Аль-Хайтам и трусы.

Аль-Хайтам отрывисто дёргает бёдрами, держась одной рукой за изголовье постели. Кровать натруженно скрипит. Кавех перед ним лежит на животе, задрав небольшую упругую задницу. И... Кавех всхлипывает, выгибается под ним, красиво стонет... Так, словно был создан для этого. Для того, что бы выгибаться под Аль-Хайтамом, что бы взвизгивать его имя, что бы царапаться, кусаться, оставляя следы от зубов... Для своего размера Хайтаму пришлось катать Кавеха на своих пальцах добрые пол часа. Растягивать бережно, постепенно, трахать тремя, а потом и четырьмя пальцами, лить смазку прям внутрь. Блондин красиво распахивал ажурные губы в стонах, извивался весь. Иногда умудрялся пошлить и хихикать с этого же, пока не давился очередным стоном. Даже ортез стянул с руки, дабы не мешал. И Аль-Хайтам находил в этом всем что-то чертовски очаровательное. Секретарь взмок от напряжения, бедра и торс по ощущениям налились свинцом от повторяющихся движений. Последние пол часа он держится в этой позе, думая только о том, как доставить удовольствие партнёру, наблюдая разлет лопаток и выпирающие позвонки... Но вот Кавех цепляется пальчиками за его руку, приподнимается на локте, и толкается бёдрами на встречу. Такой же взмокший, почти охрипший от стонов. Хайтам не пытается бороться с животными желаниями - наклоняется, впивается зубами в узкое плечо перед глазами. Пот веки заливает, и он чувствует себя не особо человеком. Накрывает Кавеха своим телом, ложится на него, вжав во влажную простынь, глухо стонет тому на ухо. Член стискивает горячее и мокрое нутро, и Аль-Хайтам отпускает себя. Вколачивается в податливое тело, пока по венам течёт раскаленный металл, скапливаясь где-то у паха. И у сердца. У Кавеха ягодицы красные от трения, а стоны отрывистые, в такт толчкам. Он никогда не славится чувствительностью на таком уровне, но сейчас чувствует, что готов кончить без дополнительной стимуляции. — Хай-й-там... Изо рта вырывается что-то непонятное, скулящий звук, напоминающий чужое имя. Хайтам, может быть, изначально был нежным, аккуратным, и ловил каждый взгляд из-под пушистых ресниц... Но сейчас чужое очаровательное лицо покрывают слезы, испарина, и вызывающие греховные желания подтеки чёрной туши. Прежде широко раскрытые глаза удивительного цвета снйчвс мутные, с пеленой греховного удовольствия. Кавех икает, прижимается к нему всем телом, пытается что-то сказать... Но секретарь и так все прекрасно чувствует по тому, как сжимаются мышцы вокруг его члена. Ещё немного... Он вжимается тазом в его ягодицы, идеально попадая в эту сладкую точку внутри, заставляющую Кавеха заахать, вздрогнуть и замереть. Голос его сладостно ломается, он задыхается, и Аль-Хайтам едва не теряет себя в этом круговороте чувств. Он кончает в презерватив, толкнувшись последний раз, и отпускает тело архитектора. Бережно, не смотря на то, что перед глазами марево. Он слепо ведёт пальцами по его спине, лопаткам, бокам. Гладит ласково, говорит, какой он умничка, красивый, хороший, нежный... Затем идёт не самая приятная и удобная часть с утилизацией презерватива, но он успевает выпить воды, взять стакан Кавеху, и наконец придти в себя. Частично. Потому что, смотря на обнаженного архитектора в свете луны, его буквально божественный изгибы, на розовые губы вокруг стеклянного стакана, на собственные засосы на его теле, он опять чувствует, что готов завалить парня в постель. Кавех хрипло смеется, говорит, что у него голодный взгляд, обнимает за шею и тянет к себе. Кавех мурлычет почти, вьется обнажённым телом вокруг чужого, зарывается пальчиками в пепельные волосы. Все ещё слегка пьяный, но уже не столь от алкоголя. От эмоций. Хайтам его понимает. Он сам не может насытиться. Сам обнимает чужую талию, скользит ладонями, трогает взмокшую, мягкую кожу. Собирает короткие поцелуи с малиновых уст, и бесконечно нежно смотрит в рубиновые глаза. Так, словно всего с десяток минут назад не втрахивал хрупкий стан в постель до криков. Блаженство. Истинное. Кавех ему улыбается, довольно, сыто, прижимается к груди, закидывает ногу на бедро. Касается причудливо серьёзного лица секретаря, но сам понимает - он просто расслаблен. Уже научился различать его эмоции, перенимать их. У Кавеха эмпатии что у Хайтама заумных книжек - целый шкаф и маленькая полка в кабинете. Поэтому легко различает любые изменения в чужой мимике. Вот Хайтам расслабленный, нет едва заметной морщинки между бровей, тонкие губы растянуты в подобии улыбки, глаза чуть сщурены от удовольствия и сонливости. — Завтрак готовишь ты, — архитектор зевает, сладко вздыхает и трется носом о крепкое плечо. Тянется всем телом, жмется поближе, и накидывает на плечи тяжеленное одеяло. Хайтам, в силу своей мышечной массы, готовит хорошо. И много. А ради Кавеха согласен стоять в одном переднике на голое тело с рассвета. Так они и засыпают в постели архитектора - сплетясь конечностями, отвернувшись от распахнутого окна. Аль-Хайтам просыпается первый. На груди лохматая белокурая макушке с неряшливым пучком, поперёк живота лежит чужое бедро. Секретарь растягивает процесс прихода в сознание, как любит. Во-первых, не смотря на завтрак и утренние процедуры покидать обнимающего его Кавеха просто смертный грех. Он сладко сопит, волосы его светятся в утренней дымке, а рот очаровательно приоткрыт. А ещё на груди и шее, незакрытых одеялом, видно розоватые следы от зубов. И как можно оставить его одного в постели? Аль-Хайтам столько раз видел подобную картину во снах, что теперь просто не может отлипнуть и отвести глаз. Он касается мягкими пальцами чужого лица. У Кавеха откровенно залегшие синяки под глазами, веснушки на переносице и щеках, красивой формы губы. Верхняя тоньше нижней. Маленький шрамик на лбу и подбородке. Кавех выглядит как любовь. Аль-Хайтам не боится собственных мыслей. Не боится пробовать новое. Не боится так скоро признаваться себе же в испытываемых чувствах. С Кавехом не боится. Только он пытается сесть на постели, как мозолистая ладонь лениво мажет по его спине. — Ты куда? — голос со сна у него хриплый, негромкий. — Завтрак тебе готовить. — Хайтам оборачивается, смотрит на приоткоытые сонные глаза. Кавех щурится, чуть царапает его, тянет обратно к себе. Ведёт пальцами от спины к плечу. — Потом. — Коротко, капризно даже слегка. И секретарь подчиняется. Ложится обратно, тянет к себе за талию, кусает в шею, в плечо, слышит хриплый смех над ухом. Кавех нежится в его прикосновениях, и сам тянется в ответ. Целует, кусает за нижнюю губу, за завиток уха. Аль-Хайтам вздрагивает - уши крайне чувствительны. Архитектор понял это, кажется, достаточно давно. Потому что продолжает незатейливую ласку, что-то нежно бормоча. Целует за мочкой, облизывает, прикусывает и тянет на себя слегка, намеренно проверяя чужую выдержку, хваленное стальное спокойствие секретаря. Секретаря, что сейчас прикрывает глаза, шумно вздыхает через нос, собирается с силами. Кавех... Ещё и с утра... — И все же... Что за трусики оказались у меня на балконе? Он предельно серьёзно смотрит на Кавеха. Тот ноет, закрыв лицо ладонью, переворачивается на другой бок. — Надо же было тебе все испортить! — Но ты обещал... Воспоминания накатывают лавиной на смущенного архитектора. Тот ворчит, накрывается одеялом с головой. Аль-Хайтам крайне заискивающе и с ноткой игривости сперва стягивает с парня одеяло, - тот все ещё обнажённый с их ночи - ведёт ладонью по красивому боку от самого бедра до груди. Кавех вздрагивает сладостно в его руках, жмется спиной к торсу. Он падок на ласки и прикосновения, это секретарь уже понял... — Обещания надо выполнять, господин ведущий архитектор. — Он бархатно шепчет в его ухо, кусает, касается пальцами нежного соска. Господин ведущий архитектор цепляется крепкими тонкими пальцами за бедро секретаря, ахает, и кусает губу. — Ты... Хайтам, это какой-то позор... — Он вздыхает, мотает растрепанной головой, когда мужчина все же сжимает пальцами сосок, играясь. — Правда? А я порядка двух недель на тебя дрочил в этих кружевных трусиках, пока они лежали у меня дома... — Аль-Хайтам негромко признается, продолжая ласкать расслабленного и ещё сонного Кавеха.