There Are No Graves for the People We Used to Be

Утренний свет мягко проникал сквозь тонкую ткань палатки. Ты лежала без сна, левый глаз медленно привыкал к мягкому свечению, которое струилось по брезенту, отбрасывая лениво танцующие тени на полу. Было тихо, как по утрам, когда внешний мир ещё не проснулся. На мгновение ты почти забыла, что будет сегодня, словно это было просто очередное утро в лагере, просто ещё один день, проведённый рядом с Ханджи: работа, выживание, восстановление. Но когда воспоминания о вчерашнем дне нахлынули — смех с друзьями, шутки Ханджи, ночь, наполненная любовью и теплом, — всё встало на свои места. Сегодня был день твоей свадьбы. Ты слегка повернула голову, и взгляд упал на лежащего рядом человека. Ханджи всё ещё спала, её дыхание было ровным, лицо расслабленным. Остатки прошедшего вечера — осторожные прикосновения, брошенные украдкой взгляды, нежные слова — витали в воздухе между вами. Ты инстинктивно потянулась, твои пальцы коснулись края ее рукава, ощутив мягкую ткань рубашки. Ты всё ещё чувствовала тепло ее тела и запах ее кожи с прошлой ночи. Ханджи слегка пошевелилась, ее тело переместилось, когда она глубоко вздохнула, а на лице медленно отразилось выражение неловкости. Ты невольно улыбнулась, наблюдая за ней — за этим мгновением покоя между вами двумя перед началом хаоса дня. — Доброе утро, – прошептала ты тихим, едва слышным голосом. Она застонала в ответ, ее веки приоткрылись, и она затуманенным взглядом уставилась на тебя. — Доброе утро… Уже пора? — ее голос был хриплым от сна, привычное возбуждение, которое она так легко приобретала, скрывалось под спокойствием раннего утра. Ты усмехнулась, протягивая руку, чтобы заправить прядь ее растрепанных волос за ухо. — Ещё нет, но скоро. Ханджи потянулась с протяжным стоном, руки поднялись над головой, когда она наконец села, запустив пальцы в волосы. Привычная энергия начала возвращаться к ее движениям, хотя она всё ещё казалась не совсем проснувшейся. Ее взгляд встретился с твоим, и мягкая улыбка тронула уголки ее губ. — Не могу поверить, что это наконец-то происходит, — сказала она тихим голосом, полным чего-то, что ты не могла точно определить — может быть, это было лёгкое недоверие, а может быть, просто тяжесть происходящего. — Мы действительно это делаем. Ты кивнула, чувствуя ком в горле, глядя на нее. — Да, делаем. Несколько мгновений вы обе молчали. Тишина окутывала вас, словно мягкое одеяло. Снаружи изредка доносились голоса, звон посуды, звуки готовящихся блюд. Лагерь начинал просыпаться, но здесь, в этом маленьком уголке мира, вас было только двое. Стук в полог палатки нарушил тишину. Вы обе подняли головы, вырванные из своего уединения. — Почти пора, — раздался голос Микасы сквозь ткань. — И у нас ещё много дел. Ханджи драматично вздохнула, поднимаясь на ноги. — Ладно, ладно. Давайте покончим с этим, — пробормотала она, но в голосе слышалось что-то более мягкое — волнение, скрытое за сарказмом. Она снова взглянула на тебя. — Готова? Ты кивнула, и твоё сердце забилось чаще. — Кажется, да. Остаток утра прошёл в смятении. Лагерь преобразился так, как ты и представить себе не могла: столы были накрыты, импровизированный проход был украшен цветами, люди сновали туда-сюда, готовя всё к церемонии. Тебя окружали самые близкие друзья, каждый из которых помогал тебе по-своему, поддерживая и направляя, их лица были полны волнения. Энни и Микаса помогли тебе одеться. Энни настояла на том, чтобы помочь тебе с волосами, уложив их назад в простой, но элегантной причёске, которая казалась тебе естественной, пока Микаса поправляла ткань твоего платья, разглаживая складки. — Переживаешь? — тихо спросила Микаса, проводя пальцами по нежному кружеву, украшавшему лиф твоего платья. — Да, — призналась ты с лёгким смешком. — Но это скорее волнение, чем что-либо ещё. Просто… много чувств. — Хорошие чувства? — спросила Энни чуть тише обычного, укладывая цветы в твои волосы. — Хорошие, — сказала ты, и улыбка тронула твои губы. — Лучшие. Тем временем Ханджи тоже была окружена бурной деятельностью. Армину удалось надеть на нее костюм, хотя это потребовало немного уговоров и немало ворчания. Конни, как обычно, решил, что необходимо «помочь» Ханджи завязать галстук, хотя было ясно, что он понятия не имеет, что делает. Леви, всегда прагматичный, лишь покачал головой и пробормотал что-то о том, что всё это уже слишком. — Мне действительно обязательно это надевать? — спросила Ханджи, указывая на белый костюм. На её лице отражалась смесь замешательства и притворного ужаса. — В смысле, я понимаю, в чём дело, но это просто как-то неправильно. — Ты выглядишь великолепно, Ханджи, — сказал Армин слишком серьёзно, но это вызвало у Ханджи улыбку. — И будешь выглядеть ещё лучше, когда мы закончим церемонию. — Ладно, ладно, — сказала Ханджи, и к ней вернулась ее обычная энергия. — Подожди, пока я не начну кувыркаться по проходу. Это будет незабываемый момент. — Лучше не делай этого, — проворчал Леви, наблюдая за ней из угла палатки, явно не впечатлённый. Ханджи лишь подмигнула. — Ты всё равно меня любишь. Сама церемония была скромной. Она была простой, в окружении тех, кто был рядом с тобой во всём, тех, кого ты любила и кому доверяла больше всего. Священник — тот, кто пережил войну и теперь занимал неофициальную, но всё ещё значимую роль — стоял впереди, и тихий гул толпы сменился почтительным молчанием. Ханджи стояла рядом с тобой, ее глаза блестели, несмотря на обычно непринуждённое поведение. Вы обменялись взглядами и лёгкими, понимающими улыбками, словно весь остальной мир только что исчез. Этот момент был для вас, для вас двоих. Когда пришло время клятв, Ханджи уже плакала. В тот момент, когда вы встретились взглядами, что-то словно треснуло. Ее губы приоткрылись, но сначала не было ни слова. Только прерывистый вздох. Ты сжала ее руки. — Я… — начала Ханджи, и голос тут же дрогнул. Она засмеялась себе под нос, вытирая глаза тыльной стороной рукава. — Боже. Я же говорила, что сдержусь. Ты улыбнулась сквозь собственные слёзы, которые уже наворачивались, уже падали. Она попыталась снова. — Я никогда не думала, что доживу до этого, — прошептала она. — Я никогда не думала, что кто-то из нас доживёт. Нам не суждено было прожить достаточно долго, чтобы найти что-то настолько хорошее. Настолько настоящее. Ее голос дрожал. — А потом появилась ты. Ты — огонь и ярость, грация и упорство. Ты, которую мне следовало ненавидеть. От которой я не могла оторвать взгляд. Ты, которая заставила меня поверить, что после войны, после боли есть что-то ещё. Что, возможно, любовь существует не только для других. В ее глазах появился блеск. — Я пролила кровь по сотне причин. Но я пролила бы кровь за тебя в тысячу раз больше, если бы это означало проснуться рядом с тобой. Если бы это означало увидеть, как ты снова смеёшься. Построить что-то с тобой. Состариться рядом с тобой. Слеза скатилась по ее щеке. — Клянусь защищать то, что мир пытался сломать в тебе. Любить в тебе тишину и бурю. Нести твоё бремя, когда оно слишком тяжело. А когда я не смогу его нести, клянусь просто сидеть рядом с тобой и никогда не уходить. Она сглотнула. — Ты мой дом. Ты мой смысл. Ты… — она слегка запнулась, а затем беспомощно улыбнулась тебе, словно сдаваясь под тяжестью всего этого. —Ты всё для меня. Навсегда. К тому времени, как подошла твоя очередь, ты уже плакала вовсю. Слёзы лились тихо, ровно, словно река, наконец прорвавшая плотину. Ты сморгнула их и наклонилась вперёд, на секунду коснувшись ее лбом, прежде чем отстраниться и начать. — Я думала, что умру. Твой голос дрогнул, мягкий, но уверенный. — Я думала, что умру в окопе, на поле боя или в клетке. И долгое время это было прекрасно. Я была создана для этого. Но потом появилась ты. Ты хрипло рассмеялась сквозь слёзы. — Ты появилась со своим хаосом, вопросами и невероятно большим сердцем. Ты видела всё насквозь. Ты не просила меня быть хорошей. Не просила меня исцелиться. Просто осталась. И, оставшись… ты спасла меня. Ты подняла взгляд, глаз остекленел, голос хриплый. — Клянусь никогда не позволять тебе забывать, как много ты для меня значишь. Клянусь сидеть с тобой бессонными ночами и тихими утрами. Клянусь смеяться, когда жизнь становится странной. Держать тебя за руку, когда она становится жестокой. Клянусь любить тебя — громко, всецело, всегда. Ты подняла руку и обхватила её лицо. — Мы похоронили столько версий самих себя. А теперь мы живём. Поэтому я обещаю, что что бы с нами ни случилось со временем… мой ответ всегда будет «да». Снова и снова. Наступившая тишина была полна эмоций. Позади кто-то всхлипнул. Рука Армина дрожала у его губ. Жан плакал так, будто разучился делать всё остальное. Даже Леви слегка отвернулся, прищурившись — не от раздражения, а от сдержанности. А у Микасы, которая редко проявляла подобные эмоции, слёзы текли по щекам, когда она держала руку Хистории. Священник, хриплым от чувств голосом, наконец пробормотал: — Властью, данной мне, я объявляю вас партнёрами по жизни и любви. Теперь вы можете поцеловать… Но Ханджи уже двигалась — руки у твоих щёк, целуя тебя, словно скрепляя каждую клятву не словами, а дыханием. Ты растворилась в поцелуе, обняв ее, вы двое были окутаны золотом, полевыми цветами и чем-то, что казалось святым. Вы не просто целовались. Вы целовались, целуя выживание. Вы целовались, целуя память. Вы целовались с призраками, которым не удалось дойти так далеко. А когда поцелуй прервался, и ты прижалась лбом к ее лбу, вы обе плакали. Толпа взорвалась ликованием, и посреди всего этого вы с Ханджи смотрели друг другу в глаза. Позже, пока празднование продолжалось, вы стояли бок о бок, глядя на звёзды над головой и слушая тихий смех друзей. Мир казался таким спокойным, каким никогда не был прежде, бремя войны наконец-то свалилось с твоих плеч. И впервые за долгое время ты позволила себе поверить в будущее — в такое, где не нужно будет сражаться, где мир не будет просто мечтой. Только вы вдвоем. А всё остальное приложится.

***

Комната наполнилась мягкой, уютной тишиной. Дом был новым — в нём всё ещё витал аромат свежего дерева и нетронутых стен, — но ты уже чувствовала себя здесь как дома. Это было место, где вы с Ханджи наконец-то начнёте плести свою собственную историю, оторванную от хаоса и борьбы мира, который вас свёл. Ты стояла у кровати, мягкое сияние вечернего солнца отбрасывало последние лучи в окно. Ткань твоего нижнего белья была гладкой и прохладной на коже, нежное кружево облегало в нужных местах. Ты не пыталась соблазнить ее, не совсем, но игривое озорство всё ещё сохранялось, особенно когда ты знала, что Ханджи заканчивает принимать душ в соседней комнате. Ты откинулась на мягкие простыни, скрестив руки на груди, твой взгляд блуждал по комнате, словно пытаясь запомнить каждый сантиметр этого нового начала. Кровать была манящей, толстые одеяла аккуратно разложены, и всё же ты ловила себя на том, что предвкушаешь, когда войдёт Ханджи. Ты слишком хорошо ее знала, и знала, что мягкость комнаты приблизит ее к той уязвимости, которую вы всегда разделяли. Ты услышала, как перестала течь вода, тихий звук полотенца, проводимого по влажным волосам, и, наконец, тихие шаги Ханджи, когда она вышла, ещё не осознавая, что ты ждёшь. Она были так поглощена сушкой волос и попытками привести себя в порядок, что сначала почти не заметила тебя. Когда она наконец подняла взгляд и встретилась с твоим, на ее лице промелькнуло удивление. Ты была там, в нежном круже, скрестив руки, и лёгкая улыбка тронула уголки твоих губ. — Ты пялишься на меня, — поддразнила ты тихим, игривым голосом. — Это невежливо, знаешь ли. Ханджи моргнула, ее рот открывался и закрывался, словно она пыталась найти нужные слова. — Я… э-э… я этого не ожидала. Ты приподняла бровь, медленно приближаясь и не отрывая от нее взгляда. — Правда? Ты не думаешь, что это стоит посмотреть? — ты позволила вопросу повиснуть между вами, твои пальцы легонько гладили ткань кружева, стараясь подчеркнуть этот жест. Ханджи сглотнула, ее взгляд ещё раз скользнул по твоему телу, прежде чем она его быстро отвела, лёгкий румянец залил щеки. Она пыталась взять себя в руки, но было ясно, что ты ее задела. — Ты жестока, — пробормотала она дрожащим голосом, несмотря на попытку сохранить спокойствие. Ты улыбнулась, шагнув вперёд, каждое движение было размеренным, позволяя игривой энергии кипеть. — Я просто готовлю тебя к нашей новой жизни вместе, — тихо сказала ты, почти дразняще, но в голосе таилась уязвимость. Ханджи тихо усмехнулась, покачав головой, словно пытаясь успокоиться. — Вот что я получаю, женившись на тебе? — Именно, — ответила ты игриво, но с такой глубокой нежностью, что она казалась твоим собственным миром. — Хотя я могу обещать тебе немало сюрпризов. Ханджи наконец снова встретилась с тобой взглядом, ее голос стали тише, с оттенком тепла. — Ты сводишь меня с ума, знаешь? Ты рассмеялась, но прежде чем успела ответить, Ханджи шагнула вперёд, обхватив твою щёку и нежно проведя пальцами по твоей коже, словно не веря, что это реально. Прикосновение было таким нежным, таким любящим, что по тебе прокатилась волна тепла. Она притянула тебя ближе, расстояние между вашими телами сократилось, ее дыхание мягко и размеренно коснулось твоих губ. Ты наклонилась к ней, и первый поцелуй был медленным, нежным, словно ни одна из вас не хотела торопиться. Это было тихое исследование, подтверждение всего, что вы разделили, каждого мгновения, которое привело вас сюда. Ее губы были тёплыми на твоих, руки всё ещё лежали на твоей коже, и на секунду всё, что было за пределами этой комнаты, показалось далёким. Вы обе были здесь, сейчас, в этом моменте, и это было всё, что имело значение. По мере того, как поцелуй становился глубже, мир словно растворялся. Тяжесть дня, смех и праздник — всё это, казалось, растворилось на заднем плане, когда вы сосредоточились на ощущении единения. То, как руки Ханджи скользнули по твоей спине, прижимая тебя ещё ближе, как ваши тела теперь прижимались друг к другу так естественно, что это казалось совершенно естественным. Ты чувствовала ее тепло сквозь тонкую ткань нижнего белья, как мягко двигалась ее грудь, когда она прижимала тебя к себе. Когда поцелуй прервался, вы обе задержались, прижавшись лбами друг к другу, дыхание смешивалось, и вы обнимали друг друга. Не только близость заставляла твоё сердце биться чаще, но и глубокая, невысказанная связь, которую вы разделяли все эти годы, тихое доверие, которое росло между вами. Было какое-то умиротворение в том, как твои руки скользили по ее спине, в том, как она шептала твоё имя. — Я люблю тебя, — прошептала Ханджи, ее голос был тихим шепотом тебе на ухо. Слова были простыми, но они ощущались так, словно значили всё. — Я тоже тебя люблю, — прошептала ты в ответ, твой голос был полон уверенности во всём, через что ты прошла, чтобы оказаться здесь. Ты двигалась медленно, ведя Ханджи к кровати. Не было никакой спешки, не было нужды торопиться. Всё в этом моменте ощущалось медленно, размеренно, в тихой близости, не нуждающейся в словах. Ханджи последовала за тобой, и вы обе мягко рухнули на кровать. Одеяла под тобой были мягкими, и, когда вы лежали рядом, тело Ханджи прижималось к твоему, тихий, размеренный ритм ее дыхания был утешением. Мир снаружи был тихим и спокойным, но в этом пространстве — в этом новом доме — ты чувствовала что-то совершенно иное. Руки Ханджи снова коснулись твоей кожи, прикосновения стали легче, словно она наслаждалась ощущением близости, этим мгновением с тобой. Простота этого момента — только ты и она в этом пространстве, которое вы создали вместе — ощущалась более интимной, чем всё, что было раньше. Когда ее губы снова встретились с твоими, поцелуй был уже не игривым, а нежным, полным эмоций и обещаний. Слова не требовались, только тихая связь, которая всегда существовала между вами, нечто более глубокое, чем хаос окружающего мира. И в тот момент, когда ты обняла ее и почувствовала, как ровное биение ее сердца прижалось к твоему, ты поняла: это начало всего. Не свадьба, не церемония, а именно это. Тишина и общий покой дома.

***

Ты не совсем понимала, как в гостиной так быстро стало шумно. Неделю назад этот дом был свят в своей тишине — мягкие шаги, тихое дыхание на подушке, ленивые утра, проведенные в постели с Ханджи, обнимающей тебя, словно обретшее форму тепло. А теперь? — Жан, не говори мне, что ты снова принёс вино из офицерской палатки, — простонал Армин из кухни, поднимая бутылку, которая выглядела подозрительно пыльной. Жан вскинул руки на другой стороне комнаты, бесстыдно развалившись на твоём диване, словно платил за аренду. — Оно выдержанное, Армин! Не за что. — О боже, — пробормотал Конни, обхватив голову руками. — Мы умрём. Мы умрём от плохого вина. — Никто его не пьёт, — прямо сказала Микаса, проходя мимо него с подносом закусок, которые вы с Ханджи готовили весь день. Она выглядела невозмутимой, но уголок её рта дернулся вверх, когда Армин начал небольшой урок истории о правильном хранении и ферментации вина. — Эй, эй, не будь такой грубой с трагическим запасом спиртного нашей хозяйки, — вмешалась Ханджи, кружа бокал с улыбкой, которая выглядела одновременно гордой и насмешливой. — Она всего дважды отравилась этой дрянью. Ты ткнула её локтем в рёбра, пытаясь сдержать смех. — Продолжай говорить, и я скажу Леви, что это ты засорила раковину наверху. — Я знал, что это не я, — пробормотал Леви со своего места в углу, устроившись, как кот, с чашкой чая и осуждающим взглядом, который так и не потускнел со временем. — Это мыло пахло твоим ужасным травяным шампунем. Ханджи ахнула. — Это календула! Она успокаивает кожу головы! Конни и Жан разразились смехом. Даже Энни улыбнулась, сидя на краю подоконника, поджав под себя ноги, и вполуха слушая рассказ Райнера о череде недопониманий, которые чуть не привели к тому, что он разбил повозку, на которой Пик должна был ездить во время учений разведки на прошлой неделе. Сама Пик, растянувшись, словно ленивая кошка, расположилась на недавно подаренной кушетке, потягивая чай из изящного стакана, и её глаза блестели, словно говоря, что она за всем наблюдает. — Ты молодец, — пробормотала она, когда ты проходила мимо. — Мне нравятся занавески. Ты моргнула. — Ты уже десять минут смотришь на занавески. — Они мягкие, — мечтательно сказала она, её голос был едва слышен. Ты фыркнула и покачала головой, возвращаясь на кухню за новыми тарелками. Дом, твой дом, был тёплым от аромата жареных овощей и хлеба с маслом, от стен волнами отдавался звук разговоров. Он не был роскошным. Он не был идеально чистым. Но он казался настоящим. Обжитым. Любимым. Микаса тихонько переставляла кружки, которые кто-то засунул в сушилку для посуды, напевая себе под нос. Армин переставлял стулья, чтобы никому не приходилось долго стоять. Райнер, несмотря на свои размеры, взял себе за правило осторожно покачиваться на небольшом деревянном табурете, который ты поставила у камина, настаивая, что так «полезно для его спины». Леви не двигался, но ты заметила, как его взгляд задержался на фотографиях, которые вы с Ханджи повесили на стену — старые снимки отряда, искренние улыбки, застывшие мгновения. Ханджи, конечно же, переходила от группы к группе с той же хаотичной лёгкостью, как и всегда. Постоянно разговаривала. Постоянно смеялась. Постоянно наблюдала. Ты почувствовала, как она проскользнула мимо тебя, коснувшись рукой поясницы, и тепло ее прикосновения придавало тебе силы даже посреди такого шума. — Эй, — пробормотала она, наклоняясь так, чтобы слышала только ты. — Ты в порядке? Ты кивнула, слегка улыбнувшись. — Более чем в порядке. Думаю… думаю, мне это было нужно. Она нежно и быстро поцеловала тебя в щеку. — Мне тоже. Более поздним вечером, когда солнце окончательно скрылось, а масляные лампы мягко и низко мерцали на стенах, разговор затих. Вы все сидели в разной степени расслабленности — кто на подушках, кто на полу, кто, как уставшие кошки, спутавшись на диванах и стульях. Леви пил чай. Микаса и Энни были погружены в тихий разговор. Райнер дремал. Конни и Жар были заняты нелепым поединком по армрестлингу, который Пик иногда комментировала словно спортивный комментатор. Армин сел рядом с тобой, его рука коснулась твоей, а Ханджи прижалась к твоему плечу. — Знаешь, — сказал Армин, оглядываясь, — мы впервые все собрались вместе без какой-либо цели. Мгновение никто не отвечал. Тишина была короткой, но напряжённой. — Приятно» — наконец тихо сказал Жан. — Странно. Но приятно. Ханджи потянулась к твоей руке под одеялом, накинутым на вас обоих. Ты переплела свои пальцы с ее, погружаясь в тепло прикосновений, в ровный ритм их дыхания рядом с тобой. Этот дом — не просто стены и пол. Он был обещанием. Началом. Ночь тянулась медленно, в лёгком тепле. Огонь в камине лениво потрескивал, тени плясали по потолку, а последние разговоры постепенно стихали. Смех смягчился, превратившись в усталые улыбки, голоса были едва слышны. Чашки были наполовину пусты. Тарелки забыты. Тишину время от времени нарушал тихий звон стекла, когда кто-то вставал, чтобы собрать кое-какие вещи, но никто не собирался уходить. Ты свернулась калачиком на полу рядом с Ханджи, небрежно накинув на плечи одеяло, и наблюдала, как Райнер и Пик тихо спорят о лучшем кофе в столице. Микаса взялась заплетать косы Энни — медленно, методично, почти бессознательно, — а Армин сидел рядом, лениво рисуя узоры на конденсате на кружке. А потом наступила тишина. Та самая, которая затянулась. Она не была неловкой, но повисла — нежно, тяжело. Как будто никто не хотел вставать первым. Как будто все чувствовали: эта ночь превратилась во что-то священное. Во что-то редкое. Конни огляделся, переводя взгляд с одного лица на другое. — Итак… э-э, — начал он, потирая затылок, — я знаю, это немного глупо, и, возможно, вино говорит за меня, но… Он прочистил горло. — Можем ли мы переночевать у вас? Прошло мгновение. А затем… Армин моргнул. — Подожди, серьёзно? Жан уже ухмылялся. — Знаете что? К чёрту. Почему бы и нет. Пик даже не подняла глаз. — Я называю это длинной подушкой. Райнер потянулся и довольно вздохнул. — Не делал этого со времён кадетства… — Я возьму запасные одеяла, — сказала ты, прежде чем Ханджи успела пошевелиться. — В шкафу в коридоре целая куча. Микаса встретилась с тобой взглядом, её голос был чуть громче шёпота. — Мы можем помочь. Ты встала, а за ней и все остальные, медленно, словно по какому-то негласному соглашению. Жан начал отодвигать журнальный столик, пока Армин и Райнер двигали кресла, стараясь ничего не сбросить с полок. За считанные минуты некогда опрятная гостиная превратилась в уютное гнездышко: одеяла, подушки, свёрнутые спальные мешки. Конни театрально бросился в самый центр беспорядка, раскинув руки, словно делая снежного ангела. — Вот это, — заявил он, — и есть жизнь. Леви, всё ещё лежавший на диване, нахмурился. — Даже не думайте ко мне прикасаться. — Никто не хочет тебя трогать, Леви, — пробормотал Жан, бросая ему ещё одну подушку. — Я никогда не буду спать рядом с кучей взрослых людей, от которых пахнет вином и пастой, — решительно заявил Леви, поправляя одеяло. — Отвратительно. Пик подняла руку из кучи. — Он сейчас так говорит, но, держу пари, захрапит раньше всех. — Я не храплю, — пробормотал Леви. — Ты дышишь так, будто готов кого-то убить, — зевнула Ханджи, опускаясь на подушку рядом с тобой. — То же самое. Смех стал тише, соннее, головы покоились на плечах, руки без раздумий тянулись к теплу и близости. Ты лежала рядом с Ханджи, наполовину уткнувшись лицом в её плечо и небрежно обняв её за талию. Ты чувствовала ее дыхание в своих волосах. Свет погас, в камине остались лишь тлеющие угли. Снаружи стих ветер. На мгновение ты смотрела на них — твоих друзей, твою семью — растянувшихся на полу, словно детей, не знающих, как попрощаться. Война осталась позади, бремя лет наконец-то смягчилось этим странным, прекрасным покоем. Завтра мир снова поглотит их. Но сегодня вечером? Эта ночь была только вашей. И когда ты закрыла глаза, а пальцы Ханджи тихонько скользили по твоей спине, ты почувствовала то, чего не чувствовала годами. Безопасность.