There Are No Graves for the People We Used to Be

Причал давно опустел, но тепло сохранялось в воздухе, как послевкусие хорошего сна. Ты все еще слышала их приветствия, если закрывала глаза — перекрывающие друг друга голоса солдат, рабочих, семей, детей. Люди, которые когда-то боялись тебя, теперь бежали, чтобы поприветствовать. Руки сжимали твои. Пальцы касались твоих рук и плеч. Лица, которые ты узнавала по голосу, а не по имени. Но теперь мир был тише. Ты стояла одна у воды, как раз перед рассветом следующего дня. Море пахло солью, ветром и дымом — далекие корабли, пришвартованные в дальних концах, везущие грузы вглубь страны. Ты почти не спала. Это было трудно, с нежным весом руки Ханджи, сжимающей твое плечо, ее дыхание касалось твоего затылка, как обещание, которое никто из вас не осмеливался произнести слишком громко. Ты выдохнула. Позади тебя раздались приближающиеся шаги. Тебе не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это был. — Ты рано встала, — пробормотала Ханджи все еще хриплым после сна голосом. Она надела одну из твоих курток, накинув ее поверх рубашки, рукава были слишком длинными для ее рук. Ты даже не помнила, когда она украла ее из твоей палатки. Ты устало улыбнулась. — Я мало спала. — Я тоже, — она подошла к тебе, устремив взгляд на горизонт. — Теперь все по-другому. Ты кивнула. — Так и есть. Никто из вас не говорил некоторое время. Первые собрания начались к полудню. Пришлось вернуться к палаткам, столам, картам, нацарапанным выцветшими чернилами, и пальцам, которые чертили границы территорий со всей точностью закаленной войной памяти. Армин снова сел во главе стола, хотя потом уступил место Ханджи, не сказав ни слова. Она отказалась, предпочтя сесть рядом с тобой. Ты заметила, как изменилась комната, когда она это сделала. Это было едва заметно, но реально. Пауза во вздохе. Слишком долгое моргание. Даже челюсть Жана дернулась всего на секунду, прежде чем он скрыл это своим обычным небрежным обаянием. Ты не винила их. Двое людей, когда-то краеугольные камни защиты Парадиза, ушли вместе — и вернулись вместе. Измененные, но целые. И это тревожило людей, которые привыкли к потерям. — Первый пункт на повестке дня, — начал Армин, поправляя очки на переносице. — Торговая комиссия Марлии хочет составить официальный документ о союзе. Взаимопомощь, биржи труда, соглашения об открытой гавани. И они просят, чтобы прямой делегат Парадиза был там. Тишина после его слов затянулась надолго. Ты откинулась назад, скрестив руки. — Они не назвали меня, не так ли? — Они никого не назвали. — Армин взглянул на Ханджи. — Но они... настоятельно предлагают кого-то знакомого с их советом. Кого-то, кому они доверяют. Еще одна минута тишины. — Я пойду, — сказала Ханджи. Твоя голова резко повернулась. — Ханджи... — Это имеет смысл, — быстро сказала она, избегая твоего взгляда. — Они не доверяют многим людям здесь. И... я уже знакома с ними. Жан поднял бровь. — Это говорит командир или...? Леви перебил его: — Хватит. Но напряжение уже просочилось, как дым через швы палатки. Позже вечером стало еще хуже. Ты помогала распределять припасы с Микасой и еще несколькими, когда один из новобранцев — молоденький, лет двадцати — случайно пробормотал что-то себе под нос. — …легко для нее. Возвращается из Марлии, держа нашего командира на поводке. Мешок в твоих руках упал сильнее, чем следовало бы. Сначала ты ничего не сказала. Просто медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. Он замер. Затем пробормотал извинение, смысл которого едва понял. Тебе не нужно было отвечать. Твое молчание, медленный подъем плеч и то, как твой взгляд пронзил его, словно лезвие, — сказали достаточно. Микаса тоже не сказала ни слова. Но когда ты отвернулась, она пошла рядом с тобой, подстраиваясь под твои шаги. — Они напуганы, — просто сказала она. — Я тоже, — ответила ты. — Но страх не означает, что они забудут все, что мы сделали. В ту ночь ты вернулась в свою палатку и обнаружила Ханджи сидящей на твоей койке, она слегка покачивала ногами и читала листок с заметками, который ты оставила. Ты постояла в проеме некоторое время, просто наблюдая за ней. — Тяжело? — спросила ты наконец. Она подняла глаза. — Вернуться. Ханджи задумалась. — Не так, как я ожидала. Я скучала по этому месту. Но я не ожидала, что почувствую себя чужой. Ты подошла и села рядом с ней. Ваши бедра соприкоснулись, но она не отстранилась. Ты пробормотала: — Они боятся. — Я знаю. — Но не тебя. Или меня. — А то, что мы представляем. Ты кивнула. — Изменений. Доказательств того, что мир может существовать, если они позволят. Она прислонила голову к твоему плечу. Впервые с тех пор, как ты вернулась на этот остров, ты почувствовала усталость. Настояющую усталость. Не от путешествий, политики или даже груза ожиданий, а от тоски. Тоски по тому, чтобы эта близость длилась без всяких условий. — Они поймут, — прошептала Ханджи. Ты слегка повернула голову, твои губы оказались почти в ее волосах. — Даже если они этого не сделают, — тихо сказала ты, — я все еще здесь. С тобой. Ее пальцы нашли твои в тусклом свете. Медленно. Осторожно. И когда она схватила твою руку, ты поняла, что следующая буря уже начала назревать. Но это не имело значения. Потому что на этот раз вы встретите ее вместе.

***

Ветер завывал, словно вспоминая кровь. Была почти полночь, когда закончилось последнее собрание. Масляные лампы догорали, слабо шипя в держателях и отбрасывая длинные тени на брезентовые стены. Солдат у входа в палатку задремал — подбородок к груди, дыхание глубокое и ровное. Все устали. Устали до изнеможения. Разум изношен, терпение истончено как никогда. Но твое тело еще не рухнуло. Не тогда, когда ты увидела Ханджи, все еще сидящую, локти были на столе, руки у рта, словно она сдерживала целую бурю. Ее записи были идеально организованы, почти одержимо, и единственный глаз скользил по строкам и цифрам, которые, как ты подозревала, она даже не читала. Ты ничего не сказала, когда пересекла комнату, только коснулась пальцами ее рукава. Она вздрогнула — и смягчилась, как только поняла, что это ты. — Давай, — мягко сказала ты. Она колебалась. Затем встала. Снаружи было тихо. На дальних концах импровизированных бараков горели фонари, а запах дыма и дерева висел в воздухе, словно колыбельная. Воздух был все еще холодным, все еще колючим, но Ханджи не надела пальто. Она просто молча шла рядом с тобой, руки в карманах, выражение лица непроницаемое. Ты не направилась к своей палатке. Вместо этого продолжила идти — мимо лазарета, переоборудованных старых бараков и палаток снабжения. — Куда мы идем? — спросила она. — Никуда конкретно. Она издала тихий звук, не совсем смех, не совсем вздох. — Звучит как рай. В конце концов ты остановилась у внешнего забора. Там небо было шире. Звезды горели яростно, остро и ярко сквозь чернильно-черную тьму. Это напомнило тебе о той ночи, когда вы уехали в Марлию. О той первой тишине, прежде чем все изменилось. Ханджи проследила за твоим взглядом. — Здесь они яснее, чем где-либо еще. Как будто ближе. — Так и есть, — пробормотала ты. — По крайней мере, я всегда говорила себе это, когда была юной. Ты села на траву. Ханджи колебалась мгновение, затем присоединилась к тебе. Ночь тихо надвигалась. Прошел миг. Затем еще один. Ты не была уверена, кто первым потянулся к чьей-то руке, но пальцы в конце концов переплелись — медленно и уверенно. Большой палец Ханджи коснулся твоих костяшек. Ты оглянулась и увидела, что она смотрит на тебя — выражение лица открытое, беззащитное. В ее очках отражались звезды. — Ты была невероятна на том собрании, — тихо сказала ты. Она отвернулась. — Мне не хотелось. Я чувствовала, что за мной наблюдают. — Они не уверены. Не в тебе. В будущем. — Они не уверены в нас. Ты ответила не сразу. Твой большой палец нежно погладил ее руку. — Я думаю, они просто пытаются догнать. Остальной мир изменился быстрее, чем они считали возможным. Ханджи тихо и горько рассмеялась. — И мы двое стали доказательством того, что это возможно. Поднялся ветер. Ты потянулась и поправила свободный шарф на ее шее медленными, уверенными движениями. Было недостаточно холодно для заморозков, но достаточно, чтобы заболеть, если не быть осторожным. Она не остановила тебя. — Иногда я боюсь, — призналась ты. Ее взгляд вернулся к тебе, теперь более резкий. — Чего? — Что все это исчезнет. Что мир — это всего лишь взятое взаймы время. Долгое молчание. Ханджи слегка наклонилась вперед, ее лоб коснулся твоего. — Так и есть, — тихо сказала она. — Но так же, как и война. Как и ненависть. Ничто не вечно. Вот почему мы держимся за то, что можем, пока можем. Ты могла бы поцеловать ее прямо сейчас — и, возможно, так бы и сделала, если бы не приближающиеся вдалеке шаги. Долг не спал долго. Позже той ночью, в твоей палатке, Ханджи стояла над низким столиком, где аккуратными рядами были сложены твои карты и письма. Она ничего не трогала. Просто смотрела. Ты наблюдала за ней со своей койки, поджав ноги под одеяло, твои волосы были распущены по плечам. Ты ничего не сказала, когда Ханджи потянулась и сняла свои очки, аккуратно сложила их и положила рядом с картой. Она заговорила первой. — Могу я остаться здесь сегодня вечером? Ты кивнула. — Тебе не нужно спрашивать. Она наконец обернулась, и что-то в ее выражении заставило твою грудь заболеть. Оно было тихим, но отчаянным. Не нуждающимся — нет. Но грубым. Неотшлифованным. Ты приподняла одеяло. — Иди сюда. Она пересекла палатку тремя длинными шагами и скользнула под одеяло, не сказав больше ни слова. Ее руки естественным образом нашли твою талию, голова уткнулась в изгиб твоего плеча. Раньше ты чувствовала от нее запах морской соли и чернил. Теперь она пахла тобой — как общее мыло и украденная куртка. — Так ощущается мир? — пробормотала Ханджи. — Нет, — сказала ты. — Так ощущается любовь. Она замерла. Затем… — Повтори это. Ты уткнулась лицом в ее волосы. — Я люблю тебя. Ее дыхание сбилось. Руки сжались вокруг тебя. — Я люблю тебя, — прошептала она в ответ. — Мне кажется, уже давно люблю. Последовало долгое молчание. Не неловкое. Просто тяжелое от правды. Ты не плакала. Но жжение в глазах не проходило долгое время. Вы обе уснули так. Запутанные. Теплые. Между вами не осталось никакого притворства. Завтрашний день принесет новые проблемы. Ты встретишься с еще большим количеством иностранных делегатов. Будет больше людей, сомневающихся в истинности вашей связи, больше шепотов о влиянии и предательстве, больше бюрократических штормов, которые нужно будет пережить. Но сегодня вечером вы были друг у друга. И это все, что имело значение.

***

Мирное утро всегда пахло одинаково: сырая земля, засохшие чернила и кофе, который никто не допил. К тому времени, как ты зашла в палатку, Армин уже просматривал папку с расшифровками, а Жан прислонился к столбу палатки, скрестив руки на груди, и его взгляд метался между тобой и Ханджи, как только вы вошли вместе. Леви, конечно, ничего не сказал. Ему и не нужно было. Воздух был напряженным. — Итак, — начал Жан, даже не дожидаясь, пока вы сядете, — мы официально притворяемся, что это нормально? Ты подняла бровь. — Тебе нужно быть более конкретным. — Я имею в виду вот это, — он неопределенно махнул рукой между тобой и Ханджи. — Возвращение марлийского офицера, который публично связан с нашим командиром, после деликатного заседания совета, которое едва не раскололо комнату пополам. Армин мягко вмешался. — Жан... — Нет, пусть говорит, — прервала Ханджи ужасающе хододным голосом, скрестив руки и прислонившись к краю стола. — Я бы с удовольствием услышала, что делает мою личную жизнь вашим делом. Губы Жана сжались. — Дело не в твоей личной жизни, а в оптике. Мы месяцами ходили по канату, и теперь канат горит. Что будет, если Марлия заявит о фаворитизме? Что тебя скомпрометировали? Ты шагнула вперед, сжав челюсти. — Тогда они солгут. Я ничего не делала, кроме как служила делу мира с тех пор, как прибыла сюда. — И люди Парадиза верят в это, — добавил Армин, теперь уже твердо. — Они видели, как она вернулась. Они приветствовали ее. — Но совету все равно, — пробормотал Жан. — Им важен рычаг. Власть. А сейчас ты дала им повод усомниться в твоей преданности. Наступило долгое молчание. Затем Леви наконец заговорил. — Она ничего им не дала. Они все равно собирались подвергнуть это сомнению. Все глаза обратились к нему. Он посмотрел на тебя, затем на Ханджи, выражение его лица было непроницаемым. — Этот мир поверхностен. Никто никому не доверяет. Такова реальность. Но мы знали это еще до того, как послали ее. До того, как Ханджи последовала за ней. Армин сложил руки. — Тогда нам нужно спланировать следующие шаги. Совет созывает открытое слушание. Они хотят допросить вас обоих — о вашей поездке, ваших отношениях и будущем нашей внешней политики. Взгляд Ханджи метнулся к тебе. — Они пытаются сделать из нас пример, — сказала ты. — Именно так, — ответил Жан. — И каков план? Последовавшая тишина была тяжелой и полной невысказанных истин. Затем Ханджи заговорила спокойно, но с примесью стали: — Мы ответим им. Вместе. И не дрогнем. В ту ночь в лагере снова было тихо, но это была другая тишина. Та, что гудела от нервов. Даже в столовой разговоры затихали, когда вы с Ханджи проходили мимо. Некоторые отворачивались. Другие смотрели. В их глазах ты видела не страх. Это была неуверенность. И это было опаснее.

***

Слушание совета было назначено через три дня. Это означало семьдесят два часа, чтобы построить речь, отрепетировать правду и подготовиться к способам, которыми они попытаются ее извратить. Вернувшись в командную палатку, ты увидела, что стол с картой снова стал военным столом — только на этот раз враги были в начищенных ботинках и с вежливыми улыбками. — Они начнут с Марлии, — пробормотал Армин, пролистывая пергаментный список известных членов совета, которые будут присутствовать. — Они захотят узнать, что ты слышала, что тебе сказали, каковы их планы и предлагали ли они тебе что-нибудь. Ты села рядом с ним, скрестив руки. — Они не говорили. Ничего, что уже не было частью переговоров по договору. — Но это не имеет значения, — категорически сказал Жан, крутя перо между пальцами. — Они все равно будут давить. Возможно, поймают тебя на противоречии. — Тогда я не буду, — сказала ты. — Хорошо. Потому что они будут действовать быстро. В другом конце комнаты Ханджи стояла с Леви возле карт, приколотых к брезентовой стене, наполовину слушая, наполовину строя планы. Она не разговаривала, если в этом не было необходимости. Пока нет. После собрания, которое закончилась тем, что Жан захлопнул папку, а Армин начал расхаживать кругами. Только когда ты встала, чтобы перевести дух, Ханджи последовала за тобой. Холодная ночь коснулась кожи, когда ты прислонилась к одному из самых больших ящиков с припасами, наполовину скрытому в тени пологов палатки. Ты закрыла глаза. — Эй, — тихо сказала она позади тебя. Ты обернулась. — Не можешь уснуть? Ханджи слабо улыбнулась, скрестив руки на груди. — Не пробовала. А ты? Ты покачала головой. Между вами повисла тишина, тяжелая, но не неловкая. Затем Ханджи выдохнула. — Мы прошли через войну, смерть, монстров, которые раньше были людьми. И все же… я больше нервничаю, когда сижу в группе стариков, думающих, что они знают, как устроен мир. Ты тихо рассмеялась. — Потому что они судят перьями, а не оружием. И потому что у них все еще есть власть разрушить все, что мы сделали. Ханджи наклонила голову. — Тебе страшно? Ты кивнула. — Но не за себя. За тебя. Ее взгляд искал твой в темноте, а затем Ханджи медленно прислонилась к ящику рядом с тобой. — Мы не можем обещать им, что не предвзяты, не так ли? — Да. — Тогда мы должны показать им, что мы… и почему это важно. Ты повернулась к ней, озадаченная. — Если они не могут понять, почему так важно, что я беспокоюсь о тебе, — тихо сказала Ханджи, — тогда, возможно, они изначально не пытались понять мир. Ты моргнула. Та странная, полная надежды боль снова расцвела в твоей груди. — Они собираются разорвать нас на части, — сказала ты. Ханджи ухмыльнулась, ее голос был шепотом тепла на холоде. — Пусть попробуют. Следующий день был размыт бумажной работой, списками свидетелей и обзорами протоколов. Ты два часа сидела с Армином и Микасой, репетируя ожидаемые вопросы и ответы. Они заставили тебя перечислить договоры, которые ты помогла написать, и просмотреть заявления, которые ты сделала во время своего пребывания в Марлии. Тем временем Ханджи делала то же самое в другой палатке — только она работала с Леви. Ты видела ее мельком во время обеда, когда Оньянкопон передал вам дымящиеся миски с рагу и пробормотал: — Вы обе выглядите так, будто вас собираются казнить. — По ощущениям, это правда, — пробормотала Ханджи, тыкая ложкой в ​​свою миску, словно она лично обидела ее. Позже тем вечером Армин вручил тебе документ и сказал: — Это твое личное заявление. Тебя попросят прочитать его, прежде чем начнутся вопросы. Ты взяла бумагу, сердце громко забилось в ушах. Это правда происходило. Три дня. Три дня, и они поставят тебя перед новыми правителями Парадиза и попросят оправдать свою любовь, свою работу и свою ценность. Три дня, и все, что ты восстановила после войны, может разбиться вдребезги. Но когда ты посмотрела на Ханджи той ночью, на ее силуэт, освещенный светом фонаря внутри твоей палатки, нос, уткнувшийся в информационные записи, и очки, сползающие с лица, — ты почувствовала, как правда осела в твоих костях. За нее стоило бороться. Даже если нужно убедить весь мир.