По Лезвию

      Удушающий дым, рожденный в недрах «Империи Огня», пропитывал бархат стен, некогда пурпурный, ныне грязно-бордовый от пятен выпивки, рвоты, менструальной крови и времени. Он въелся в потрескавшуюся позолоту карнизов, превращая былую роскошь в жалкую пародию. Он оседал на липком от пота, спермы и неведомых жидкостей полу, смешиваясь с пылью и растоптанным блеском. Воздух был ядовитым коктейлем, взбитым в пену басом: сладковатая вонь дорогого гашиша, едкий, уксусный душок кокаина, чистого, как слеза дьявола, прогорклый перегар дешевого пива и дорогого, но не менее токсичного виски. Тяжелые, удушающие духи «Шанель №5» бессильны были перебить фундаментальную вонь немытого тела, пота страха и вездесущий запах человеческой похоти. Запах тления под неоновым глянцем.       Глухой, животный бас, от которого вибрировали не только стаканы на стойке, но и внутренности, насиловал слух. Ему вторили пронзительные, истеричные визги синтезатора, рвущие барабанные перепонки. Неоновые драконы и языки пламени, вырезанные в стенах, мерцали синим, кроваво-красным, ядовито-зеленым, выхватывая из полумрака фрагменты живого ада: руку, судорожно сжимающую рюмку до побеления костяшек; женскую грудь, вывалившуюся из рваного кружевного бюстгальтера — сосок темный и набухший; лицо, искаженное кайфом; чей-то зад, униженно трясущийся перед пачкой купюр; остекленевшие глаза девчонки, стоящей перед мужиком в костюме, его рука мерзко копошится у нее между ног под короткой юбкой. Здесь гнили все: усталые бизнесмены в мятых, дорогих костюмах; молодые мажоры с пустыми глазами, швыряющие папиными деньгами в топку сиюминутных удовольствий; мафиози среднего звена отмечающие удачную сделку или планирующие новую; полуголые девчонки с пустыми глазами, уже забывшие, как пахнет солнце, и тени в углах — продавцы смерти в таблетках и порошках, готовые впарить все, от оксиконтина до «соли». Зверинец. И Катара знала — сегодня ты хищник, а завтра окровавленный кусок мяса на липком полу.       Она стояла за кулисами, в узком, вонючем коридоре, прислонившись лбом к холодной, облупившейся штукатурке. Кислый запах плесени смешивался с ароматом дезодоранта и женской усталости. Отражение в кривом, заляпанном отпечатками губ и пальцев зеркале было чужим. Голубые глаза, которые в детстве сравнивали с океаном, теперь были тусклыми, как грязные лужи после дождя. Темные круги под ними — синяки. Волосы, некогда густые и блестящие, стянутые в тугой, высокий хвост, выбивались сальными прядями, прилипшими к вискам и шее. Блестки на скулах и ключицах выглядели жалким, дешевым пайеточным дерьмом на фоне общей грязи и усталости. На ней только черные, почти невесомые стринги, впивающиеся в кожу лобка, оставляя красные полосы, и микро-топ из грубой сетки, едва прикрывающий соски, которые на холоде коридора непроизвольно твердели. Униформа. Броня из ничего. Сумочка на бедре, плотно набитая скомканными купюрами, висела напоминанием о том, зачем она здесь.       Она достала тонкую сигарету «Мальборо», закурила. Зажигалка чиркнула с треском, пламя осветило резкие скулы, глубокие тени под глазами, тонкую сеточку лопнувших капилляров у крыльев носа — следы бессонных ночей, постоянного стресса и химического дерьма, которое она в себя закидывала, чтобы выдержать. Затяжка была глубокой, жгучей. Дым заполнил легкие, вытесняя на мгновение клубную вонь. Её взгляд упал на дверь в «Комнату отдыха» — крошечное помещение с диваном, заляпанным непонятными пятнами, и столом, где девчонки перекусывали, курили, нюхали и плакали. Там сидела Тай Ли, новенькая, шестнадцать лет, если не врет, с лицом испуганного ребенка и огромными синяками на бедрах. Она тупо смотрела в стену, держа в дрожащих руках мятую пятерку. Рядом, растянувшись, курила Мэй. — Твой сегодня очень щедрый на бабки, — она кивнула в сторону.       Катара промолчала. На маленьком табло замигал красный огонек — Вип-Ложа № 1. — Блять… — прошипела она сквозь зубы, выпуская клубы дыма. Но мышцы лица уже автоматически растянулись в привычную, сладковато-пошлую улыбку — рефлекс, выработанный годами.       Путь через главный зал был минным полем. Взгляды — как щупальца, скользящие по её коже: оценивающие, голодные, безумные. Чья-то жирная, потная лапа шлепнула по её ягодице, пальцы впились в плоть: «Эй, шалава, вертись! Давай, покажи товар!». Она не оглянулась, улыбка не дрогнула. Шаг в сторону, как танцовщица, уворачивающаяся от пьяного партнера. Ещё пара шагов и она чуть не налетела на группу: мужик в кожаной куртке тыкал пальцем в грудь тощей блондинке в блестках. — Ю, ты мне должна за прошлый уикенд! Где бабки, сука?       Блондинка всхлипывала, пытаясь отодвинуться. Катара прошла мимо, не замедляя шаг. Не мои проблемы. У стойки бармена Тайро, здоровенного урода с татуировкой паука на лысом черепе, копошился Шу, чья кличка дословно переводилась — «Крыса», был мелким дилером с бегающими глазками. Он сунул что-то в руку какому-то юнцу в модном худи и быстро забрал купюры. Их глаза встретились на секунду. Шу кивнул Катаре, деловито. — Чистый, если что. Гашик, кокс, экстази. Качественный товар.       Она не ответила. У неё уже был свой поставщик. Дороже, но надежнее.       Дверь в Ложу № 1 была монолитом, обшитым потрескавшейся черной кожей, с массивной стальной ручкой, холодной даже сквозь перчатки. Сейф для греха высшей пробы. Вышибала, новенький, кажется его зовут Мунг, с каменным лицом отодвинул тяжелую створку. Дикий вой музыки ворвался на секунду, как зверь, и тут же стих, поглощенный звуконепроницаемыми стенами.       Воздух густой, сладковато-приторный от дорогих благовоний и масел, которые так любил клиент, смешивался с едким, химически-чистым запахом кокаина, настолько чистого, что от него чуть щипало глаза. Под ним — тонкий шлейф дорогого мужского парфюма Аанга. Воздух вибрировал от дорогой электроники — тихий, ровный гул колонок, транслирующих томный, меланхоличный джаз. В центре — огромный U-образный диван из черной кожи, сиявшей, как зеркало. На нем сидел Аанг. Ему было около сорока лет. Лицо гладкое, подтянутое, с едва заметными следами ботокса у висков и вокруг глаз почти неестественного серого цвета. На нем — идеально сшитая темно-синяя рубашка из тончайшего хлопка, с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, дорогие шерстяные брюки, мягкие замшевые лоферы без носков. Перед ним на низком столике из черного стекла: хрустальный графин с янтарным виски — шестнадцатилетний Lagavulin, два тяжелых хрустальных бокала, золотая карта для кокса с аккуратной, почти геометрически ровной горкой белого порошка, пара платиновых соломинок, и учебник «Основы Гостиничного Менеджмента». Рядом лежала толстая пачка сотенных купюр, небрежно перевязанная резинкой. Сумма, за которую многие здесь готовы были убить. — Катара, — его голос был низким, спокойным, как поверхность глубокого озера. Он не протянул рук, лишь чуть скользнул взглядом по её телу и указал им же на место рядом с собой. — Садись. Выпьешь? Его взгляд задержался на её сосках, отчетливо выпирающих сквозь сетку топа.       Она скользнула на диван, чувствуя холод кожи под голыми ягодицами, сохранив дистанцию, но достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло и запах. Улыбка стала чуть теплее, почти естественной. С Аангом, в отличие от других, можно было иногда говорить. — Виски с камнем, если можно. Её пальцы нервно перебирали край стрингов, чувствуя влажность между ног.       Он налил два бокала, лёд зазвенел, как хрустальные колокольчики. Протянул ей один. — Как успехи? — он кивнул на учебник. — Сдала тот модуль по бухгалтерскому учету? Говорила, туго идет. Его палец легонько провел по корешку книги. Интерес был искренним.       Катара сделала глоток. Огонь распространился по груди, согревая изнутри. — Сдала на трояк. Эти дебеты-кредиты, нихера не врубаюсь иногда. Она позволила себе легкий, чуть хриплый стон удовольствия от виски, выгибая спину, чтобы грудь подалась вперед.       Аанг усмехнулся коротко, беззвучно, лишь уголки губ дрогнули. — Упорство это хорошо. Миру нужны не только танцовщицы с красивыми дырками. Его взгляд скользнул по её телу, оценивающе, как хозяин смотрит на дорогую вещь. — Но гостиничный бизнес это каторга для идиотов или святых. Ненавидишь людей и работаешь с ними, ненавидишь цифры — утопаешь в них по уши. Сплошная нервотрепка. Он взял платиновую соломинку, аккуратно, почти хирургически точно втянул две короткие, толстые дорожки кокса. Не зажмуриваясь, лишь слегка напрягая жевательные мышцы, от чего скулы выступили резче. Глаза, и без того яркие, стали еще острее, словно сканируя мир с новой четкостью. — Гораздо эффективнее владеть отелями. Или теми, кто ими управляет. Он отодвинул золотую карту с оставшимся порошком к ней. Чистый, почти фарфорово-белый.       Она колебалась долю секунды, но отказать было бы преступлением. Она наклонилась, взяла соломинку. Резкий, химический удар в носоглотку, мгновенный привкус бензина и онемения на языке, будто лизнула батарейку. Эйфория нахлынула горячей волной, смывая усталость, страх, отвращение. Мир стал резче, ярче, проще. Сердце забилось чаще, мысли прояснились, но стали жестче. — Надо же с чего-то начать. Хочу вырваться отсюда, Аанг. Знаешь же. Она посмотрела ему прямо в глаза, отбросив на мгновение маску покорности.       Он изучал её лицо, его серые глаза казались рентгеном. — Знаю. Он положил руку ей на бедро. Его пальцы были теплыми, сильными. — Ты не отсюда, у тебя есть потенциал в отличие от большинства этого дерьма. Его рука двинулась выше, скользнула по внутренней стороне бедра, к краю стрингов, к теплу и влаге. Он достал из пачки пять сотенных, положил ей на колено, прямо на кожу. — Развей мою скуку. Сегодня был ебанутый день. Гияцо… — он произнес имя своего отца, влиятельного сенатора с репутацией «непорочного», с легким, но отчетливым презрительным шипением, — …опять читал мораль про семейную репутацию. Как будто он святой, блядь. Его пальцы надавили на край стрингов.       Катара знала ритуал опустилась с дивана на колени между его ног. Колени утопли в густом ковре. Действия были отточены годами, доведены до автоматизма. Мысли уплыли на волне кокса, остались только ощущения: запах его дорогого одеколона с нотками сандала и чего-то холодного, металлического; фактура дорогой шерсти под пальцами, когда она расстегивала его брюки; шелест дорогого белья. Его полуэрегированный член был уже на виду — длинный, толстый, с четко очерченной головкой, темнее кожи тела. Вены проступали под кожей. Она взяла его в руку, почувствовав, как он тут же напрягся, наливаясь кровью под её прикосновением, становясь тяжелым и горячим. Кожа была гладкой, упругой. Она наклонилась, не спеша, обводя кончик языком, чувствуя солоноватый предэякулят. Потом взяла его в рот полностью, двигаясь медленно, глубоко, с сильным давлением губами и языком, стараясь проникнуть как можно глубже, чувствуя его пульсацию у себя в горле. Глаза слезились.       Аанг глухо застонал, откинув голову на спинку дивана. Его пальцы запутались в её волосах, не дергая, но жестко контролируя ритм. — Да… вот так… Хорошая девочка… — его дыхание участилось. — Твой брат… — он говорил сквозь стон, его бедра начали слегка приподниматься навстречу ее движениям, толкая член глубже. — Слышал… он опять влип по самые гланды? Ледяная игла в сердце. Сквозь кайф кокаина и алкоголя. Она не остановилась, лишь чуть замедлила темп, глотая его глубже, пытаясь заглушить внезапную панику. — Мне… доложили… — Аанг говорил отрывисто, его пальцы слегка сжали ее волосы, прижимая ее голову ниже. — Что засранец… барыжит… и болтает… где не надо… Мое имя…       Он резко, почти жестоко, вжал её голову, заставив взять его до самого основания. Нос уткнулся в лобковые волосы. Она подавилась, слезы брызнули из глаз, но она не остановилась, лишь закашлялась вокруг его члена, чувствуя, как он напрягся еще сильнее. —Не нравятся мне… такие разговоры… Ммм… Сука… Ты… поговори… с ним… — он не договорил, его тело напряглось как струна, яички подтянулись, и он кончил ей в горло мощными толчками, сдавленно рыча, впиваясь пальцами в её плечи, оставляя синяки. Густая, солоновато-горькая сперма заполнила горло.       Катара отстранилась, сглатывая с усилием, стараясь не скривиться, чувствуя, как сперма обжигает пищевод. Быстро протерла губы тыльной стороной ладони, смахивая слюну и слезы. Он, тяжело дыша, вытащил ещё пачку сотенных из кармана брюк, сунул ей в руку вместе с предыдущими. Десять тысяч. Сумка на бедре заметно потяжелела. Он погладил её по голове, коротко, как пса после хорошей службы. — Молодец. Всегда знаешь, как угодить. Умная шлюха. Он потянулся к графину, налил себе виски. Его член, влажный и мягкий, лежал на брюках. — Рада стараться, Аанг, — голос был хриплым, но ровным. Она встала, поправляя сетчатый топ, чувствуя липкость между ног и легкую боль в челюсти. — Совет на сегодня будет? — добавила она с привычной, легкой, саморазрушительной иронией, которую он, казалось, даже одобрял как признак ума, отличавший её от других.       Он отхлебнул виски, размышляя, его серые глаза снова стали холодными и расчетливыми. Кайф пропадал понемногу. — Совет? — он усмехнулся беззвучно. — Брось ты уже своего братца-ублюдка, Катара. Он — булыжник, который потянет тебя на дно. Аанг кивнул в сторону учебника. — Ты хочешь вырваться? Тогда вычеркни его нахрен из своей жизни, — он сделал легкий, изящный жест рукой, словно смахивая невидимую пылинку. — Или ты навсегда останешься в этой дыре. Он встал, поправил рубашку, заправил мягкий, влажный член обратно в белье и брюки. — Пришли Азулу. Хочу посмотреть, как вы вместе развлекаетесь. Скажи ей — пусть возьмет тот черный кожаный набор с ремнями и вибратор. Он направился к двери, ведущей к выходу.       Катара застыла. Ледяная волна накрыла с головой, несмотря на кокаин. Звонок в сумочке прервал её оцепенение. Специальная, резкая мелодия. Сокка. Опять. Она сглотнула ком, нажала ответить, отвернувшись от уходящего Аанга, кё голые плечи напряглись. — Сестренка, блядь, помоги! Срочно! — голос Сокки был сдавленным, истеричным, с явным химическим перебором — что-то возбуждающее, скорее всего дешевый амфетамин. На фоне были слышны дикие, яростные удары в дверь, пьяные, хриплые вопли: «Открывай, сука! Слышишь, говна кусок?! Завтра последний день! Или мы тебе кишки выпустим!» — Сокка! Что происходит?! — шепот Катары превратился в хриплый вопль. Сердце колотилось как молот. — Они дома! Ломятся в дверь! Говорят… если послезавтра к полудню не будет всей суммы… они… они мне руки сломают! А потом за тобой придут! Катара, они знают, где ты работаешь! Знают про папу! Помоги! Пожалуйста! Иначе мне пиздец! Я… я все проебал! — он зарыдал, захлебываясь, в трубке послышался звук разбитого стекла и новый визгливый вопль угроз.       Катара прислонилась к холодной стене ложи, чувствуя, как мир рушится, а пол уходит из-под ног. Сумка с деньгами Аанга жгла бедро. Десять тысяч. Но сумма, которую они требовали, явно была больше. Страх, липкий и черный, как нефть, заполнил все, выдавив даже кокаиновую эйфорию. — Слушай меня, Сокка! — ее голос дрожал, но она впилась ногтями в ладонь до крови, пытаясь взять себя в руки. — Не открывай дверь! Слышишь?! Я… я приеду утром. Я что-нибудь придумаю. Просто держись! — Они убьют меня! Они же конченые головорезы! Они… — вопль отчаяния был прерван новым грохотом в дверь. — Не убьют! — вырвалось у нее с дикой силой, почти криком. — Я не позволю! Слышишь? Я не позволю им! Спрячься и жди меня!       Она бросила трубку. Руки тряслись неудержимо. Сигарета выпала из пальцев, покатилась по полу. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в плоть, кровь сочится между пальцев. — Сука! Сука! Сука! — шипела она, бьющаяся лбом о холодную стену ложи. Зажигалка. Нужен огонь. Хоть маленький огонек контроля. Но зажигалка потерялась. Паника сжимала горло.       Дверь открылась без стука. В дымной дымке стояла Азула в черном кожаном корсете, туго стягивающем талию до нереальных размеров, с ремнями и стальными кольцами, в ажурных чулках с подвязками и устрашающе высоких шпильках-стилетах. Её лицо — безупречная маска: фарфорово-белая пудра, идеальная черная подводка, делающая глаза бездонными, алая помада, как свежая рана. Но в этих золотистых глазах, обычно таких презрительных и холодных, Катара увидела то же самое, что и в зеркале за кулисами: пустоту и усталость. Азула держала в руке тяжелый черный вибратор, похожий на дубинку, с пультом на проводе. И маленький блистер с двумя голубыми таблетками — ксанакс. — Ну что, синеглазая мечтательница? — голос Азулы был хриплым, как всегда, но без привычной язвительности, почти плоским. Она протянула Катаре свою зажигалку — тяжелую, стальную, с гравировкой в виде дракона. — Твой повелитель оставил заказ на шоу. А у тебя… — она кивнула на сумочку, из которой торчали купюры, и на мобильник в дрожащей руке Катары, — …похоже, происходит какой-то пиздец, да?       Катара зажгла новую сигарету дрожащими руками. Затянулась так глубоко, что искры поплыли перед глазами, а легкие заломило. Она посмотрела на Азулу, на её костюм, на вибратор, на блистер с таблетками в её руке. — Да, — прошептала Катара, глядя сквозь дым в никуда, ее голубые глаза были сухими и пустыми, как у мертвой рыбы. Она бросила недокуренную сигарету на дорогой ковер, раздавила её остроносой шпилькой, вонзив каблук в тлеющий фильтр. Азула положила руку ей на плечо. — Давай сделаем это ебаное шоу, сучка. Быстро и жестко. А потом… — её пальцы сжали тяжелый вибратор, как оружие. — …потом мне надо будет найти одного ебанутого клиента. Она сунула вибратор в руки ошеломленной Катары.

***

      Шоу происходило не в уединенной ложе, а на небольшой приватной сцене, скрытой от основного зала толстым зеркальным стеклом с односторонней видимостью. За ним, в полумраке, сидели несколько фигур — избранные гости Аанга, те, кому он хотел продемонстрировать свою власть. Воздух здесь был ещё гуще, пропитанный коньячным перегаром, сигарным дымом и возбуждением.       Азула двинулась первая, как хищница, её шпильки цокали по подиуму. Катара последовала механически, вибратор тяжелым грузом в руке. Музыка сменилась на давящий, ритмичный техно-бит, под который пульсировали неоновые ленты на стенах.       Мысли Катары бились, как пойманная птица, о стены черепа, не в силах вырваться. Образ брата, прижатого к двери, его истеричный голос в трубке, смешивался с призраком отца, Хакоды. Не того сильного мужчину, каким он был когда-то, а того, что теперь — больной, седой старик, прикованный к кислородному баллону. Его кашель, хриплый, разрывающий тишину. Его глаза, полные немого укора и стыда за детей, за то, во что они превратились. — Эй, голубоглазая, ты что, обдолбалась? — резко шикнула Азула, уже стоя в центре сцены, её золотые глаза сверкнули в полутьме. Она взяла Катару за подбородок, грубо. — Твой Аанг хочет зрелища. Или тебе напомнить, чем кончаются отказы?       Катара вздрогнула. Не от прикосновения, а от резкости голоса. Она посмотрела на Азулу, не видя её презрения, толпа пустоту. — Таблетки, — прошептала Катара, голос сорвался. — Дай мне таблетку, Азула. Забыться. Хотя бы на час. Не думать о Сокке, ломящемся в дверь. Не думать о папе, умирающем от стыда и болезни.       Азула на мгновение замерла, её взгляд стал пристальным, изучающим. Потом короткий, беззвучный смешок. — Держи. Но это не волшебная пилюля от всех проблем. Кончай летать в облаках. Она сунула Катаре в руку одну из голубых таблеток ксанакса. Катара судорожно закинула её в рот и проглотила без воды. Горький привкус растворился почти мгновенно.       Азула толкнула её на колени. Холод подиума впился в кожу. Пальцы Азулы вцепились в её волосы, запрокидывая голову. Катара не сопротивлялась. Она смотрела вверх, на мерцающие неоновые трубки, но видела только трещины на потолке их квартиры, по которым ползет сырость.       Азула включила вибратор. Низкое, мощное гудение наполнило сцену. Холодный черный силикон коснулся внутренней стороны бедра Катары. Она вздрогнула. Деньги. Мне нужны деньги.       Пальцы Азулы скользнули под сетчатый топ, сжали грудь Катары, не лаская, а проверяя на прочность. Ногти впились в кожу. Катара застонала.       И тут ксанакс начал свое черное дело. Как тёплая тяжелая волна, он накрыл сознание. Острота страха и паника притупились. Мир стал ватным, звуки — приглушенными.       Катара наклонилась, взяла в рот вибратор, который Азула поднесла к её губам, имитируя минёт. Холодный пластик, гул, передающийся в челюсть. Её язык скользнул по насадке, движения были техничными, но абсолютно пустыми. Никакого огня.       Азула, почувствовав изменение, стала жестче. Она шлепнула Катару по ягодице, заставив её выгнуться. Потом толкнула лицом в ковер. Катара покорно легла. Вибратор скользнул между её ягодиц, Азула прижала его с силой. Гул стал громче, вибрация пронзила все тело, но Катара лишь глубже вжалась лицом в ворс, стиснув зубы. Цифры плавали перед глазами сквозь наркотическую пелену. Сколько он им должен?       Она перевернулась по команде Азулы, раскинув ноги. Взгляды невидимых гостей за стеклом жгли кожу, но она их не чувствовала. Чувствовала только тяжелый гудящий инструмент, который Азула ввела в нее, не церемонясь. Глубоко. Больно. Катара закинула голову назад, издав долгий, театральный стон.       Она встретилась взглядом с Азулой, склонившейся над ней. В золотых глазах не было ни презрения, ни удовольствия. Всё ради денег.       Шоу длилось вечность или мгновение. Время потеряло смысл. Тела сплетались и разъединялись, стоны и шлепки сливались с музыкой, неоновый свет выхватывал капли пота и блестки. Катара выполняла всё, что требовала Азула, всё, что, как она знала, хотели видеть за стеклом.       Когда все закончилось, музыка стихла, Азула выключила вибратор, Катара лежала на липком ковре, тяжело дыша. Тело ныло, между ног горело, на бедрах и груди краснели свежие ссадины и синяки от рук Азулы. Ксанакс создавал иллюзию отстраненности, но боль пробивалась сквозь пелену, тупая и навязчивая.       Дверь на сцену открылась. Вошел менеджер клуба, Джао, с пачкой денег в руке. Он бросил её на тело Катары, даже не взглянув на нее. — От Аанга. Умницы, девочки. Гости довольны. Купюры рассыпались по её потному животу и груди. Теплые, пахнущие чужими руками и кокаином.       Азула молча поднялась, поправляя корсет. Она посмотрела на Катару, валяющуюся в блестках, поте и деньгах, а затем подола ей руку, чтобы подняться.       Они собрала купюры дрожащими руками, сгребая их в кучу. Катара сунула бумажки в сумочку к деньгам Аанга. Сумка стала ощутимо тяжелее. Этого хватит? Мысль пронеслась сквозь вату ксанакса. За стеклом, в темноте, кто-то хлопал.       Она вышла, шатаясь. Неон клуба резал глаза. Вой музыки снова обрушился на нее. Но внутри было тихо и пусто. Она прошла мимо Тай Ли, которая теперь плакала в углу, и направилась к выходу. У неё не было времени на душ. У неё была тяжесть в груди от мыслей о том, что её ждёт. Намного тяжелее её сумочки.