорошо", — шептал я. — "Всё хорошо. Я здесь. Я рядом" Он вдруг прижался ко мне. Сильно, изо всех сил. Обхватил руками, крыльями, ногами — будто пытался спрятаться, раствориться, исчезнуть в моём теле. Он плакал беззвучно, как умел только он. Плечи тряслись, грудь ходила ходуном, из горла вырывались тихие, сдавленные звуки. Он прижимался ко мне и плакал, плакал, плакал. Я обнял его крепче. "Плачь", — сказал я. — "Плачь. Я здесь" Он плакал долго, всхлипывая, задыхаясь, зарываясь лицом мне в шею. Я лежал и держал его, продолжал двигаться. Это было единственное, что я мог дать. Близость. Тепло. Любовь. Даже такую. Потом он затих. Просто лежал, уткнувшись в меня, и дышал. Ровно, глубоко, как после долгой болезни. Я погладил его по голове. "Ты простишь меня?" — спросил я. — "Когда-нибудь?" Он не ответил, попытался отстраниться. Совсем чуть-чуть — просто дёрнул бёдрами, пытаясь отодвинуться, ослабить напор. Может, ему было больно. Может, слишком много. Может, он просто хотел вдохнуть, потому что плакал уже так долго, что начал задыхаться. Я не позволил. Мои руки сомкнулись на его бёдрах, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Я притянул его обратно и толкнулся глубже. Таф пискнул. Тонкий, короткий звук — не крик, не стон, а именно писк. Звук зверька, которого придавили. Он вырвался из его горла помимо воли и тут же затих, задавленный новым потоком слёз. Слёзы хлынули градом, плечи затряслись, из горла вырывались всхлипы — частые, отчаянные, тихие. Он больше не пытался отстраниться. Каждый толчок внутрь, до конца, чтобы чувствовать его всего. Он был таким тёплым внутри, таким живым. "Всё хорошо", — шептал я. — "Всё хорошо. Я здесь" Он не отвечал, только плакал. Я гладил его по голове, по волосам, спутанным и влажным. Целовал мокрые щёки, дрожащие веки, губы, которые он закусывал, чтобы не кричать. Хотя, закричать он бы все равно не смог. "Ты мой", — говорил я. — "Только мой. Никто тебя не заберёт. Никогда" Я чувствовал, как нарастает напряжение. Как всё внутри сжимается, готовясь выплеснуться. Я ускорился, прижимая его к себе так сильно, что, наверное, было больно. Он не сопротивлялся. Я кончил, внутрь глубоко, сильно, как и хотел, чувствуя, как он содрогается от каждого толчка, как его тело принимает меня, как он сжимается вокруг, будто держит, не отпускает. Я дышал тяжело, глядя на него. Таф задрожал. Сначала мелко, почти незаметно, потом сильнее — всем телом, так что кровать ходуном заходила. Из горла вырвался звук — не всхлип, не стон, а что-то среднее между воем и криком, только тихое, задавленное, человеческое. Руки, которые ещё секунду назад обнимали меня, вцепились в мои плечи, царапая кожу. Ноги поджались, колени ударили меня по бёдрам. Крылья распахнулись широко, до предела. Я прижал его к себе. Крепко, так, что он не мог двигаться. "Тихо...Тихо. Всё хорошо" Он не слышал. Он бился в моих руках, задыхался, захлёбывался слезами. Глаза были открыты, но не видели — пустые, стеклянные, уставившиеся в одну точку. Из горла вырывались звуки — хрипы, всхлипы, что-то похожее на слова, которых не могло быть. Я чувствовал, как его тело выгибается, как мышцы сводит судорогой, как он пытается вырваться, но не может. Я держал и смотрел, как он ломается в моих руках. "Ты мой", — повторил я. — "Ты мой навсегда" Он не ответил. Он просто плакал. Долго, бесконечно, пока слёзы не кончились, пока всхлипы не превратились в тихий, ровный плач, пока крылья не упали на простыни, пока руки не разжались, оставляя на моей спине кровавые полосы. Я погладил его по голове. "Я люблю тебя", — сказал я. — "Ты знаешь?" Он не ответил.