There Are No Graves for the People We Used to Be

Утром, когда прибыла королева Хистория, воздух был другим на вкус. Дело было не только в солдатах, поправляющих свою форму, или инженерах, трижды проверяющих каждый болт и балку. Не только в лихорадочных подметаниях дорожек или догадки о том, что привело ее сюда лично. Дело было в чем-то более тихом — как тепло знакомой истории, которую вот-вот расскажут снова через много лет. Она пришла без фанфар. Никакого бронированного эскорта. Просто одна повозка с основными припасами, два охранника, которые больше походили на друзей детства, чем на часовых, и сама королева, сидевшая между ними в брюках и мягкой льняной рубашке, с золотистыми волосами, заплетенными в косу. Она вышла, как будто была никем. За исключением того, что она не была никем — и лагерь затаил дыхание, когда Хистория Рейсс, королева стен, окинула взглядом место реконструкции, словно осматривая давно забытое воспоминание. Ты стояла рядом с Ханджи, наблюдая, как она спускается. Ты почти поклонилась. Почти. Но затем Хистория ухмыльнулась и помахала рукой, как кто-то, машущий одноклассникам на летнем пикнике. — Опустите ногу, Командир, — легко позвала она. — Если вы поклонитесь, я разверну повозку назад. Это вызвало рассеянный смех, недоверие и несколько вздохов со стороны ветеранов постарше, которые помнили ее не как Королеву, а как Кристу. Милую, добрую Кристу, которая раньше слишком много пекла и носила на спине половину пациентов лазарета, не моргнув и глазом. И вот так напряжение спало. Она не тратила время на то, чтобы притворяться королевской особой. Как только инспекции были завершены — быстрее, чем ты ожидала, учитывая ее ранг, — Хистория закатала рукава и помогла Армину нести ящики, бросила яблоки Конни, как официантка в пабе, и отпустила шутку на счет Жана, заставив Леви ухмыльнуться за чашкой чая. Она даже пнула небольшой камень в пятку Ханджи на полпути, ухмыльнувшись, когда она обернулась с напускной обидой. — Ничуть не изменилась, — сказала она, уперев руки в бедра. — Извини, — фыркнула Ханджи, насмешливо оскорбившись. — Я стала мудрее. Элегантнее. Более… ой! Второй камень попал прямо в ботинок Ханджи. Хистория не дрогнула. Ты стояла в стороне, наблюдая за всем этим — за этим ослаблением осанки, за этим мягким исчезновением титула. И ты обнаружила, что улыбаешься, наблюдая, как плечи Хистории медленно опускаются, голос становится легче, а смех реальнее с каждым часом. Пока, наконец, она не повернулась к тебе и не сказала: — Ну, почему все позволяют ей стоять там, будто она не в своей тарелке? Ты моргнула. — Я... — Не смей кланяться, — предупредила она, подходя к тебе. Краем глаза ты поймала удивленный взгляд Ханджи. — Я и не собиралась, — солгала ты. — Хорошо. Потому что я хочу экскурсию, — Хистория подошла ближе, игриво прищурив глаза. — И я не хочу «Ваше Величество то, Ваше Величество се». Ты колебалась. — Я... Я не думаю, что смогу это сделать. Она вздохнула громко и театрально. — Ты как Армин. Я могла бы быть по локоть в коровьем навозе, и вы бы все равно называли меня «ваша светлость». — Меня правильно воспитали, — предположила ты. — Не льсти себе, — парировала Хистория, взяв тебя под руку. — Пойдем. Покажешь мне это место. В итоге ты гуляла с ней весь день. Это была не просто экскурсия. Это были две женщины, разговаривающие, идя по мягким гравийным дорожкам мимо наполовину построенных бараков. Она спрашивала о твоем пребывании в Марлии. Ты спрашивал о ее дочери. Она говорила о балансе между придворными ожиданиями и материнством, и ты призналась, как трудно перестать видеть в себе оружие. Когда она нежно коснулась твоего запястья, всего один раз, ты ощутила это как прикосновение младшей сестры. — Знаешь, — сказала она, когда вы обе сидели на деревянной балке, наблюдая, как солнце садится за холмы, — я думаю, мы должны были встретиться давным-давно. Ты не ответила сразу. Пока ты не почувствовала, как ее взгляд смягчился. — Ты именно такая, какой тебя называют, — добавила она. — Сильная, терпеливая, ужасающе способная. Ты смущенно взглянула вниз. — Вы преувеличиваете. — Я не преувеличиваю. Ты мне нравишься. Пауза. — Вы мне тоже нравитесь. Она на секунду прислонила голову к твоему плечу. — Я рада, что ты вернулась. Когда она попрощалась на следующее утро, это было не как королева. Это была Хистория. Распущенная коса. Теплые глаза. Снова шутит с Ханджи, передавая ей записки, как школьница, а затем дразнит Леви, пока он не закатывает глаза и не оставляет ее там ухмыляться от триумфа. Когда она повернулась к тебе, то улыбнулась. — Все еще называешь меня королевой? Ты кивнула. Она вздохнула с притворным поражением. — В конце концов я тебя измотаю. Ты поклонилась только наполовину. Компромисс. Ее смех разнесся эхом, когда она снова села в повозку и помахала всем, как будто была просто еще одним другом, проезжающим мимо. Когда колеса тронулись, ты стояла в мягкой пыли рядом с Ханджи, ее рука скользнула вокруг твоей талии, ее голос прозвучал у уха: — Вы двое хорошо ладите. Ты улыбнулась. — Она напоминает мне человека, за которым я бы последовала куда угодно. Ханджи повернулась к тебе, коснувшись губами твоего виска. — Слишком поздно, — прошептала она. — Теперь ты застряла со мной.

***

Прошли месяцы с последнего слушания. Месяцы с тех пор, как пыль осела над потрескавшимися каменными дорогами, с тех пор, как окончательный вердикт был выгравирован на пергаменте и в сердцах солдат, которые наконец-то обрели покой с образом твоей тени рядом с ними. Шепот затих, глаза, которые когда-то жгли твою спину, теперь поднялись не со страхом, а с любопытством, узнаванием — иногда даже теплом. Время шло не с торжественностью, а с тонкостью мира, который начал простираться к будущему, которое когда-то считалось невозможным. За это время Парадиз преобразился. Воздух теперь пах по-другому — меньше дыма и железа, больше кедра и далекой стали. Мощеные дороги заменили гравий в центральных районах, и каменные здания выросли чистыми и структурированными рядом с остатками старых домов. Уличные фонари выстроились вдоль главных проспектов Шиганшины, работая на импортном топливе Хизуру и усовершенствованные инженерами Марлии, работавшими бок о бок с мастерами Парадиза. На самих дорогах были следы шин от ранних прототипов автомобилей и грузовиков, перевозивших строительные материалы, специи, иностранный хлопок и свеженапечатанные книги. Но душа Парадиза не была стерта в ходе модернизации. Вдоль проспектов теперь стояли чайные домики, сделанные из теплого дерева с мотивами цветущей вишни, текстильные магазины, заполненные окрашенными вручную шарфами, передаваемыми из поколения в поколение, и небольшие сады, цветущие за каждой террасой новой квартиры. Культурные фрески покрывали внешние стены — произведения искусства истории, титанов, которые когда-то возвышались над миром, павших, тех, кто выдержал. И в центре этой переворачивающейся страницы истории был сверкающий серебряный позвоночник недавно завершенной железнодорожной системы, пронизывающей, как обещание, от Шиганшины через Утопию, Каранес и Яркель. Подвиг, который когда-то казался невозможным, теперь его рельсы сияли под ранним утренним солнцем. Ты стояла там, на центральной платформе самой первой станции, построенной на краю ныне процветающего района Шиганшина, твое пальто развевалось на ветру, дующем с холмов. Ты слышала нарастающий ропот собирающейся толпы — граждан, солдат, торговцев, фермеров, — сгрудившихся по краям платформы и вдоль близлежащего склона холма. Воздух гудел от чего-то более глубокого, чем волнение. Это было своего рода почтение. Дети смеялись, сжимая бумажные флаги с символом нового объединенного корпуса — эмблемой, разработанной с учетом крыльев Парадиза и оливковых ветвей Марлии, которые теперь используются в полках реконструкции. Пожилые граждане, одетые в свою лучшую одежду, опирались на трости с гордыми взглядами. В каждом здании вдоль вершин холмов были открыты окна. А рядом с тобой, поправляя галстук-боло одной рукой и закрываясь от солнца другой, стояла Ханджи. Она выглядела так, будто не постарела ни на день с момента Гула, но слабые следы ожогов, виднеющиеся над воротником, напоминали об обратном. Тем не менее, ее ухмылка была широкой и дикой, как всегда. Пальто было накрахмаленным, волосы завязаны в небрежный, но аккуратный пучок, а единственный глаз осматривал вагоны поезда с жадностью ученого и гордостью мечтателя. — Я все еще не могу поверить, что они позволили нам стать первыми пассажирами, — сказала она теплым голосом, когда слегка наклонилась к тебе, чтобы только ты услышала. — Можно было подумать, что они пошлют что-то менее... изменчивое, чем два ранее полумертвых командира с плохим самоконтролем. Ты выдохнула короткий смешок, пальцы слегка коснулись ее пальцев. — Я почти уверена, что это потому что мы шантажировали Армина. — Мы подкупили его рисовыми лепешками. — Одно и то же. Мгновение спустя гладкий серебристый поезд прибыл с легким порывом ветра и низким металлическим гулом — чистый, элегантный продукт месяцев сотрудничества и изобретений. Его свисток эхом разнесся по холмам, отвечая аплодисментами толпы. Ты могла видеть, как инженеры махали через кабину оператора, их глаза светились нервной гордостью. Когда вы с Ханджи вышли вперед, чтобы сесть, крики стали громче. Солдаты хлопали руками над головами, несколько молодых кадетов выкрикивали твое имя. Граждане махали из-за заборов, дети подпрыгивали, и ты увидела, как Жан поднял малыша на плечи, чтобы он мог лучше видеть. Двери поезда с шипением открылись, и вы с Ханджи вместе забрались в вагон. Вы обе обернулись, стоя у широких смотровых окон, и помахали. К ночи изображение будет напечатано во всех газетах острова — Ханджи Зоэ и бывший титан из Марлии, бок о бок, улыбающиеся сквозь самые сильные штормы в будущее стали и скорости. Ты не задумывалась об этом. Ты чувствовала только бриз на своем лице, тепло плеча Ханджи, касающееся твоего, и легкое сжатие ее руки, когда поезд мягко тронулся с места. Потребовалось всего несколько минут, чтобы отъехать от сердца Шиганшины. Здания сменились полями. Камень и сталь растворились в земле и зелени. Переход был таким внезапным, таким плавным, что это было почти похоже на сон. А затем — как раз когда сельская местность развернулась полностью — твои глаза уловили очертания на горизонте: маленькие возрожденные деревни и дороги, соединяющие их, как вены. Водяная мельница лениво поворачивалась рядом с новой зерновой мельницей недалеко от Яркеля. Солнечные панели мерцали на крышах в Каранесе, соседствуя с изогнутыми деревянными арками и традиционными дверями в стиле седзи. Ты увидела две новые школы, построенные со смешанной архитектурой, что стало основополагающим признаком поколения, воспитывающегося без стен. — Боже, — выдохнула Ханджи, ее голос был где-то между благоговением и недоверием, когда она прижала ладонь к окну. — Мы сделали это. Ты не ответила. Ты просто наклонилась к ней, твоя рука скользнула вокруг ее талии и притянула ее обратно к твоей груди, положив подбородок на ее плечо. Поезд грохотал под твоими ногами — устойчиво, успокаивающе, как сердцебиение чего-то живого. Твоя другая рука нашла подол ее пальто, кончики пальцев сжались под ней, когда ты закрепилась в этом моменте. Никто из вас не говорил несколько минут. Ты смотрела, как мимо проплывала земля — скот пасся возле ветряных турбин, дети бегали по недавно проложенным дорожкам, строительные краны возвышались за густыми лесами. В тишине было что-то священное. Затем Ханджи мягко повернула голову к тебе. — О чем ты думаешь? — Что ты теплая, — пробормотала ты, крепче обнимая ее за талию. — И мягкая. И я не хочу отпускать. Она фыркнула, смех застрял в горле, когда она полностью откинулась к тебе, позволив своему весу покоиться в твоих руках. — Я позволю это. Пока. Ты не поцеловала ее. Тебе это было не нужно. Момент уже был наполнен. За окном леса становились гуще — высокие дубы и сосны качались, как танцоры на ветру. Ручей прорезал местность рядом с путями, сверкая в полуденном свете, и полевые цветы цвели вдоль берега реки. Вид напомнил тебе о том, что было до всего. До того, как рухнули стены. До титанов. До войны. Это все еще был Парадиз. Но он становился чем-то новым. И ты тоже.

***

Вечер опустился на Шиганшину с тишиной, которой не было годами. Ни сирен, ни отдаленного звука титанов, ни потрескивания костров в заброшенных зданиях. Только свист ветра в узких переулках, редкое уханье совы, спрятавшейся среди восстановленных крыш, и слабый металлический стук инструментов, которые кладут на пол, когда рабочие ложатся спать. В скромном каменном доме недалеко от центра нового района — где офицерские квартиры выстроились вдоль тихого холма — вы с Ханджи вернулись домой. Он был не большим. В этом не было необходимости. Две комнаты наверху, одна длинная комната с печью внизу, и старый верстак, который Ханджи настояла притащить из сарая. Половицы скрипели в некоторых местах. В других местах стены были все еще голыми. Но это было ваше. Такое место, о котором люди мечтали во время войны, но никогда не думали, что попадут туда. Тебе предлагали что-то более роскошное, «более подходящее для двух командиров», как они сказали. Но ты отказалась, довольствуясь чем-то скромным — чем-то, что вы двое купили потом своего собственного упорного труда и самоотверженности. Дверь скрипнула под твоей рукой. Ты устало вздохнула и вошла внутрь, сдернув пальто и повесив его на спинку одного из стульев. Позади тебя Ханджи с гораздо меньшим изяществом сбросила сапоги — один из них пролетел слишком близко от камина. — Пожалуйста, не выноси дымоход своими сапогами, — пробормотала ты. — Не стоит строить дома так близко к пути моих сильных ног, — пробормотала она в ответ. Ты не ответила. Просто выгнула бровь, прежде чем подойти к печи. Ты была первой, кто встал этим утром. Ты лично управляла половиной команды логистики, составляла новые ротации ограждений, была посредником в разногласиях между двумя инженерами и помогала разгружать последнюю партию материалов для поезда из Утопии. Ханджи же провела три часа, споря с советом архитекторов, потому что второй этаж нового исследовательского здания был «непрочным с точки зрения конструкции для того количества экспериментов с огнем», которое она задумала. И вот, вы здесь. Обе измотаны. Обе все еще стоите на ногах. — Я буду готовить, — предложила ты, уже потянувшись за небольшим мешком риса и сушеных овощей в кладовой. Ханджи проскользнула мимо, медленно и намеренно, как всегда делала, когда была в хорошем настроении. Ее пальцы коснулись твоей поясницы, дыхание было близко к твоей шее. — Ты снова меня балуешь, — пробормотала она. Ты повернула голову, встретившись с ней спокойным, непроницаемым взглядом. — Я кормлю тебя. — Одно и то же. Но она не спорила. Ей нравилось, когда ты ее баловала. Это было видно. Она сидела на подоконнике, как всегда, пока ты готовила, локти опирались на колени, она наблюдала, как загорается уличный фонарь на улице. Ее очки сползли на нос. Рукава были все еще закатаны до локтя. Она выглядела совершенно по-домашнему. — Что? — спросила она, поймав на себе твой взгляд, когда ты помешивала содержимое кастрюли и наливала воду в чайник. Ты покачала головой. — Ты просто тихая. — Я думаю. — Опасно. Она ухмыльнулась, и это знакомое выражение дернуло уголок ее рта. — Я думала о том, как чертовски красиво ты выглядишь на этой кухне. Ты не дрогнула. — Фартук делает свое дело, не так ли? — Боже, да. Между вами промелькнуло что-то заряженное — теплое, дразнящее, прожитое. Ты сняла рис с огня, как только он был готов, налила чай в две кружки и поставила еду с той же осторожностью, с какой обнажала клинки перед битвой. Ханджи наклонилась, вдохнула пар от риса, затем протянула руку и небрежно кинула зернышко тебе в лоб. — Ты невыносима, — пробормотала ты, отмахиваясь. — Но ты меня любишь. Ты не спорила. Ужин тянулся медленно. Между укусами разговор дрейфовал. Вы обсуждали, что теперь, когда станция отделения Яркель работала ночью, нужны дополнительные охранники, и как новая форма Жана делала его похожим на недовольного школьного учителя. Мягко спорили о том, были цветы, посаженные снаружи станции, лилиями или дикими ирисами. Вы обе знали, что неправы, но никто не отступил. В конце концов, после того как посуда была вымыта, а огонь разгорелся, вы сели рядом друг с другом на старый потертый диван, который Ханджи забрала из запасной мебели исследовательского склада. Твои ноги лежали на ее ногах. Она рассеянно накручивали прядь твоих волос на палец. — Знаешь, — тихо сказала она, прерывая долгое затишье, — иногда я забываю, что это реально. Ты прислонила голову к ее плечу, повернувшись ровно настолько, чтобы взглянуть на нее. — Что? — Это, — она неопределенно махнула рукой. — Мир. Дом. Ты. Печь с рисом и щербатой чашкой чая. И я не истекаю кровью где-нибудь в лесной чаще. Ты потянулась м смахнула ворсинку с ее воротника. — Раньше ты была более драматичной. — А теперь я романтичная. Ты пробуждаешь это во мне. Ты закатила глаза. Но улыбнулась. Она наблюдала за тобой, взгляд смягчился. — Эй. — Хм? — Тебе можно отдохнуть, ты знаешь. Я вижу, что ты снова несешь на себе слишком много. Ты уставилась на свои руки, замолчав на мгновение. — Я работаю над этим. — Хорошо, — мягко сказала она. — Потому что мне нужно, чтобы ты оставалась целой. И мне больше нравится, когда твой лоб не нахмурен. Ты фыркнула, затем наклонилась к ней еще сильнее. — Ты лучше справляешься с домашними делами, чем я думала. — Я быстро учусь. Ее рука скользнула в твою. Позже, когда снаружи поднялся ветер и свечи догорели, вы обе поднялись наверх — не из-за усталости, а из-за комфорта. Потому что день был длинным, а завтрашний наступит рано. Вы чистили зубы бок о бок. Спорили, какая сторона кровати кому принадлежит. Ханджи украла твою подушку. Ты отомстила тем, что тянула одеяло на себя дюйм за дюймом, пока она не замечала. Последнее, что ты услышала перед тем, как уснуть, был ее сонный голос. — Мы пережили ад, — прошептала онв. — Мы можем справиться со стиркой и посудой.

***

Небо открывалось с той редкой ясностью, которую может вызвать только поздняя весна — бледный свет лениво, нежно скользил по крышам реконструированного военного района. Утреннее солнце просачивалось мимо хребтов Шиганшины, скользя между балками и ветвями, пока не пролился через высокие окна твоей комнаты. Ты уже проснулась. Не потому, что должна была — больше нет. Рефлексивная срочность, которая когда-то диктовала твое утро, смягчилась, изношенная временем и более спокойными днями. Нет никаких гудков, звучащих в тревоге, нет шума сапог в панике. Теперь ты встаешь вместе со светом, как будто какая-то тихая часть тебя наконец решила жить, а не готовиться к выживанию. Ты медленно села. Простыни шуршали на коже. Воздух слабо пах кедровым деревом, сушеными чайными листьями и уютным теплом чужого тела. Ханджи все еще была под одеялом, ее конечности были разбросаны в каком-то организованном хаосе. Ее дыхание быдо глубоким, ровным. Мирным. Это само по себе редкость. И нечто прекрасное. Ты босиком встала на прохладный деревянный пол и начала одеваться тихими, отработанными движениями — сначала мягкая майка, затем форма, которую ты помогала разрабатывать на протяжении многих лет. Она сочетала в себе сущность обеих наций, вшитых в историю — Марлии и Парадиза — без выбора стороны. Ты давно перестала носить медали, но герб на твоей груди говорил сам за себя: Крылья Свободы, призрачно скрытые за тонким символом дипломатического корпуса Марлии. На кухне ты поставила чайник на плиту. Мягкий звон утренней жизни эхом разнесся по пространству — металл о металл, тихонько журчала вода. Тишина, которая казалась полной, а не пустой. За тобой раздался приглушенный стон. — Повелитель рассветов, — пробормотала Ханджи в подушку хриплым от сна голосом. — Благословенна женщина, которая осмеливается проснуться. Ты ухмылнулась через плечо. — И будь проклят командир, который откажется подняться вместе с ней. Она снова застонала, на этот раз драматично. Повязка на глазу слегка соскальзнула, когда она переворнулась на спину, волосы растрепались. — Мы же договорились, что я рано встаю только если меня будит титан или ботинок Леви. — Ну, ты опоздала и на то, и на другое. — Который час? — Ровно семь. Ханджи моргнула один раз. Потом второй. — Чёрт. Опять пропустила завтрак. — Нет, — сказала ты, ставя чашку на маленький столик. — Не пропустила. Онв села, медленно и благодарно потягиваясь, пальцы коснулись твоего бедра в знак благодарности, когда потянулись за чаем. — Ты меня балуешь. — Ты командуешь половиной острова. — Все равно не заслужила. Ты наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб. — Ты заслуживаешь больше, чем думаешь. Она не ответила. Но обхватила тебя за талию и прижалась щекой к твоему боку, снова закрыв глаза. Это весь ответ, который тебе нужен. Улица снаружи ровно гудела, пока наступало утро. Солдаты двигались в отработанном ритме, из палаток-столовых доносится запах хлеба и дымящейся овсянки. Теперь гражданские свободно проходили через военный район — инженеры, учителя, работники совета — и никто больше не смотрел слишком долго. Ты шла рядом с Ханджи по широкой главной дороге, ее пальто касалось твоей руки, когда вы шли мимо развевающихся знамен и цветущих клумб. Город теперь дышал по-другому. Перестроенные дома приютились в переулках из красного кирпича. На кованых балконах вместо снайперов — цветочные горшки. И смех, настоящий смех, доносился со дворов, как будто так и должно быть. Конни и Жан сидели на скамейке, глубоко погруженные в спор над колодой карт, пока Конни не заметил тебя. — Она пугающая, — прошептал он слишком громко, подталкивая Жана. — Но в горячем смысле. — Я все слышу, — сказала ты ровно, не оборачиваясь. Оба мужчины напряглись. Рядом с тобой Ханджи фыркнула. — Ну... он не ошибается. К полудню ты сидела около павильона на площади — на первом открытом форуме за год. Технически, это была твоя идея. Способ для военных и гражданских лидеров услышать общественность без очередей с бумагами или официального сопровождения. Открытое пространство. Открытые уши. Семьи собирались в затененных местах с корзинами еды и сложенными письмами. Один ребенок сжимал самодельную модель титана — стилизованную, мультяшную. Другой держал блокнот, перелистывая страницы, заполненные диаграммами и вопросами. Они внимательно смотрели на тебя. Ты кивнула в ответ. Площадка была невелика. Просто приподнятая деревянная платформа, выстроившаяся вдоль скамеек и досок. Армин стоял рядом с тобой с чертежами в руках. Ханджи что-то быстро записывала на доске, уже наполовину объясняя принцип очистных сооружений. Ты отвечала на вопросы спокойно. Терпеливо. Слушала фермера, жалующегося на ирригацию, и молодую девушку, спрашивающую, когда в Утопии будут восстановлены школы. Ты видела, как тихо плакала чья-то мать, благодаря тебя за то, что сохранила ее сына в живых, когда Марлия пала. Ты не прерывала ее. Взяла ее за руку. В какой-то момент кто-то — мальчик, который был чуть старше Габи — спросил, не опасна ли ты все еще. Воздух замер. Ты присела, оказалась на уровне его глаз и сказала: — Да. Но только для тех, кто хочет причинить вред этому месту. Для тебя — никогда. Кажется, этого было достаточно. Несколько часов спустя, когда форум закончился, ты прислонилась к стене в тени, Ханджи была рядом. Толпа рассеялась, смеясь и бормоча, площадь остыла под полосой дневного света. Ханджи нежно подтолкнула тебя. — Это было... что-то. — Изнурительное? — Вдохновляющее. Ты бросила на нее взгляд. — Думаешь, тот мальчик мне поверил? — Я думаю, ты поверила себе. И это больше, чем ты привыкла. Твой взгляд опустился. Это правда. — Я видела, как ты была лидером на войне, — тихо сказала Ханджи. — Но это... сегодня... Это тот мир, которого я думала, мы никогда не заслужим. Ты позволила себе дышать. По-настоящему дышать. Тебя не преследовали, не допрашивали, не тянули в десяти направлениях. Не было никакой чрезвычайной ситуации. Никакой карты потенциальных смертей. Просто двор. А рядом друзья. Сообщество медленно исцелялось. — Я счастлива, — тихо сказала ты. Ханджи толкнула тебя плечом. — Опасные слова. Ты бросила на нее строгий взгляд. — Не порти момент. Она улыбнулась. Ты задержалась так, наблюдая, как небо тает в янтаре. Никто из вас больше не говорил. Не потому, что больше нечего было сказать, а потому, что наконец-то тишина казалась безопасной.