Молчи и держи спину ровно.

Тишина в спальне — редкая гостья. Обычно здесь либо стучит вентилятор компьютера, либо шумят машины за окном, либо собственная голова гудит так, что не уснуть. Влажные волосы рассыпались по подушке белым шёлком, ещё хранящим запах геля для душа — что-то свежее, с нотками яблока и ванили. Пряди путаются под пальцами, скользят, обвивают запястья, будто не хотят отпускать. Хрупкое тёплое тело устроилось на груди доверчиво, открыто, всем весом, всем сердцем. 2x2 только что вышел из душа. Кожа ещё розовая от горячей воды, мягкая, податливая, пахнет чистотой и чем-то неуловимо сладким. Его футболка — моя, конечно. Слишком большая, сползает с плеча, открывая ключицу, которую так хочется… Так и хочется Пальцы сами находят край ткани, оттягивают, оголяют плечо. Кожа здесь тонкая, почти прозрачная, и укус, самый лёгкий, самый бережный — оставляет розоватый след. 2x2 вздрагивает, но не отстраняется. Только прячет лицо в изгиб шеи, дыхание щекочет, и руки робкие, неуверенные, ложатся на плечи. "Джон…" Имя тонет в тишине, произнесённое так, будто он пробует его на вкус. Боже. Сердце пропускает удар. И ещё один. И собирается где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, оставляя только желание касаться. Ладонь скользит по мокрой пряди, убирает её с щеки, заправляет за ухо. Щека тёплая. И ухо тоже — кончик розовеет, когда пальцы задерживаются чуть дольше. 2x2 прикрывает глаза, ресницы дрожат, и это зрелище — самое прекрасное из всего, что доводилось видеть. "Можно?" Голос хриплый, низкий, сам себя не узнаю. 2x2 кивает. Кивает, не открывая глаз. И это доверие — безоговорочное, полное, бесконечное, ударяет под дых сильнее любого удара. Поцелуй в висок. Губы задерживаются там, чувствуя биение пульса под тонкой кожей. Поцелуй в закрытое веко. Ресницы щекочут, 2x2 тихо выдыхает, и от этого звука внутри разливается горячая волна. Поцелуй в скулу. В уголок губ. В ямочку над верхней губой. Он не выдерживает. Губы встречаются — сначала осторожно, пробуя, спрашивая разрешения. 2x2 отвечает неумело, но отчаянно, тянется ближе, пальцы впиваются в плечи. Это похоже на то, как пробуют первое в жизни мороженое — жадно, торопливо, боясь, что растает, что не хватит. "Тише, тише…" — шепот в губы. — "Я никуда не денусь" Улыбка касается губ. "Обещаешь?" "Обещаю" Поцелуй становится глубже. Рука в волосах, на затылке, придерживает, не даёт отстраниться. Другая на талии, под футболкой, на голой коже. Здесь тепло. И мягко, хочется прижиматься вечно. 2x2 выдыхает в поцелуй что-то сбивчивое, смущённое, но не протест. Только придвигается ближе, забираясь сверху, запутываясь ногами в одеяле, окончательно теряя ориентацию в пространстве. "Джон…" — снова имя. И улыбка между поцелуями. — "Щекотно…" Правда. Щетина. Забыл побриться. Колется, наверное, но 2x2 не жалуется — только смеётся тихо, уворачиваясь, но возвращаясь снова. Губы смещаются ниже. Под челюсть. На шею, поцелуй долгий, влажный, чуть выше ключицы. 2x2 замирает. Дышит часто, прерывисто. Пальцы вцепляются в волосы на затылке. Ещё один поцелуй, ниже. Край футболки отодвигается медленно, чтобы не напугать, не спугнуть это хрупкое доверие. Кожа на груди светлая, мягкая, с едва заметным пушком, поблёскивающим в полумраке. Здесь нет страха. Только чистота. Только нежность. Только он. Губы касаются грудины, чуть выше сердца. 2x2 вздрагивает всем телом. Выгибается не отстраняясь, наоборот, подаваясь ближе. Тихий, сдавленный звук — то ли всхлип, то ли вздох. Пальцы в волосах сжимаются. Следующий поцелуй левее, туда, где рёбра расходятся, образуя впадинку, в которую так удобно уткнуться носом. И ещё один ниже. И ещё. Кожа под губами розовеет. След нежный, едва заметный, исчезнет к утру. "Джон…" — голос дрожит, срывается на смех. — "Ты оставишь меня всего в… в этих…" "Засосах", "…в засосах" "Да" Улыбка широкая, довольная, совершенно несерьёзная. И тут же — новый поцелуй, чуть требовательнее, оставляющий более отчётливый след. "Чтобы все знали" 2x2 фыркает, пытается прикрыть грудь руками, но получается вяло, неубедительно. Слишком разомлел, слишком растаял, слишком пропитался теплом. "Кто все?" "Все" Пауза. "И Теламон" 2x2 замирает на секунду. А потом начинает смеяться — тихо, заливисто, утыкаясь лицом в плечо, чтобы заглушить звук. Плечи трясутся, пальцы скользят по спине, и это самый прекрасный звук в мире. "Ты невозможный", — выдыхает между приступами смеха. "Знаю" Руки обнимают крепче, притягивают ближе, укутывают в одеяло и в себя. Ноги переплетаются. Губы касаются макушки — волосы уже почти высохли. Футболка мешает. Мысль приходит неожиданно, горячо, и пальцы уже сами тянутся к ней, задирают край, оголяя живот. 2x2 вздрагивает — не от холода, от неожиданности. Смотрит снизу вверх, ресницы хлопают, на губах застыла полуулыбка. "Д-джон…" "Мешает", — голос ниже обычного, хриплый, чужой. — "Просто… мешает" Разрешения я не спрашиваю. Потому что знаю: разрешение уже есть. Оно в том, как 2x2 тянется навстречу, приподнимая спину, помогая стянуть ткань через голову. Волосы снова рассыпаются. Боже. Сердце пропускает удар. И ещё один. Потом просто перестаёт биться по правилам. 2x2 прикрывает грудь руками — привычный жест, рефлекторный, въевшийся в кожу. Но пальцы не сжимаются. Ладони просто лежат, не защищая, а придерживая что-то невидимое. Стыдливость, оставшуюся с прошлого. Привычку прятаться. "Можно посмотреть?" Голос тихий, почтительный. Как будто речь не о том, что я уже видел сотню раз, а о священной реликвии, которую позволяют лицезреть лишь избранным. 2x2 медлит. Кусает губу. Потом убирает руки. Кожа фарфоровая, тонкая, почти светящаяся в полумраке спальни. Грудь узкая, мальчишеская, без намёка на рельеф. Только тепло. Только линии рёбер, виднеющиеся под гладкой поверхностью. Красиво. Нереально. Пальцы касаются грудины подушечками, едва-едва, очерчивая линию, разделяющую тело на две половины. 2x2 выдыхает тихо, прерывисто. "Ты… ты дрожишь" "Это ты дрожишь" Правда. Руки дрожат. Обе. Та, что касается, и та, что сжимает простыню до побелевших костяшек. Большой палец проводит по соску случайно, но 2x2 дёргается всем телом, прогибается в спине, и звук тихий, сдавленный, удивлённо-испуганный, срывается с губ. "Ой…" "Больно?" "Н-нет… просто…" Слова заканчиваются. Глаза закрываются. Ресницы дрожат, как крылья бабочки, застрявшей в паутине. Ещё одно касание. 2x2 кусает губу, пытается сдержать дыхание, и это так отчаянно, так беспомощно, что внутри всё переворачивается. Хочется съесть его целиком. Хочется спрятать. Хочется, чтобы этот момент никогда не кончался. "Не надо… не надо сдерживаться", — шепот в ключицу. — "Я хочу слышать тебя" "Я… я стесняюсь…" "Знаю. Поэтому и хочу" Поцелуй в ямочку между ключицами. Влажный, тёплый, долгий. Губы задерживаются, втягивают кожу, оставляя след — розовый, горячий, живой. 2x2 всхлипывает. Не от боли. От того, что слишком много. Слишком хорошо. Слишком непривычно — быть желанным. "Моё тело… Оно же… не очень…" "Лучшее" "Нет, у меня тут… и тут…" — пальцы тычут в бок, в ребра, в место, где когда-то была ссадина. — "И вообще я слишком…" "Ты — совершенный" "Перестань…" "Не перестану" Губы — на соске. Легко, невесомо. 2x2 замирает, перестаёт дышать, превращается в статую из слоновой кости. Язык двигается осторожно, пробуя на вкус. Кожа здесь нежная, отзывается мурашками, бегущими волнами по всему телу. "Д-джон… "М?" "Это… это странно…" "Приятно?" Пауза. Тишина. Только дыхание — чужое, сбившееся, и своё, такое же неровное. "…ага" Улыбка касается влажной кожи. Поцелуй ниже, на ребра. Ещё ниже — на живот. Здесь кожа ещё чувствительнее, и каждое прикосновение губ отзывается дрожью, прошивающей всё тело. 2x2 извивается, пытаясь то ли приблизиться, то ли отстраниться. Пальцы вцепляются в волосы, сжимают, тянут не больно, скорее просяще. "Джон… Джон, я… не могу…" "Можешь. Ты всё можешь" Ладонь ложится на живот широко, закрывая всю его ладонь. Пальцы скользят выше. К груди. К сердцу. Очерчивают контуры, запоминают наощупь то, что уже выучено наизусть. "У тебя родинка здесь" "Где?" "Вот здесь. Под левым соском. Маленькая. Как точка в конце предложения" "Я… я не знал" "Я знаю" Губы касаются родинки. "И здесь" "Где ещё?" "Сзади. На лопатке. Похожа на запятую" "Ты… ты всё запомнил?" "Всё" Тишина. Только дыхание — сбившееся, горячее. И слёзы — тихие, беззвучные, скатывающиеся по щеке. "Почему ты плачешь?" "Потому что… потому что меня никогда… никто…" Не заканчивает. Не нужно. Губы собирают слёзы — солёные, горячие, настоящие. Веки, ресницы, уголки глаз. Каждую дорожку, каждый след. "Теперь есть я" "... ага" "И больше никогда не будет по-другому" "Обещаешь?" "Обещаю" Рука скользит ниже — по животу, по бедру, по внешней стороне ноги. Кожа здесь бархатистая, тёплая, отзывается на каждое касание россыпью мурашек. 2x2 вздрагивает, но не отстраняется. Только сжимает пальцы на плече, притягивая ближе. Пальцы ныряют под резинку домашних штанов — медленно, осторожно, давая время передумать, остановить, сказать "нет" 2x2 не говорит. Только дышит часто, прерывисто, вцепляясь в плечи так, будто боится утонуть. Рука на затылке притягивает ближе, переплетает пальцы в волосах, заставляя запрокинуть голову. Поцелуй глубокий, медленный, смакующий. Без спешки. Без страха. Без сожалений. Ноги переплетаются. Тела находят друг друга в темноте, на ощупь, слепо, но безошибочно. Ладонь на пояснице прижимает ближе, заполняя последние миллиметры пустоты. "Ты чувствуешь?" "Что?" "Сердце. Оно теперь бьётся в два раза быстрее" "Потому что рядом с тобой..." Пальцы скользят по позвоночнику, снизу вверх, считая позвонки. 2x2 выгибается, как кошка, подставляясь под ласку. На губах улыбка, счастливая, совершенно беззащитная. "Щекотно…" "Врёшь. Тебе нравится" "…немножко" Смех тихий, тёплый, уютный. Комната наполняется им, как банка мёдом. "А здесь?" "М-м… ага" "А здесь?" "Д-да…" "А здесь?" "Джо-о-он…" "Что?" "Перестань издеваться" "Не перестану. Ты слишком вкусно реагируешь" Пальц чертят узоры на груди — круги, спирали, бесконечности. Я дышу ровно, но внутри уже совсем не так. 2x2 возится, устраивается удобнее, и вдруг замирает. "Джон…" — голос тихий, растерянный. — "У тебя там… что-то..." Пауза. "Твёрдое" Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом просто перестаёт биться по правилам. "Это…" — голос садится, приходится откашляться. — "Это нормально. Когда рядом с тем, кто нравится" "Нормально?" "Ага" Молчание. Долгое, тягучее, как мёд. А потом пальцы — холодные, робкие, неуверенные — касаются бедра. Просто касаются. Спрашивают разрешения. "Можно… посмотреть?" Воздух в комнате заканчивается. Весь. Сразу. "Можно" Слово выходит хриплым, чужим, неузнаваемым. 2x2 садится медленно, осторожно, будто боится спугнуть. Волосы падают на лицо белым шёлком, прячут смущённый румянец. Пальцы тянутся к резинке домашних штанов, замирают, отступают, снова тянутся. "Я… не знаю как…" "Просто потяни вниз" Кивает. Серьёзно, сосредоточенно, будто решает сложнейшую задачу. Кончик языка выглядывает из уголка губ — привычка, от которой внутри всё переворачивается. Ткань скользит вниз медленно. Каждый миллиметр открытой кожи отзывается разрядом тока, бегущим по позвоночнику. 2x2 замирает. Смотрит. "Оно…" — голос — шёпот, благоговейный, испуганный. — "Оно такое…" "Какое?" "Большое" Краснеет. До кончиков ушей, до шеи, до ключиц, выглядывающих из-за ворота футболки. Пальцы, всё ещё холодные, всё ещё дрожащие, касаются горячей плоти. Подушечками, едва-едва, будто пробуют незнакомый материал. Воздух застревает в горле. Приходится напомнить себе, что дышать полезно. "Холодные", — выдыхаю. "А?" — 2x2 отдёргивает руку, испуганно. — "Прости, я…" "Не убирай" Возвращает. Осторожно, бережно. Кладёт ладонь на горячую кожу, замирает, привыкая к пульсации под пальцами. "Оно горячее", — шепчет удивлённо. — "Очень" "Потому что рядом с тобой" "... правда?" "Правда" 2x2 водит пальцами неумело, хаотично, просто изучая. По длине, по головке, по венам, вздувшимся под натянутой кожей. Каждое касание как разряд. Каждое движение — электричество, бегущее по нервам. "Тебе… приятно?" "Очень" Он улыбается робко, счастливо, и продолжает. Рука хрупкая, холодная, неуклюжая, пытается обхватить. Не получается. Перестраивает пальцы, пробует иначе. Всё равно не хватает. "Он не помещается", — обиженно. "Ничего страшного" "Но я хочу… я хочу, чтобы тебе было хорошо" "Мне уже хорошо. Очень" 2x2 смотрит долго, внимательно, изучая каждую реакцию, каждую дрожь, каждый сбившийся вдох. И вдруг набирается смелости. "Можно я…" — пальцы цепляются за резинку. — "Можно стяну совсем?" Воздух. Нет воздуха. Только сердце, колотящееся где-то в горле. "Да" Ткань сползает. Медленно, сантиметр за сантиметром, открывая то, что обычно скрыто. "Вау…" И это "вау" — самое лучшее, самое честное признание, которое когда-либо получал. Пальцы снова касаются горячего органа. Увереннее, смелее. Гладят, пробуют на ощупь, запоминают. Холод контрастирует с жаром, и от этого контраста по позвоночнику бегут мурашки. "Здесь?" — касается головки. — "Здесь чувствительнее?" "Ага" "А здесь?" "Тоже" "А…" Не договаривает. Просто продолжает исследовать. Водит пальцами по всей длине, обхватывает, насколько хватает ладони, сжимает осторожно, пробуя силу. Удовольствие растекается от паха в живот, тёплой волной, из живота в грудь, разливаясь жаром под рёбрами, из груди в голову, туманя мысли, оставляя только ощущения. "У тебя лицо…" — 2x2 смотрит заворожённо. — "Ты словно… таешь" "Потому что ты так делаешь" "Я?" "Твои руки. Твои прикосновения. Ты" Он краснеет. Снова, ещё сильнее, но не отводит взгляда. Пальцы двигаются быстрее. Неловко, неумело, сбиваясь с ритма. Иногда соскальзывают. Иногда давят не там. Иногда замирают, будто спрашивая "так можно?" Всё можно. Всё, что угодно. Только не останавливайся. Бёдра сами подаются вперёд. Контроль — тонкая нить, вот-вот оборвётся. Приходится вцепиться в простыню, сжать зубы, напомнить себе дышать. Дышать. Не спугнуть этот момент. "Тебе очень хорошо, да?" — голос тихий, восхищённый. "Очень" "Я чувствую. Ты... дрожишь" "Ага" "И сердце… оно так быстро бьётся" "Для тебя" 2x2 улыбается широко, искренне, счастливо, и наклоняется ближе, чтобы поцеловать. Губы встречаются неловко, под углом, но это, кажется, лучший поцелуй в жизни. Пальцы продолжают двигаться неумело, рвано, бесценно. "Я люблю тебя", — шепчет в поцелуй. — "Знаешь?" "Знаю" "И ты меня?" "Люблю" "Очень?" "Бесконечно" Сжимает крепче и снова целует меня, снова гладит. В комнате темнота, тепло, тишина. Только дыхание — сбившееся, общее на двоих. Только сердцебиение — два барабана, бьющих в унисон. "Джонни..." "М?" "Ты не представляешь, какой ты красивый. Сейчас. Когда вот так…" "Ты красивее" "Неправда" "Правда. Ты — самое прекрасное, что я видел в жизни" 2x2 замолкает. Краснеет. Опускает взгляд на свои пальцы, обхватывающие горячую плоть. "Я…" — начинает. — "Я хочу научиться делать это правильно. Чтобы тебе было ещё лучше" "Ты уже делаешь правильно" "Нет, я неуклюжий…" "Ты идеальный. И каждое твоё прикосновение — идеальное" "Ты просто… ты просто добрый" "Нет. Я просто честный" Улыбка. Та самая, ради которой можно терпеть всё. "Я буду учиться", — обещает серьёзно. — "Обещаю. Я стану… хорошим. Для тебя" "Ты уже. Ты всегда был" "Но я хочу быть лучше" "Ты — лучшее, что со мной случалось" 2x2 не отвечает. Только прижимается щекой к груди, слушая сердцебиение. Пальцы всё ещё двигаются медленно, лениво. "Ты устал?" "Немного" "Спать хочешь?" "Нет. Не хочу, чтобы это кончалось" "Не кончится" "Обещаешь?" "Обещаю" "Тогда ещё немного", — шепчет в кожу. — "Можно?" "Всё, что хочешь" "Тогда… лежи тихо. Я сам" Я послушно замираю, отдаю контроль, позволяю этим холодным, неумелым, бесценным пальцам делать всё, что они захотят. 2x2 сосредоточен. Язычок снова выглядывает. Движения становятся увереннее — всё ещё неловкие, всё ещё сбивчивые, но уже осознанные. "Здесь?" — касается головки. "Ага" "А так?" — сжимает чуть крепче. "М-м…" "Понял", — кивает сам себе. — "Запомнил" Сердце пропускает удар. Этот момент — когда он запоминает, когда учится, когда старается. Для меня. Только для меня. "Ты не представляешь", — голос срывается, приходится продышаться. — "Как это… много для меня значит" "Что?" "Что ты… стараешься. Для меня" 2x2 поднимает взгляд. Глаза блестят. "Ты же для меня всё время стараешься. Всё время. Учишь меня, оберегаешь, терпишь мою глупость…" "Ты не глупый" "Глупый. Но ты всё равно… ты никогда не злишься. Никогда не говоришь, что я обуза" "Ты не обуза" "А кто?" Пауза. Слова встают в горле комом. "Ты — моё солнце. И это единственное, что имеет значение" 2x2 улыбается мокро, счастливо, сквозь подступающие слёзы. "Твой", — повторяет. — "Да" И целует. В уголок губ, в скулу, в подбородок, колющийся щетиной. "И ты — мой" "Твой" "Тогда…" — пальцы сжимаются. — "Тогда ты никуда не уйдёшь. Никогда" "Никогда" Пальцы двигаются ритмичнее, смелее, всё ещё неумело, но с каждым движением лучше. Дыхание сбивается. Приходится кусать губу, чтобы не… "Тебе уже совсем хорошо?" — 2x2 замечает всё. — "Прямо совсем-совсем?" "Ага" "И ты можешь… ну… кончить?" "Могу. Но не буду" "Почему?" "Потому что хочу, чтобы это длилось дольше" "А-а…" — понимающе тянет. — "А я правильно делаю?" "Идеально" "Не шути" "Не шучу" "Но у тебя лицо такое… как будто ты очень стараешься не…" "Стараюсь. Потому что ты слишком хорошо это делаешь" Краснеет довольно, и продолжает с удвоенным усердием. "Я хочу научиться делать это настолько хорошо, чтобы ты забывал дышать" "Ты уже близко" "Правда?" "Правда" "Тогда…" — пауза. — "Тогда я буду стараться ещё больше" И старается. Пальцы больше не сбиваются. Нащупали ритм — рваный, неуверенный, но ритм. Движения короткие, пробующие, будто 2x2 учится говорить на новом языке, языке прикосновений, и каждое слово выверяет, прежде чем произнести. "Так?" — шепчет, заглядывая в лицо. "Ага" "Понял..." Кивает сам себе. Серьёзно, сосредоточенно, как на экзамене. Кончик языка снова выглядывает, прячется, выглядывает. Волосы падают на лицо, он отбрасывает их резким движением, но они тут же возвращаются, липнут к щекам, к губам. "Мешают", — бормочет расстроенно. Рука тянется сама. Пальцы собирают белые пряди у затылка, сжимают в хвост, удерживают. 2x2 замирает. Смотрит снизу вверх — глаза большие, влажные, ресницы дрожат. "Так не падают", — голос тихий, благодарный. "Не падают" Он улыбается робко, счастливо, и продолжает. Каждое движение как подарок. Неуклюжий, но бесценный. Ладонь обхватывает, скользит вверх, вниз, сбивается с ритма, находит снова. Пальцы путаются, соскальзывают, возвращаются. И это самое приятное, что было в моей жизни. Не техника. Не умение. А это старание, эта сосредоточенная морщинка между бровей, эти прикушенные губы, этот взгляд — то на свои пальцы, то на моё лицо, проверяющий реакцию, ищущий одобрение. Умиление разливается в груди тёплым мёдом. Хочется затискать, зацеловать. "Ты такой…" — выдыхаю вместо этого. "Какой?" — не отвлекаясь от процесса. "Красивый" Краснеет до корней волос. Пальцы сжимаются крепче — случайно, рефлекторно. Приходится закусить губу, чтобы не… "Ты просто…" — бормочет смущённо. — "Ты просто меня любишь, поэтому тебе всё во мне кажется красивым" "Нет. Ты правда красивый. И когда стараешься — особенно" Он молчит, переваривает. Потом опускает взгляд на свои пальцы, обхватывающие горячую плоть. "Я просто хочу… чтобы тебе было хорошо" "Мне уже. Очень" "Но я могу лучше" "Ты уже лучше всех" Он сотает головой упрямо, несогласно. И вдруг останавливается. Долго смотрит на то, что держит в руках, на пульсацию под натянутой кожей, на капельку смазки, выступившую на головке. "Джонни..." "М?" "А можно…" — голос робкий, просящий. — "Можно попробовать… ртом?" Воздух кончается. Весь, сразу, во всей комнате. "Ты… что?" "Попробовать", — повторяет упрямо. — "Я хочу" "1x4, не нужно…" "Нужно" "Ты не обязан…" "Я знаю... Но я хочу" Глаза честные, открытые, в них ни тени принуждения. Только желание. Только нежность. "Ты уверен?" "Ага" Пауза. "Я… я не умею. Но научусь. Для тебя" Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом просто перестаёт биться по правилам. "Ты не должен учиться всему сразу" "Но я хочу. Пожалуйста" Это "пожалуйста" добивает окончательно. "Хорошо" Улыбка. Та самая. Ради которой можно всё. 2x2 наклоняется. Медленно, осторожно, будто подкрадывается к чему-то очень хрупкому и очень важному. Волосы снова падают, моя рука ловит их у затылка, собирает, удерживает. "Так нормально?" "Ага", — шепчет в ответ. — "Спасибо" И опускается ниже. Дыхание — тёплое, прерывистое, касается кожи. 2x2 замирает, рассматривая вблизи то, что до этого трогал только пальцами. Головку. Уздечку. Пульсацию, видимую невооружённым глазом. Улыбается. И осторожно, едва касаясь, проводит языком по головке. Тело выгибается само, 2x2 замирает, наблюдая за реакцией. "Хорошо?" "Да" "Могу ещё?" "Да" Язык снова касается. Увереннее, смелее, пробует на вкус. Облизывает головку по кругу, задерживается на уздечке, исследует. Он мычит довольно, сосредоточенно. Рот занят — слов нет, только звуки. Пальцы в волосах сжимаются — не больно, я никогда не позволил бы себе, скорее просяще. 2x2 понимает. Опускается ниже, пытается взять глубже. Получается не очень. Зубы задевают случайно, рефлекторно. 2x2 дёргается, отстраняется, смотрит испуганно. "Прости, я…" "Всё хорошо" "Больно?" "Нет. Просто неожиданно" "Я не хотел…" "Знаю. Всё в порядке" Успокаивается. Кивает. И снова пробует. Осторожнее. Медленнее. Язык работает активнее, компенсируя неумелость рта. Облизывает, втягивает, гладит. Мычит тихо, старательно. Слюна течёт по подбородку. Глаза влажные, сосредоточенные, то опускаются на свою работу, то поднимаются, проверяя реакцию. Красивый. Невозможно. Сейчас особенно. Свободная рука тянется к его лицу. Пальцы гладят щёку, большой палец проводит по скуле, стирает капельку слюны, задерживается на уголке губ. 2x2 мычит довольно, согласно. Щурится, как кот на солнце. И продолжает. Головка исчезает во рту. Снова. Ещё. Пытается взять глубже — давится, откашливается, но не отстраняется. 'Тише, тише…" — пальцы гладят затылок. — "Не торопись" Выныривает. Смотрит снизу вверх — губы влажные, припухшие, глаза блестят. "Я стараюсь" "Вижу" "Получается?" "Очень" Улыбается. И снова опускается. Ритм рваный, неумелый, но такой старательный. Язык работает без устали — обводит, дразнит, ласкает. Рот пытается втянуть глубже, сильнее, больше. Зубы снова задевают член, 2x2 замирает, виновато мычит. Пальцы в волосах гладят успокаивающе. "Всё хорошо. Пробуй ещё" Пробует. Медленнее. Аккуратнее. Учится на ощупь, на звук, на дрожь тела под своими губами. Слюна течёт по пальцам, сжимающим член, по подбородку. 2x2 не замечает — слишком сосредоточен, слишком старателен, слишком прекрасен в своём усердии. "Ты…" — голос срывается, приходится продышаться. — "Ты не представляешь, какой ты…" Он мычит вопросительно, не отрываясь. "Идеальный" Он краснеет. До ушей, до шеи, до ключиц, и продолжает с удвоенным старанием. Головка снова во рту. Язык обводит медленно, смакующе. Губы сжимаются неумело, но так отчаянно старательно. Его язык. Его губы. Его старание. Всё — для меня. Он ускоряется, пытается поймать ритм, подстроиться под участившееся дыхание, под дрожь, бегущую по телу. "Я…" — выдыхаю. — "Если так продолжишь, я…" Он мычит довольно, согласно, и не останавливается. "Ты хочешь…?" Кивает. Не отрываясь. "Но я же…" Он мычит нетерпеливо, требовательно. "Хорошо. Но если устанешь — остановись" Кивает. И продолжает. Язык движется быстрее. Губы плотнее обхватывают. Дыхание — сбившееся, горячее — касается кожи между движениями. Всё тело — одно оголённое нервное окончание. Каждое касание — разряд. Каждое движение — электричество, бегущее по позвоночнику. 2x2 мычит ритмично, в такт своим движениям. Глаза закрыты, он сосредоточен, растворился в процессе, отдался ему целиком. Красивый. Невозможный. Мой. Давится. Резко, неожиданно — поперхнулся слюной, слишком глубоко взятой плотью. Отстраняется, кашляет мокро, надсадно, но пальцы на члене не разжимает. Только смотрит снизу вверх виновато, глаза на мокром месте. "Прости…" "Всё хорошо. Тише, тише" Ладонь гладит затылок медленно, успокаивающе. 2x2 прикрывает глаза, выдыхает дрожаще. И снова опускается. Осторожнее. Медленнее. Пробует насколько глубоко можно, где начинается рвотный рефлекс, как обойти зубы, чтобы не задеть. Давится снова. "1x4…" "М-м-м!" — мычит упрямо. Мотает головой, насколько позволяет хватка в волосах. Не отстраняй. Не забирай. Я справлюсь. "Ты не обязан…" "М-м!" Взмах ресниц. Упрямый, почти сердитый. Губы плотнее обхватывают член, язык работает активнее. Я выдыхаю и сдаюсь. "Хорошо. Но если совсем плохо — остановись" Кивает. И снова берёт глубже. Давится. Откашливается. Снова берёт. Каждый раз — чуть глубже. Чуть дольше. Чуть увереннее. Слёзы текут по щекам от напряжения, от рефлекса, от упрямства. Размазывает их по лицу, мешая с слюной, и продолжает. Пальцы в волосах дрожат. От удовольствия, и от того, как сильно хочется его остановить. Забрать. Сказать, что не нужно, что достаточно, что он уже сделал больше, чем можно просить. Но 2x2 не позволит. Это написано в каждой линии его напряжённого тела. В каждом упрямом движении языка. В каждом сдавленном вдохе между попытками. "Ты такой…" — голос садится, срывается. — "Такой упрямый" Он мычит согласно, гордо. "И красивый" Краснеет. Даже сквозь слёзы и слюну видно. И продолжает. Рот находит ритм. Рваный, неровный, с остановками на кашель и всхлипы. Головка скользит по языку, по нёбу, между губ снова, снова, снова. "Медленнее", — говорю хрипло. — "Не торопись" Он послушно замедляется, смотрит снизу вверх — глаза влажные, ресницы слиплись. "Да. Вот так. Идеально" Улыбается. Сквозь слюну, сквозь слёзы, сквозь сбитое дыхание. И продолжает медленно, глубоко, старательно. Давится реже. Заглатывает увереннее. Учится дышать носом, не отрываясь, не останавливаясь, не сдаваясь. Рука тянется к его лицу. Пальцы гладят щёку, очерчивают скулу, задерживаются на влажном уголке губ. "Ты не представляешь…" Он вопросительно мычит. "Какой ты. Сейчас. Какой ты вообще" Смущается. Опускает взгляд. И берёт глубже. "Я серьёзно. Ты — самое прекрасное, что…" Давится. Резко, неожиданно. Отстраняется, кашляет, хватает ртом воздух. "Тише-тише. Всё хорошо. Я здесь" "Я…" — голос хриплый, сорванный. — "Я хочу, чтобы тебе было… чтобы ты…" "Мне уже. Больше, чем ты можешь представить" "1x4" Замирает. "Посмотри на меня" Он поднимает взгляд. Глаза красные, влажные, упрямые до дрожи. "Ты уже сделал мне приятно. Очень. Больше, чем кто-либо когда-либо. Тебе не нужно…" "Нужно" "Почему?" Пауза. Длинная, тягучая. Пальцы теребят край простыни. "Потому что ты всё время делаешь мне приятно. А я… я только учусь. И я хочу… я хочу, чтобы ты знал, что я тоже могу. Для тебя" Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом просто перестаёт биться по правилам. "Ты уже" "Ещё нет. Но буду" И снова опускается. Медленно. Осторожно. Глубоко. Давится, но не отстраняется. Замирает на секунду, пережидая спазм, и продолжает. Пальцы в волосах сжимаются не больно, благодарно. Гладят затылок, массируют шею, помогают расслабиться, проглотить, принять. "Ты справишься... Ты всё можешь" Он мычит доверчиво, благодарно, и берёт ещё глубже. Слёзы текут — перестал вытирать, перестал замечать. Слюна заливает подбородок. Дыхание рваное, через нос. Приспособился. Ритм всё ещё рваный, дыхание всё ещё сбитое, слёзы всё ещё текут. Но уже не захлёбывается. Научился нормально дышать носом, научился не давиться на каждом вдохе, научился чувствовать, когда можно глубже, а когда лучше замедлиться. Язык движется иначе. Не хаотично — осознанно. Обводит головку по кругу, задерживается на уздечке, скользит по вене, вздувшейся под натянутой кожей. Мычит тихо, ритмично, в такт своим движениям. Глаза закрыты — сосредоточен, растворился в процессе, отдался ему целиком. Ресницы дрожат, слиплись от слёз. Прекрасный. Пальцы в волосах гладят затылок, шею, край уха, розовеющий от каждого прикосновения. 2x2 выгибается рефлекторно, довольно, и берёт глубже. "М-м-м…" Мычит. Приглушённо, вибрацией отдаётся в головку, в ствол, в самый низ живота. Тело выгибается само. 2x2 мычит — довольно, довольно, довольно. Щурится, как кот на солнце. И продолжает, удовольствие растекается Его язык. Его губы. Его старание. Всё — для меня. "Ты…" — голос срывается, приходится продышаться. — "Ты делаешь это так…" Он мычит — вопросительно, не отрываясь. "Хорошо. Очень хорошо" Он краснеет, отстраняется. "Не торопись", — пальцы гладят затылок. — "У нас полно времени" Он замедляется послушно, доверчиво. Смотрит снизу вверх, в глаза вопрос. Так? "Да. Вот так. Идеально" Язык обводит головку круг за кругом, не пропуская ни миллиметра. Губы сжимаются плотнее — учится дозировать давление, понимает, где нужно сильнее, где слабее, где просто касаться. Каждое касание языка — разряд. Каждое движение губ — электричество, бегущее по позвоночнику. Каждый вдох между — вечность. Пальцы в волосах сжимаются, 2x2 понимает, углубляет ритм, ускоряет ровно настолько, чтобы дыхание сбилось, чтобы сердце заколотилось быстрее, чтобы мир сузился до его губ. "Я…" — выдыхаю. — "Я скоро…" Он не останавливается. Наоборот — ускоряется, старательнее, глубже, отчаяннее. "1x4, я серьёзно…" Он мычит нетерпеливо, требовательно. Не забирай. Не отнимай. Дай сделать. Даю. Потому что не могу отказать. Потому что это его старание. Его упрямство. Его любовь, переведённая на язык прикосновений, ещё неумелый, но уже бесценный. "Хорошо...Хорошо. Только… только не останавливайся" Не останавливается. Наоборот — берёт глубже. Язык работает активнее, губы плотнее обхватывают, ритм ускоряется рвано, отчаянно, как будто от этого зависит его жизнь. Удовольствие нарастает. Волна за волной, удар за ударом, каждый толчок языка — ближе, ближе, ближе к краю. Дышу. Пытаюсь дышать. Сбиваюсь. Снова дышу. "1x4, я… я скоро…" Он не останавливается. Наоборот — берёт глубже, быстрее, отчаяннее. "Правда, я… Я не могу… так долго… ты слишком…" Он мычит. Вибрация отдаётся в головку, в ствол, в самый низ живота. Пальцы в волосах сжимаются до боли. "Пожалуйста… если ты не хочешь, чтобы я…" Контроль лопается, как натянутая струна. "Господи, 1x4, я…" Поздно. Волна накрывает резко, горячо, неудержимо. Тело выгибается дугой, пальцы вцепляются в простыню, в его волосы, в него. Дыхание обрывается. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом просто перестаёт биться по правилам. 2x2 замирает. Чувствует пульсацию на губах, на языке, и не успевает отстраниться. "Я… Прости, я не…" Не договорил. 2x2 смотрит так... Мило. Глаза огромные, влажные, растерянные. Слюна смешалась со слезами, со спермой, стекает по подбородку, капает на грудь. "Я не хотел… на лицо… я не…" Молчит. Просто смотрит. Потом медленно, очень медленно, проводит языком по губе. Пробует на вкус. Морщит нос. "Солёное", — шепчет. И улыбается. — "Но… приятное" Сердце проваливается куда-то в живот. "Ты не… злишься?" Мотает головой. Волосы разлетаются, липнут к влажным щекам. "Нет. Я хотел… чтобы тебе было хорошо... Такое же бывает когда хорошо?" "Да. Но…" "И я сделал это? Я смог?" Гордость. В голосе, в глазах, в улыбке. Несмотря на сперму на лице, на слёзы, на сбитое дыхание. Гордость. "Ты смог", — выдыхаю. — "Ты справился" Улыбается шире. И тянется поцеловать. "Подожди, у тебя же…" "Не важно" Губы встречаются. Солёные, горькие, сладкие. Самые лучшие в мире. "Я люблю тебя", — шепчет в поцелуй. "Я тебя тоже. Очень" "Обещаешь?" "Обещаю" ....... Вдох как удар под дых. Тело дёргается, выгибается, подушка слетает на пол. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, вцепившихся в простыню. Темнота. Тишина. Один. Комната. Моя спальня. Знакомый силуэт шкафа, полоска света от уличного фонаря на обоях, часы на тумбочке. 2:03. Два часа ночи. Сон. Это... Это был сон? Рука тянется к груди — мокро. Пот. Я сажусь на кровати. Голова кружится, в висках стучит, дыхание всё ещё сбитое, рваное, как после спринта. 2x2. Боже. Его лицо. Его глаза. Его губы... Закрываю лицо руками. Кожа горячая. Щёки горят. Мне двадцать один год. Я взрослый мужчина. Я не должен… Стыд накатывает волной — горячей, липкой, унизительной. А следом — тоска. Его нет. Здесь только я. И стояк, упирающийся в ткань боксеров, болезненный, настойчивый, не желающий признавать, что это был всего лишь сон. Блять. Опускаюсь обратно на подушку. Смотрю в потолок. Считаю до десяти. Раз. Два. Три. Сердце замедляется. Дыхание выравнивается. Член не думает сдаваться. Четыре. Пять. Шесть. Мысли о нём. О его пальцах, холодных и робких. О его языке, неумелом и старательном. О его взгляде — снизу вверх, влажном, преданном. Семь. Восемь. Девять. Телефон. Тянусь к тумбочке. Пальцы дрожат с досады, с отчаяния, с глупой, безнадёжной надежды. Экран вспыхивает. 2:11. Сообщений нет. Конечно нет. Он спит. Нормальные люди спят в два часа ночи. Нормальные люди не просыпаются в холодном поту после того, как им приснилось, как их любимый… Открываю чат. Аватарка — белый кролик с забавной шапочкой. Последнее сообщение — вчера вечером: "спааать (ᴗ_ᴗ) сладких снов!! завтра увидимся!! (づ｡◕‿‿◕｡)づ" Печатаю. Стираю. Печатаю снова. "Привет" Боже. Глупо. Два часа ночи, "привет". Отправить? Нет. Стираю. "Не спишь?" Тоже глупо. Конечно спит. Все спят. Стираю. "Извини, что поздно. Просто..." Что? Просто что? Приснилось, как ты брал мой член в рот, и это было лучшее, что случалось со мной за последние десять лет, прости что разбудил? Господи. Кладу телефон на грудь. Смотрю в потолок. Член пульсирует в такт сердцебиению настойчиво, требовательно, обиженно. Надо бы… Нет. Не надо. Я взрослый человек. Я справлюсь. Просто подожду, пока само пройдёт. Телефон вибрирует. Чуть не роняю. Вспышка в темноте. Аватарка белого кролика. Сообщение. "привет!! (◕‿◕✿)" Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом просто ускоряется до предела. "ты чего не спишь? уже очень поздно… (￣～￣;)" Смотрю на экран. Перечитываю три раза. Он не спит. Он ответил. В два часа ночи. Он… Пальцы сами набирают: "Не мог уснуть. А ты?" Ответ мгновенный. Будто ждал. "тоже не спится почему-то (´-﹏-`；) лежу и думаю…" "О чём?" "о разном… о сегодняшнем дне… о тебе („• ֊ •„)" Член снова напоминает о себе. Игнорирую. "Обо мне?" "ага. ты сегодня был такой уставший… я переживал (｡•́︿•̀｡)" "Всё хорошо. Правда." "точно? (•ㅅ•)" "Точно" Пауза. Три точки. Печатает. Стирает. Снова печатает. "можно я завтра приду пораньше? ну, если ты не против… просто хочется тебя увидеть (◕‿◕。)" Улыбка. Первая за последние… не помню сколько. "Конечно. Приходи" "урааа!! (づ｡◕‿‿◕｡)づ тогда договорились!" "Договорились" Пауза. Я смотрю на экран, он, наверное, тоже. "слушай…" "М?" "тебе снятся когда-нибудь… ну… странные сны? (・・;)" Член дёргается. Сердце, кажется, тоже. "Бывает. А что?" "да так… просто приснилось кое-что сегодня…" Пауза. Я замираю. Он не может знать. Не может. "и?" "я там очень напугался (ﾉﾉ｀Q) слишком стыдно…" Облегчение. И разочарование. Смешались в липкий комок под рёбрами. "Понимаю. Мне тоже иногда снятся… странные сны" "правда? (⊙▂⊙)" "Правда" "и ты тоже не рассказываешь?" "Не рассказываю" "почему?" Потому что в них ты. Потому что в них я делаю то, о чём боюсь даже думать наяву. . "Слишком личное" "ааа… понимаю (；′⌒`)" Пауза. "но если захочешь рассказать — я послушаю. обещаю не смеяться!! (๑•̀ㅁ•́๑)✧" Сжимаю телефон. Член ноет настойчиво, обиженно. Игнорирую. "Спасибо" "всегда пожалуйста (◕‿◕。)" "Тебе завтра рано вставать. Иди спать." "мне не спится (´-﹏-`；)" "Спать не хочешь?" "неа. а ты?" "Тоже нет" "тогда давай ещё поболтаем? если ты не устал конечно (◕‿◕。)" Не устал. Не усну. Не смогу. "Давай" Диалог течёт. Медленно, лениво, как мёд по краю банки. О чём — неважно. О погоде. О работе. О том, что он сегодня видел смешного кота на улице, и кот был полосатый, и он подумал, что мне бы понравилось. Я отвечаю. Смеюсь. Шучу. А рука уже под одеялом. Сама, без спроса, без разрешения. Пальцы касаются живота через ткань боксеров. Кожа горячая. . "а ещё я сегодня…" Читаю. Отвечаю. Смеюсь. Пальцы скользят ниже. Стыдно. Боже, как стыдно. Но рука не останавливается. "…и он такой сидит, смотрит на меня, а у него усы смешные, представляешь?" Представляю. Кот. Усы. Пальцы нащупывают головку через ткань — давление, от которого перехватывает дыхание. Приходится закусить губу, сделать вид, что пауза это обдумывание ответа. "Смешные? В каком смысле?" "ну, они в разные стороны торчат! как у кота из того мультика, помнишь?" Помню. Не помню. Неважно. Резинка сползает. Боксеры ниже бёдер. Член выскальзывает в прохладный воздух спальни, пульсирует, требует. Пальцы обхватывают плоть медленно, от корня до головки. Кожа горячая, натянутая, влажная от смазки, выступившей раньше, чем успел подумать. "Джон? ты тут (¯ ¯٥)?" "Здесь. Просто… задумался" "о коте? (◕‿◕。)" "О коте" Вру. Думаю о тебе. Движение. Медленное, смакующее. От головки вниз, к основанию. Пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы выдох сорвался с губ. Закрываю глаза. И вижу его. Настоящего. Три недели назад. Я зашел в его "комнату" без стука — дверь была приоткрыта, а он… Он переодевался. Спиной ко мне. Ткань замерла на затылке, открывая спину. Позвоночник — тонкая линия, уходящая вниз. Лопатки — острые, как крылья бабочки, готовой вспорхнуть. Кожа белая, почти прозрачная в свете тусклой лампы. И шрамы. Вдоль позвоночника — тонкие, белые, похожие на росчерки пера. На лопатках — россыпью, как звёзды, упавшие с неба и не сумевшие подняться. Под лопатками — длинные, неровные, те, что тянутся от рёбер к пояснице. Он обернулся. Увидел меня. И побледнел так, что даже губы стали белыми. Под его грудью — два шрама. Идеально симметричные, кожа вокруг них стянута, чуть светлее остальной кожи — шрамы, которые никогда не заживут до конца. Футболка упала на пол. Он прижал руки к груди — закрывая, пряча. "Ты… ты не должен был…" Голос был дрожащий, сдавленный. "Я не хотел… прости, я сейчас…" "Джон, пожалуйста, не смотри. Пожалуйста..." Я смотрел. Не мог отвести взгляд. Не потому, что шрамы были страшными. Не потому, что тело было "неправильным". А потому что он стоял передо мной — живой, настоящий, целый. Со всей своей болью, впечатанной в кожу. Со всей историей, которую никто не дал ему выбрать. "Ты…" — голос сел. — "Ты красивый" Он тогда замер. "Что?" "Ты очень красивый" "Не надо… не надо меня жалеть" "Я не жалею. Я восхищаюсь" Пауза. Долгая, тягучая, полная невысказанного. "Ты… правда так думаешь?" "Правда" Он тогда не поверил. Отвёл взгляд, наклонил голову, спрятал лицо за волосами. Но руки от груди убрал. На секунду. Всего на секунду. Я запомнил. Всё. Движение ускоряется. Пальцы скользят быстрее, смазка выступает обильнее, дышится через раз, через стиснутые зубы. "…а ещё он мурлыкал громко-громко, я даже записал, хочешь скину?" "Скинь" Голос ровный, спокойный. Ни намёка на то, что под одеялом… Боже. Его тело. Плоский живот — впалый, с едва намеченными мышцами, которые проступают только когда он напрягается. Кожа там тонкая, почти прозрачная, синеватые вены просвечивают сквозь белизну. Шрамы на рёбрах длинные, кривые, будто кто-то чертил карту, не заботясь о красоте линий. Он ненавидит их. Носит мантии посвободнее, лишь бы ткань не обтягивала. А я… Я люблю его шрамы. Каждый. Потому что это его история. Его боль. Пальцы сжимаются крепче. Движения — ритмичнее, быстрее, отчаяннее. "…а ещё знаешь, я сегодня вспоминал, как ты учил меня работать с таблицами, помнишь? я тогда всё перепутал, а ты…" Помню. Помню всё. Он — самое умное, самое чуткое, самое прекрасное создание, которое я когда-либо встречал. "И я тут ещё несколько приемов выучил..." "Получилось? "Ага! Я теперь быстро-быстро всё делаю. Хочешь, покажу?" "Хочу" Движения неудержимы. Член пульсирует в руке, головка набухла, влажная, скользкая. Дышу через рот шумно, сбито, но микрофон ловит только ровное "м-да?", "угу", "интересно". Телефон нагрелся у уха. Его голос — тихий, сонный, чуть хриплый от позднего часа. Он говорит про кот, про книжку, которую начал читать. А я… Я умираю. От желания. От стыда. От любви. Пальцы сжимают член у головки, там, где чувствительнее всего. Большой палец водит по уздечке кругами, спиралями, бесконечностями. Дыхание срывается. Приходится закашляться, чтобы заглушить стон. "Ты простудился?" — голос встревоженный, тёплый. "Нет. Всё хорошо. Продолжай" "О чём я… а, да! Книжка! Там такой сюжет неожиданный, представляешь, главный герой…" Не слышу. Слышу только пульс в висках, в шее, в члене, сжимающемся в кулаке. Его плечи. Узкие, хрупкие, с выступающими ключицами, в которые наверное так удобно утыкаться губами. Его талия. Тонкая, легко перехватываемая моими руками , с ямочками на пояснице — теми самыми, куда вероятно стекают капли воды после душа. Его бёдра. Острые, мальчишеские, с выступающими костями, которые так легко нащупать пальцами под тонкой тканью. Его шрамы, которые он ненавидит. Которые я целовал бы каждый день, если бы он позволил. "…и тогда он говорит: "ты не понимаешь, это моя судьба!" а я думаю, ну какой же ты…" Движения быстрые, рваные, отчаянные. Член пульсирует в такт сердцебиению, головка налилась кровью, влажная, готовая. "Джон? ты дышишь как-то… тяжело. всё точно хорошо" "Да. Просто… устал" "А, ну ладно" Он верит. Он всегда верит. И от этого ещё слаще, ещё больнее, ещё невыносимее. Пальцы — быстрее. Ритм — сбитый, отчаянный, предфинальный. Дышу через раз, через стиснутые зубы, через молитву, чтобы он не услышал. "…а ещё я сегодня…" "1x4" "А?" "... ничего" Пауза. "Ты чего?" — обеспокоенно. — "Голос странный..." "Ничего. Просто… рад тебя слышать" Пауза. Тишина. А потом — тихое, счастливое: "Я тоже рад тебя слышать" Контроль лопается, как мыльный пузырь. Пальцы сжимаются до боли, до белых костяшек. Движения хаотичные, неудержимые, последние сантиметры до края. Он говорит. Что-то про книжку, про кота, про завтрашний день. Голос тёплый, мягкий, обволакивающий. Волна накрывает резко, горячо, неудержимо. Спина выгибается, пальцы вцепляются в простыню, в член, в последнюю нитку контроля. Сжимаю зубы. Так сильно, что челюсть сводит. Ни звука. Ни стона. Ни всхлипа. Только сбитое дыхание, которое можно списать на усталость. Только пульсация в кулаке — раз, два, три, четыре, пять. Только сперма на пальцах, на животе, на одеяле — горячая, липкая, настоящая. "…и я подумал, что завтра можно было бы…" Голос в ухе. Нежный, доверчивый, бесконечный. "1x4" "М?" "Ты — самое прекрасное, что случалось со мной" Тишина. Долгая, тягучая, полная. А потом — выдох. Дрожащий, счастливый. "Ты… ты правда так думаешь?" "Да" Пауза. Слышно, как он дышит часто, сбито, как после бега. "Я… я тоже… ты — самое…" Не договаривает. Смущается, краснеет наверняка. "Спасибо...За то, что ты есть" Закрываю глаза. Сперма остывает на коже. В комнате — тишина, темнота, только его дыхание в динамике. "Спокойной ночи, 1x4"