Иглы
1 июля 2025 г., 13:28
Грязно-свинцовое небо давило на крыши. Воздух, еще студеный, нес на себе коктейль выхлопов, пыли с пустырей и подгоревшего масла из ночных забегаловок. Катара шла по знакомым, но каждый раз леденящим кровь улочкам. Когда-то это был просто бедный квартал рабочих и мигрантов. Теперь — криминальная пустошь, территория отчаяния. Граффити на облупившихся стенах: кровавые капли, стилизованные черепа, перечеркнутые имена. Мусор был частью пейзажа: битые бутылки из-под дешевого виски, шприцы, обертки от гамбургеров, использованные презервативы и прочее. В подворотнях клубился едкий дымок — ранние пташки курили крэк или «соль».
Катара шла быстро, почти бежала, её черные замшевые сапоги на убийственно тонкой шпильке четко, как метроном отчаяния, отбивали шаг по треснутому, заляпанному тротуару. На ней была ультракороткая кожаная юбка, едва прикрывавшая ягодицы, и огромный серый свитер с глубоким вырезом – попытка баланса между необходимостью «рабочего» образа и инстинктивным желанием спрятаться. Ярко-алая помада, агрессивная подводка, маскирующая синяки под глазами от бессонницы и слез, которые она не позволяла себе пролить. Она не опускала глаз. Ее голубой взгляд, обычно прикрытый вуалью флирта или кокаинового блеска, сейчас был острым, сканирующим, как у хищницы, скользя по лицам редких теней на рассвете. Её узнавали. Шептались за спиной: «Шлюха с «Империи». Она чувствовала эти взгляды — клеймо на спине.
Сумочка, туго набитая деньгами Аанга и гонораром за «шоу» с Азулой, тянула плечо. Суммы все равно не хватало. Она прошла мимо аптеки — её железные решетки были надежно заперты, за спинами охранников в униформе лежали заветные коробочки: оксиконтин для забытья, ксанакс для паники, аддерол для мнимой бодрости — легальные наркотики для тех, кто мог заплатить за санкционированное бегство от реальности. Рядом, в зияющей чернотой подворотне, кипела торговля нелегальным спасением: спиды, соль, героин, экстази. Она видела, как трясущаяся, грязная рука парня в рваной куртке передавала крошечный сверток, получая взамен смятые купюры.
Больница пахла отчаянием, дезинфекцией и смертью в рассрочку. Катара прошла мимо переполненных коридоров, мимо капельниц, мимо плачущих родственников. Палата Хакоды была полутемной, тихой, если не считать равномерного, навязчивого шипения кислородного аппарата. Воздух был тяжелым, спертым.
Отец лежал на койке, покрытый тонким, выстиранным до серости одеялом. Когда-то он был горой, а теперь стал тенью. Седая, редкая борода, впалые щеки, кожа пергаментная, прозрачная, пронизанная синими прожилками вен. Но самое страшное — кислородная маска, покрывающая нижнюю часть лица. Пластиковый купол, от которого шли трубки к шипящему аппарату. Его грудь поднималась и опускалась с усилием, каждое дыхание давалось с хрипом. Глаза были открыты, смотрели в потолок — мутные, голубые, как у Катары, но лишенные всякого огня.
— Папа… — Катара подошла, присела на краешек стула у койки. Ее голос, обычно такой уверенный или сладкий для клиентов, сейчас звучал неуверенно. Она взяла его холодную, костлявую руку, с тонкой, как бумага, кожей. На ней были следы от капельниц, синяки. — Я пришла. Как ты?
Хакода медленно перевел взгляд на нее и слабо сжал ее пальцы. Пальцы Катары, привыкшие к прикосновениям бархата диванов и холодной кожи клиентов, сжались в ответ. Он попытался что-то сказать из-под маски, вышел только хриплый выдох, пар затуманил пластик.
— Не говори, пап, не надо, — быстро сказала Катара, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Она знала, что он хочет спросить. О Сокке. Всегда о Сокке.
— Всё нормально. Сокка старается, нашел подработку. Ложь обжигала губы. Она достала из сумочки конверт, туго набитый деньгами. Не все, но значительную часть. — Вот. За этот месяц. И на лекарства, которые прописал доктор. Она положила конверт ему на грудь, поверх одеяла. Её пальцы дрогнули, касаясь костлявой выпуклости. Сколько минут унижений стоит каждый доллар в этом конверте?
Хакода посмотрел на конверт, потом снова на дочь. В его мутных глазах стояли слезы. Он слабо покачал головой, снова зашипел под маской. — Не надо, оставь себе.
Но она не могла. Его лечение, его палата, его кислород — это была её ноша, её искупление за то, во что превратилась их жизнь. За то, что она не смогла удержать Сокку.
— Я должна, папа, — прошептала она, наклоняясь, целуя его в лоб, ощущая под губами сухую, горячую кожу. — Ты должен поправляться. Пожалуйста. Она встала. Видеть его таким было невыносимой пыткой. — Я скоро вернусь. Ты только держись.
Она вышла из палаты, не оглядываясь. Слезы, которые она сдерживала у койки отца, теперь текли по щекам, оставляя черные дорожки от туши и подводки. Она смахнула их грубо, оставив размазанные полосы. Слабость была роскошью, которую она не могла себе позволить. Впереди был ад похуже больничного.
Дом Сокки не был домом. Это были руины — трехэтажный карточный домик из гниющего дерева и треснувшего бетона. Краска давно облезла, обнажив серую, больную штукатурку. Окна на первом этаже зияли черными дырами, заколоченными гнилой фанерой или завешенными грязными тряпками. Вонь в подъезде стояла отвратительная — коктейль из плесени, гниющего мусора, кошачьей мочи, человеческой рвоты и едкого, химически-сладкого запаха, вероятно, метамфетамина, который кто-то варил этажом выше. Лестница скрипела и прогибалась под ногами, ступени были липкими от неведомой, отвратительной субстанции. Катара поднималась, задерживая дыхание, правая рука сжимая баллончик перцовки в кармане свитера, левая — ключ с резной деревянной подвеской, подарок детства.
Дверь квартиры Сокки была
обшарпанная, с глубокой, свежей вмятиной от удара ногой или кувалдой. Она вставила ключ в замок, он у нее был всегда, на всякий пожарный, и повернула. Замок скрипнул, створка с трудом поддалась, заскребя по полу.
Запах ударил с новой, невообразимой силой: испорченной еды — кислый дух прокисшего молок; табачный перегар; паленый алкоголь и ещё что-то едва уловимое. Смерть.
Катара вошла, притворила дверь. Квартира тонула в полумраке, тяжелые шторы не пропускали ни луча серого утра. Баррикады, о которых она кричала Сокке в трубку, были жалкой пародией — легкий платяной шкафчик у ванной сдвинут, тумбочка опрокинута на бок, а содержимое рассыпано. Битвы не было.
— Сокка? — её голос, хриплый от волнения, гулко прокатился по затхлому воздуху. Ответом был лишь гул в ушах.
Шорох. Приглушенный стон из спальни. Она двинулась на звук, её каблуки гулко стучали по линолеуму, покрытому пятнами неизвестного происхождения —бурыми, желтыми, черными. Кровать в комнате Сокки не заправлена, простыни серые, в складках, прожженные сигаретами. На столе — горы пустых банок из-под дешевых энергетиков, пачки смятых сигарет «Лаки Страйк», пустые пакетики из-под чипсов, обертки от шоколадных батончиков. И несколько одноразовых шприцов с тонкими иглами. Некоторые были пустые, другие – с мутными остатками в цилиндрах. Но самое страшное — на тумбочке, в переполненной пепельнице лежал маленький, сморщенный шарик темной, почти черной смолы, похожий на экскременты дьявола. И следы белого порошка, рассыпанного рядом.
Сокка сидел на полу, прислонившись к кровати, поджав колени. Он был не просто бледен, был цвета грязного снега, с синюшными тенями под огромными, неестественно расширенными глазами. Зрачки — черные бездны, поглощающие весь свет, в них не было ни искры разума, только животный страх и пустота. Он был худой до костей, скелет, обтянутый грязной кожей. Ключицы и ребра выпирали из-под рваной, застиранной майки. Руки обхватывали колени, длинные, костлявые пальцы судорожно сжимали и разжимались, как клешни паука. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, будто у него лихорадка. На внутренней стороне левого локтя — свежий след от укола, маленькая алая точка с капелькой запекшейся крови. А вокруг синие и желтые синяки, дорожки из воспаленных бугорков вдоль вен, старые шрамы от расчесов. Его руки были исписанной книгой его болезни.
— Сокка… — Катара подошла ближе, сердце бешено колотилось, ударяя в ребра. Знание, холодное и ужасное, сжало горло.
Он вздрогнул, услышав шаги, медленно, как в замедленной съемке, поднял голову. Лицо было покрыто каплями холодного пота, слипались пряди грязных волос. — Кат… — его голос был слабым, хриплым, как скрип несмазанной двери. — Пришла… Ты принесла деньги?
Она опустилась перед ним на корточки, не обращая внимания на липкую грязь на полу. Её мини-юбка задралась, открывая бедра. Она схватила его за руку выше локтя, ткнув пальцем в свежий след укола. Голос сорвался в шепот, полный ледяного ужаса. — Что это, Сокка? Что ты в себя вогнал?
Он отвел взгляд, пытаясь вырвать руку. Слабо, безрезультатно. — Да ничего… пустяки… Дью подогнал… фигня… новый эйфоретик… — он закашлялся, судорожно, с хриплым бульканьем в груди. По углам губ выступила пенистая слюна. Он сглотнул, с трудом.
— Новый? — Катара вскочила, как ужаленная. Она схватила пепельницу с темным шариком, поднесла его к носу, вдыхая этот сладковатый, тяжелый, удушающе знакомый запах. Героин. Чистый, неразбавленный «черный». Удар ненависти, отчаяния и предательства пронзил её насквозь. Она с диким воплем швырнула пепельницу об стену. Фарфор разбился с оглушительным грохотом, темная, липкая смола брызнула по грязным обоям, как кровь.
— Героин?! — её крик был воплем раненого зверя, разорвавшим гнетущую тишину квартиры. Она наклонилась к нему, вцепившись пальцами в плечи его майки, тряся его с такой силой, что его голова болталась, как у тряпичной куклы. — Героин, сука?! Ты же клялся мне, блядь! На могиле мамы клялся, что не попробуешь этого дерьма! Ты что, совсем охуел?!
Сокка зажмурился, съежился, пытаясь защититься слабыми руками. Его дрожь превратилась в подергивания. — Не кричи… Кат… больно… — он заныл, жалобно, как побитый щенок. — Все… хуево… Понимаешь? А это… просто помогает… снять… боль…
Катара отшвырнула его от себя с такой яростью, что он съехал по стене, ударившись головой о плинтус. Он просто лежал там, свернувшись калачиком. — Оно тебя в гроб сведет, дебил! Ты видел себя в зеркало?! Ты же ходячий труп! Ты же знаешь, что это за дерьмо! Ты станешь рабом иглы, Сокка! Жалким рабом! И сдохнешь в луже собственной блевотины, как все эти овощи на улице!
Она металась по крошечной комнате, задыхаясь от ярости и горя, её каблуки яростно стучали по линолеуму. Она смахнула со стола гору мусора — пустые банки, пакеты, пачки сигарет с грохотом полетели на пол. — Я пашу как проклятая! Позволяю всяким уебанам лапать себя, трахать — куда им вздумается, унижать как последнюю шлюху за деньги! Чтобы платить за папу и за эту конуру, где ты сгниваешь! А ты?! Ты берешь и вгоняешь в себя эту хрень! Ты плюешь на всё это! Ты загонишь себя в могилу, и потянешь за собой меня! Нас всех! Её голос сорвался на визг. Она остановилась перед ним, грудь вздымалась, в глазах стояли слезы ярости и беспомощности. — Кто эти ублюдки, что ломились? Кому ты должен? Сколько? Говори, сука!
Сокка, съежившись в углу, смотрел на нее пустым взглядом. Казалось, он слышал только обрывки фраз, доносившиеся сквозь туман ломки и кайфа. Он потер лицо ладонью, оставив грязный размазанный след. — Лысый… и тот… с татухой дракона на шее… Они… работают на Зуко… Говорят… он не шутит… Хочет надрать мой зад… Он вдруг согнулся пополам, схватился за живот. — Ой… бля… — он заковылял на четвереньках к пластиковому ведру в углу, не добежав, его вырвало желто-зеленой пеной с водой. Он упал на бок, судорожно трясясь над зловонной лужей.
Катара замерла, как громом пораженная. Зуко. Имя прозвучало как похоронный колокол. Она знала его. От Азулы, в пьяных или кокаиновых откровениях. Молодой. Жестокий. Связан со старой, могущественной, но опальной семьей. И Сокка должен был денег ему. А это значило, что угрозы на этот раз — не пустые слова местных гопников. И сумма… те деньги, что лежали у неё в сумке сейчас, это всего лишь пыль.
Она подошла к Сокке, корчащемуся на полу в луже рвоты. Ярость схлынула, оставив ледяное, всепоглощающее отчаяние. Она достала из сумочки почти все деньги — толстую пачку сотенных, оставив себе лишь жалкие сотню-другую. Швырнула их ему на пол, прямо у края зловонной лужи. — Вот. Всё, что смогла. Отдай им сегодня и скажи, — она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе, — …скажи, что остальное — завтра. Что угодно скажи, только… Она опустилась перед ним, схватила его за подбородок, заставляя поднять голову. Её глаза горели ледяным огнем. — …только не колись больше. Слышишь? Если я найду еще один шприц… — она не договорила, но в её взгляде всё читалось более чем ясно.
Сокка уставился на деньги, потом на нее. Его расширенные зрачки попытались сфокусироваться, в них мелькнул проблеск надежды.
— Спрячь деньги. Отдашь, когда они придут. Я всё решу. Она произнесла это с такой стальной, безжалостной уверенностью, что даже он, в своем кайфовом аду, кивнул, схватив пачку липкими пальцами.
Она оглядела комнату еще раз, осознавая, что прикована к своему брату цепями долга и этой безумной, обреченной любви. Она повернулась и вышла, не оглядываясь.
Дорога домой была пройдена в состоянии автомата. Тело двигалось, ноги несли, глаза видели, но мозг не регистрировал ничего, кроме какофонии мыслей: Героин. Долг. Смерть Сокки. Лечение папы. Деньги.
Тело ныло от усталости, от унижений ночи, от адреналинового всплеска ярости и страха. Её одежда — мини-юбка, сапоги на шпильке, вызывающий свитер — казалась теперь не доспехами, а позорным клеймом, пропитанным запахом клуба, больницы и квартиры брата. С тех пор, как умерла мать, отец сломался физически и духовно, а Сокка начал медленно идти ко дну, она сделала выбор. Учеба на гостиничный менеджмент — красивая сказка для «нормальных». Её тело и молодость, её умение изображать страсть и покорность — это был единственный товар, который приносил достаточно. Она не стыдилась работы, но ненавидела необходимость в ней.
Её собственная квартира в чуть менее депрессивном доме была крошечной, но чистотой. Её святилище. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Тишина.
Она скинула сапоги. Потом, резкими, почти яростными движениями, сорвала с себя мини-юбку, свитер, стринги, лифчик. Стояла посреди комнаты, голая, перед большим, старым зеркалом в резной раме. Тело — молодое, упругое, с сильными ногами танцовщицы, тонкой, но мощной талией, высокой, округлой грудью. Но на коже — следы ночи. Свежий синяк на бедре от слишком грубых пальцев клиента вчера. Царапины на спине — Азула любила оставлять «сувениры».
Она прошла в ванную. Небольшую, выложенную старой, но чистой плиткой. Включила воду. Очень горячую. Такую, что пар быстро заполнил маленькое пространство, скрыв зеркало.
Катара шагнула в ванну. Вода обожгла кожу, но это было хорошее, очищающее жжение. Она погрузилась глубже, пока вода не покрыла её целиком, до подбородка.
Закрыв глаза, образы пронеслись, как кадры немого кошмарного фильма: холодные, серые, всевидящие глаза Аанга; перекошенное от кайфа и животного страха лицо Сокки; шприцы на грязном полу; темная, липкая смола героина; деньги, брошенные в лужу рвоты; мутные, полные немого укора глаза отца за кислородной маской.
Она взяла жесткую мочалку, щедро выдавила на нее дешевый гель для душа с резким запахом искусственной хвои. И начала тереть. Грубо. Яростно. Сначала плечи, потом грудь, живот, бедра, ноги. Тереть до красноты, до боли. Смыть запах «Империи Огня», прикосновения Аанга и вчерашних клиентов, вонь квартиры Сокки. Смыть ощущение денег, пахнущих чужим потом, спермой и страхом.
Кожа загорелась, покрылась алыми полосами. Она терла, стискивая зубы, пока боль не стала почти невыносимой. Вода в ванне стала мутноватой. Но грязь, от которой она так хотела избавиться, была не снаружи. И её уже не смыть.
Она опустила мочалку. Горячая вода стекала по её лицу, смешиваясь с тем, что наконец прорвалось наружу — с тихими, беззвучными слезами, которые текли бесконтрольно, растворяясь в воде ванны.
Она провела рукой по лицу, смывая слезы и остатки макияжа. Потом её пальцы нащупали тонкую цепочку на шее и сняли её. На цепочке висел маленький, простой кулон — голубой камешек, отполированный морем, в простой серебряной оправе. Последнее, что осталось от мамы. От того времени, когда мир был другим. Это был её талисман, её связь с тем, кем она была когда-то. Она сжала кулон в кулаке, ощущая гладкую, холодную поверхность камня. — Держись, Катара…, —прошептала она сквозь слезы и пар, обращаясь к пустоте, к брату, к кулону, к памяти о матери. — Держись… Я что-нибудь придумаю… и найду выход… Всегда находила…
***
Университетский корпус казался пришельцем из другого мира. Чистые стены, запах книг и кофе, гул молодых голосов — все это было чуждо, почти враждебно. Катара чувствовала себя переодетой шпионкой. На ней были джинсы, просторная худи, натянутая капюшоном почти на глаза, минимум макияжа — попытка замаскироваться под «нормальную» студентку. В руках — стопка распечатанных листов, курсовая работа по гостиничному менеджменту. Она написала её в перерывах между сменами в клубе, накачавшись аддераллом. Кабинет преподавателя, доцента Паку, пахло пылью и старым пергаментом. Сам Паку, сухопарый мужчина с вечно недовольным выражением лица, сидел за столом, заваленным бумагами. Он посмотрел на нее поверх очков. — Мисс Катара, вы умудрились явиться в последний возможный день перед дедлайном. И почти в последний час этого дня, — его голос был сухим, как эти бумаги. Он взял работу, не глядя, положил на самую верхушку стопки. — Основы гостиничного бухгалтерского учета. Надеюсь, дебеты и кредиты на этот раз не вызвали у вас трудностей? Катара почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Было… сложно, профессор. Но я старалась. Обещаю, в следующий раз сдам вовремя.Голос звучал ровно, но внутри все сжалось. Паку вздохнул, снял очки, протер их. — Я слышу это слишком часто от своих студентов. Учеба — это дисциплина и ответственность. Он посмотрел на нее пристально. — Ваши оценки балансируют на грани. У вас есть потенциал, но… вы его растрачиваете. На то, чтобы мой отец не задохнулся, а брат не сдох в грязи от передоза или пули. Мысль пронеслась, горькая и язвительная. — Я исправлюсь, профессор. Просто… личные обстоятельства. — Личные обстоятельства, — повторил он без особой веры. — Ладно. Работа принята. Оценку узнаете в системе. И постарайтесь, по-настоящему постарайтесь. Он махнул рукой, отпуская её. Она вышла из кабинета, чувствуя себя еще более опустошенной. Она шла по коридору, мимо групп смеющихся студентов, чувствуя себя призраком, не принадлежащим ни этому миру знаний, ни тому миру грязи и денег, в котором она жила.***
Гадкий утенок снова превращался в лебедя. Вернее, в хищную, яркую птицу, готовую продать свое оперение. Гримерка «Империи Огня» была душной, пропитанной запахом лака для волос, дешевых духов, пота и аммиака от красок для волос. Катара стояла перед большим, заляпанным зеркалом, зажимая зубами шпильки, пока руками заплетала волосы в сложный, агрессивный узел. На ней пока только черные стринги. Рядом, уже почти готовая, курила Мэй, девушка с черными, как ночное небо, волосами и лицом куклы, испорченным жестокостью в глазах. Она протянула Катаре самокрутку с густой, пахнущей сладко-травянистым дымом марихуаной. — Вечер обещает быть долгим и дерьмовым, зай. Без кайфа — сдохнешь. Катара молча взяла косяк, глубоко затянулась. Дым, горячий и едкий, заполнил легкие, притупил острые углы реальности. Она передала косяк обратно. — Спасибо, Мэй. Она повернулась к зеркалу, взяла маленький тюбик с клеем. На соски приклеила две блестящие серебристые звездочки — ровно настолько, чтобы не показывать сосок, но оставляя все остальное для фантазии. Потом надела шорты из черного латекса, которые обтянули её и ягодицы, как вторая кожа, оставляя открытыми бедра до самых тазовых костей. Никакого верха. Только звездочки на груди и латексные шорты. Перед тем как выйти, она открыла свою шкатулку. Среди дешевой бижутерии лежал на бархатной тряпочке тот самый кулон — голубой камешек. Она дотронулась до него пальцем, ощущая его гладкость, его прохладу. Мама. Она никогда не надевала его на работу. Это была её тайная святыня, якорь в море дерьма. Она закрыла шкатулку, спрятав оберег от чужих глаз и от грязи этого места. Они с Мэй вышли в зал. Музыка ударила, как волна. Неон резал глаза. Катара втянула воздух, пропитанный дымом, потом и похотью, и поднялась на свой шест. Тело начало двигаться автоматически, отработанные, провокационные движения. Мысли уплывали на волне марихуаны и адреналина работы. Деньги. Надо много денег. Сейчас. Она заметила их во время танца. Компанию мужчин у барной стойки. Не обычных мажоров или бизнесменов. Они были явно старше, под пятьдесят, одеты дорого, но без кричащей роскоши —хорошие костюмы, качественные рубашки. Выглядели как люди, привыкшие к власти, но не к таким местам. Один — крупный, краснолицый, уже явно пьяный, громко хохотал. Другой — поджарый, с хищным лицом, оценивающе разглядывал девушек. И третий был самым спокойным. Сидел чуть в стороне, держа в руке не бокал с виски, а небольшую фарфоровую чашку. От нее шел легкий пар. Он пил что-то горячее, внимательно, почти задумчиво наблюдая за танцем Катары. Его лицо было умным, усталым, с легкой сеточкой морщин у глаз. Его пьяные спутники начали суетливо доставать деньги, совать их Мэй и Катаре в латексные шорты, шлепая по ягодицам. — Крутись, шлюшка! Давай! — орал краснолицый. Второй поддакивал, подливая себе виски. А тот, третий, просто поднял чашку, как бы приветствуя Катару. Его губы тронула едва заметная улыбка. Самый безобидный. И, возможно, самый щедрый. Мысль пронеслась в голове Катары. Надо воспользоваться шансом. Она закончила танец, плавно соскользнула с шеста и направилась к их столику, игнорируя пьяные выкрики двух первых. Она остановилась прямо перед тем, кто пил из чашки, наклонилась, позволяя ему рассмотреть декольте, которое начиналось прямо под звездочками. Её голос стал низким, хрипловатым, как в лучших моментах с Аангом, но без подобострастия: «Пойдем со мной, сладкий. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня… ближе». Она провела пальцем по его лацкану пиджака. Его пьяные друзья загоготали, засвистели: «Давай, Айро! Не будь киской! Покажи этой шлюшке, на что ты способен! Трахни её как следует!» Мужчина по имени Айро вздохнул, поставил чашку. Его глаза, умные и печальные, встретились с глазами Катары. Он не выглядел ни смущенным, ни возбужденным. — Почему бы и нет? — сказал он спокойно. — Покажите мне ваши владения. Катара взяла его за руку, повела в сторону вип-лож. Его рука была сильной, теплой. За ними неслись похабные напутствия друзей. Она провела его в небольшую, уютную ложу, не такую роскошную, как у Аанга, но все же отделенную от шума зала. Мягкий диван, низкий столик, приглушенный свет. Катара закрыла дверь, заглушив музыку. Она повернулась к нему, приняла позу — одна рука на бедре, другая легла на спинку дивана, грудь подана вперед. — Что будешь? Виски? Шампанское? Айро опустился на диван с легким стоном, как человек, уставший от долгого дня. Он снова взял свою чашку, которую принес с собой. — Спасибо, я бы не отказался от чая. Жасминового, если найдется. Катара замерла, смотря на него с искренним, неподдельным недоумением. — Чай? — переспросила она. — Серьёзно? Он улыбнулся, и в его глазах появились теплые лучики. — Совершенно серьезно. Чай опьяняет не хуже наркотика. Но это опьянение очищает ум, а не затуманивает. Попробуйте как-нибудь. Катара стояла, сбитая с толку. Этот человек был не похож ни на кого. Ни на похотливых животных с зала, ни на расчетливых хищников вроде Аанга. Она подошла к мини-бару, нашла пакетик какого-то травяного чая, налила кипяток из термоса. Поднесла ему. — Вот… жасминового не нашла. — Сгодится, спасибо, — он кивнул, взяв чашку в руки. Катара села рядом с ним, не вплотную, а на расстоянии, положив руку ему на бедро. Её пальцы начали легонько двигаться вверх, к паху. — Так… что тебе нравится? — её голос снова стал соблазняющим. — Хочешь, я станцую для тебя? Или сразу к делу? Я могу сделать все, что ты захочешь. Она наклонилась, ее губы приблизились к его уху, дыхание коснулось кожи. Айро не отстранился, но и не потянулся к ней. Он просто смотрел на нее. Его взгляд был проницательным, как рентген. — Вам это не нравится, — сказал он тихо, но очень четко. Катара отпрянула, как от удара. Маска соблазнительницы сползла, на мгновение обнажив шок и растерянность. — Что? Он достал толстый кошелек, вынул несколько сотенных купюр. Небрежно бросил их на столик. — Вам это нужно. Возьмите. Без… всего этого. Он махнул рукой, обозначая её тело. Катара смотрела на деньги, потом на него. Её голубые глаза были широко раскрыты, в них смешались недоверие, замешательство. — Я не могу просто так… Я должна отработать их. — Никто никому ничего не должен без договора, — мягко прервал он. — А у нас с вами договора не было. Я пришел посмотреть. Посмотрел. Вы — прекрасная танцовщица. Но то, что вы пытаетесь сделать сейчас — это не вы. Он отхлебнул чаю. — Сколько вам? Двадцать? Двадцать один?» — Двадцать четыре, — автоматически ответила Катара, всё ещё не в силах осознать происходящее. Айро кивнул, его лицо омрачилось глубокой печалью. — Вы могли бы быть моей дочерью. Я бы не хотел… нет, я бы не позволил, чтобы моя дочь занималась таким. Даже если бы мир рушился вокруг. Он посмотрел ей прямо в глаза. —Вам плохо и это видно. Возьмите деньги. И… подумайте, есть ли другой путь, пока не поздно. Катара смотрела на него. Шок сменился чем-то теплым, огромным, болезненным. Горечь от правды его слов. Слезы снова подступили к глазам от этого неожиданного проблеска… человечности в этом месте. — Я не знаю, что сказать… — её голос дрогнул. — Ничего не говорите, — улыбнулся Айро. — Просто возьмите деньги. Он допил чай и встал. — Мне пора. Мои друзья, наверное, уже скучают. Катара вскочила. Эмоции переполняли её. Благодарность, стыд, отчаяние, какая-то дикая нежность. Она в последний момент забралась к нему на колени, обвила ногами его талию, прижалась всем телом и впилась губами в его губы. Поцелуй был не страстным, не соблазняющим. Он был жадным, отчаянным, как поцелуй утопающего. Поцелуй благодарности за милосердие. Она чувствовала, как его тело напряглось от неожиданности, и как под тонкой тканью его брюк что-то на мгновение дёрнулось. Затем он осторожно, но твердо снял её с себя, поставил на ноги. Его лицо было слегка покрасневшим, в глазах — смущение. — Берегите себя. Он повернулся и вышел из ложи, оставив её одну с деньгами на столе и с диким вихрем чувств в душе. Катара стояла посреди ложи, прижав руку к губам, всё еще ощущая прикосновение его губ, его легкую щетину. Она медленно собрала купюры, сунула их в потайной кармашек латексных шорт. Сердце бешено колотилось. Реальность снова накрыла её, холодная и неумолимая. Но на мгновение, благодаря странному человеку с чашкой чая, в кромешной тьме появилась крошечная трещина, сквозь которую пробился луч чего-то другого. Она вышла из ложи, чтобы снова танцевать. Но образ Айро, его слова горели в ней, как маленький, непокорный огонек. Вип-ложа опустела, оставив после себя запах чистых почти стерильных на ощупь денег, которые лежали в потайном кармашке латексных шорт, жгучим контрастом к липкой грязи, покрывавшей её душу. Она вышла в коридор, ведущий в раздевалки, и мир «Империи Огня» снова навалился: грохот баса, визг синтезатора, хохот, переходящий в истерику, сладковато-едкий коктейль наркотиков и человеческого отчаяния. Раздевалка была островком относительного спокойствия в этом океане хаоса. Душная, пропахшая сигаретами, дешевым парфюмом, лаком для волос и женской усталостью. Мэй, уже переодетая в новый комплект — кожаную мини-юбку и топ-сетку, — сидела перед зеркалом, подводя глаза. Рядом валялись пустые банки энергетика, пачка сигарет «Винстон» и маленькая зеркальце с остатками белого порошка. Катара рухнула на свой стул, скинув убийственные шпильки. Каждое движение отзывалось глухой болью в мышцах, напоминанием о танце. Она достала из сумочки блистер с маленькими, невзрачными таблетками. Не ксанакс, не обезболивающее. Противозачаточные. «Регулон». Она принимала их без перерыва с 19 лет, заглушая естественный цикл, превращая свое лоно в бесплодную, предсказуемую пустыню. Врач когда-то хмурился, говорил что-то про тромбы, инсульты, «не предназначено для постоянного приема». Она сунула белую пилюлю в рот, достала плоскую фляжку с душевым ромом «Капитан Морган» и запила большим глотком. Огонь рома смешался с горьким привкусом таблетки где-то в пищеводе. — Ох, сладкая, ну и видок! — фыркнула Мэй, не отрываясь от зеркала, нанося последние штрихи угольно-черной подводки. — Как будто тебя трамвай переехал. Тот дед, что ли? По нему и не скажешь. Катара хрипло рассмеялась, снова глотнув рома. Жжение немного приглушило дрожь в руках. — Нет, он… странный. Дал денег просто так и ушёл. Даже от танца отказался. Мэй замерла с кисточкой в руке, повернулась, её кукольное лицо исказилось комичным удивлением. — Блядь, серьезно просто так? Да ты везучая, сучка! Она свистнула. — А может он импотент? Или член маленький, поэтому застеснялся? Она засмеялась своим скрипучим смехом. — Видала я таких. Прикидываются святошами, а потом просят, чтобы им каблуком по яйцам били. А размер… Она философски махнула рукой. — Хуй он и в Африке хуй. Главное, чтоб не как у того уродца на прошлой неделе — помнишь, с членом-крючком? Еле впихнула, блядь, думала, кишки мне порвет. Катара слушала, автоматически нанося тоналку на синяки под глазом. Цинизм Мэй был как щит. Грубый, но надежный. — У тебя был хоть один нормальный? — спросила она. — Просто чтобы без всякой такой херни? Мэй закатила глаза. — Нормальный в этом борделе? Да ты спятила! Нормальные — это те, кто быстро кончает и не бьет. Дверь раздевалки резко открылась. Азула вошла, как всегда — бесшумно и властно. На ней был костюм из черного латекса, подчеркивающий каждый изгиб, с высоким воротником и открытой спиной. Её лицо было безупречной фарфоровой маской, но в золотистых глазах горел странный, лихорадочный блеск. Она швырнула на столик маленький серебряный флакончик без этикетки. — На. Пригодится для особого гостя. Катара взяла флакон. Внутри — белый порошок, но не кокаин. Более мелкий, кристаллический. — Что это? Кристалл? — спросила она, подозрительно сжимая флакон. — Лучше, — усмехнулась Азула без радости. Она достала свой ксанакс, стряхнула две таблетки в ладонь. — Фентанил. Капелька — и твой клиент будет шелковым, как котенок. Или отключится нахрен, если переборщишь. Она проглотила таблетки, не запивая, и подошла к зеркалу, поправляя безупречный макияж. — Клиент — старый знакомый моего дорогого папочки. Озай любит с ним вести дела. Этот ублюдок, Джет, он… специфический, но платит космически. И ему понравились твои фото в профиле. Катара почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она посмотрела на флакон с фентанилом, а затем сжала его в кулаке. — Что ему надо? — Всё, но без убийства. По крайней мере, не сразу, — Азула выдавила улыбку. Она взглянула на Катару оценивающе. — Ты можешь сказать нет. Я найду ему другую. — Нет, — перебила ее Катара. Голос был тихим, но стальным. Она сунула флакон в крошечный кармашек на поясе шорт. — Вип-комната № 7 через час. Не опаздывай. И… используй фентанил. Она развернулась и вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов и тяжелого предчувствия. Ложа № 7 была не просто вип-комнатой. Это был кабинет пыток, замаскированный под место для утех. Звукоизоляция здесь была максимальной — стены, обитые толстым черным материалом, поглощали даже гул баса. Воздух был спертым, пропитанным запахом табака, коньяка и аммиаком. Освещение — тусклое, красное, как в фотостудии для съемок порно восьмидесятых. На центральном диване восседал Джет. Он был невысок, поджарый, лет тридцати пяти. Лицо с резкими скулами и глубокими носогубными складками казалось высеченным из серого камня. Волосы, темные, были гладко зачесаны назад. Глаза — маленькие, свиные, черные как смоль, и абсолютно пустые, как у акулы перед атакой. На нем — безупречный темно-синий костюм, белая рубашка без галстука. На низком столике — бутылка коньяка «Hennessy Paradis», хрустальный бокал, золотая карта для кокса с аккуратной горкой белого порошка и черный кожаный кейс. Внутри, на черном бархате, лежал арсенал: кожаные наручники с мягкой подкладкой, короткая плеть-девятихвостка, металлические зажимы с острыми зубчиками, анальные шарики разного калибра, флакон с маслом, стеклянная распашонка с тонким носиком и шприц с прозрачной жидкостью. Не для наркотиков. — Здравствуй, — его голос был удивительно мягким, бархатистым. Он не улыбнулся. Просто указал взглядом на место рядом. — Я уже заждался тебя. Она заставила себя улыбнуться, сладкой, профессиональной улыбкой. — Простите, зал сегодня загружен. Она скользнула на диван, сохраняя дистанцию. Он налил коньяк в второй бокал, протянул ей. — Расслабься. Его взгляд скользнул по её латексным шортам, звёздочкам на груди и остановился на глазах. — В жизни твои глаза ещё красивее. Катара сделала глоток. Огонь коньяка не согрел. Он взял соломинку и втянул дорожку кокса. Пустые глаза стали чуть ярче. Он отодвинул карту к ней. — Угощайся. Она не отказалась и втянула две дорожки. Химическая волна накрыла, притупив страх, обострив ощущения. Мир заиграл грязными красками. — Послушная девочка, — прошептал Джет. Он встал, подошел к кейсу. Достал наручники. — Руки вперед. Она протянула руки. Мягкая кожа внутри браслетов не смягчила ужаса неволи. Он защелкнул их. Потом подвел её к стальному кольцу, вмонтированному в стену на уровне груди. Пристегнул карабин. Она оказалась прикованной лицом к стене. — Не шевелись, — его бархатный голос был прямо у уха. Он отошел. Вернулся с ножницами. Холодное лезвие скользнуло по её спине. Разрезало латекс шорт по швам на бедрах. Они сползли на пол. Она стояла в одних только стрингах. Воздух холодил кожу. Унижение было оголенным, как её тело. Затем он нашёл не прикреплённые к коже части звёздочек и резко дёрнул их со всей силы, открывая вид на соски и заставляя Катару вскрикнуть от боли. — Восхитительно, — прошептал он. Быстро смазанные маслом пальцы коснулись её спины. Начали массировать, грубо, с неприличным давлением, спускаясь к ягодицам. — Расслабься... Его пальцы впились в мягкую ткань ягодиц, раздвигая их. Оттянули тонкую полоску стрингов. Обнажили анус. Палец надавил резко и грубо. Катара вскрикнула от неожиданности и острой боли. — Нет! — Ага! — его голос оживился. В нем появились нотки удовольствия. — Первое «нет». Как быстро, а ведь мы только начали. Он продолжил вводить палец глубже, растягивая, выкручивая. Боль была жгучей, унизительной. Она уткнулась лбом в стену, стиснув зубы. Он вынул палец. Потом — звук открываемой упаковки. Что-то холодное, металлическое коснулось внутренней стороны её бедра. Зажим. С острыми зубчиками. Он сжал его на нежной коже у самого паха. Острая, кусающая боль пронзила её и она застонала. — Тише, тише… — он насмехался. Второй зажим впился в кожу другой ноги. Третий… он щипнул им сосок. Катара закричала. Слезы брызнули из глаз. Боль от зажимов пульсировала, сливаясь в огненную ленту. Он провел рукой по её животу, вниз, к лобку. Его пальцы грубо раздвинули половые губы. Она почувствовала прикосновение холодного металла к самому клитору. Маленький зажим с тонкими, острыми зубцами. Он сжал его. Катара завизжала. Боль была яркой, рвущей сознание. Она дернулась, но наручники держали. — Не надо! Пожалуйста! — Ты быстро учишься просить. Он отпустил зажим на клиторе. Боль сменилась жгучей пульсацией. Она рыдала, прижатая к стене. Её киска была выставлена напоказ, отечная, покрасневшая от грубого вторжения, с ярким красным следом от зажима на нежном бугорке клитора. Большие половые губы припухли, малые — были грубо отодвинуты пальцами Джета. Он отступил. Потом — свист воздуха. Удар! Плеть-девятихвостка впилась ей в ягодицу. Ещё удар! По бедру. Ещё! Боль растекалась горячими волнами, смешиваясь с болью от зажимов. Она кричала, уже не сдерживаясь. Он прекратил сечь. Прижался к ней сзади. Она почувствовала его эрекцию, твердую и требовательную через ткань брюк. Его рука снова полезла между её ног. Грубо тёрла растерзанный клитор, вводил два пальца во влагалище. Сухо. Больно. Он не ласкал, а насиловал. — Плачь громче, — прошипел он, кусая её за плечо. — Я люблю, когда грязные шлюшки плачут. Катара рыдала. Она была разбита. Удовлетворенно хмыкнув, он вынул пальцы, оставив её стоять, прикованную, дрожащую, покрытой синяками от зажимов и следами его пальцев. Он расстегнул карабин. Наручники остались на запястьях. — Достаточно на сегодня, — сказал он, поправляя манжеты рубашки. Он достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку денег. Тысячные купюры. Сунул их ей в стринги. — Ты стоишь своих денег. Он наклонился, его губы коснулись её мокрого от слез уха. — До следующего раза. И передай Азуле, что её отец может быть доволен. Оплата прошла успешно. Сделка состоится. Он ушел, оставив ее стоять посреди красного полумрака ложи — голую, в наручниках, с деньгами в трусах, с телом, пылающим болью. Раздевалку заполнял привычный хаос —смех, слезы, звон бутылок, шипение лака для волос. Но когда девушки увидели её — с красными полосами на бедрах, в наручниках, с размазанной тушью и следами пальцев на груди — шум стих на мгновение. Потом снова заговорили, но уже шепотом. Никто не хотел знать цену таких денег. Только Азула стояла у своего зеркала. Она смотрела на отражение Катары в нем. Её безупречное лицо было непроницаемым, но в золотистых глазах мелькнуло понимание. Как будто она видела в ней саму себя. — Ну что? — спросила Азула, не оборачиваясь. Голос был ровным. Катара не ответила. Она подошла к своему стулу, с трудом расстегнула наручники дрожащими пальцами. Металл со звоном упал на пол. Она схватила бутылку дешевой водки, стоявшую на столе у соседки, открутила крышку и сделала три огромных глотка. Огонь хлынул вниз, выжигая ком в горле, притупляя остроту боли в теле. Она закашлялась, слезы снова выступили на глазах. — Блядь! — выдохнула она хрипло, вытирая рот тыльной стороной руки. — Ты знала, что он ебнутый! Азула медленно повернулась. Её взгляд был холодным. — Я предупредила, что он с приколом и ты согласилась. Она подошла, подняла с пола пачку денег. Пересчитала быстрыми движениями. — Хорошо заплатил. Очень. Она протянула деньги Катаре. — Бери, ты заработала. Катара швырнула деньги в свою открытую сумку. — Заработала? — она засмеялась, горько и истерично. — На пару дней отсрочки для Сокки? Пока этот ублюдок Джет не решит, что хочет следующего раза? Она схватила Азулу за руку выше локтя. — Он говорил про сделку! Про твоего отца! Что он должен выполнить?! Азула не отстранилась. Её глаза сузились. — Не твоё дело. Ты получила свои деньги. Так заткнись и будь благодарна. Катара толкнула Азулу от себя. Та отшатнулась, но удержалась на шпильках. — Благодарна за то, что меня почти изнасиловал психопат? Ярость, копившаяся весь вечер, всю прошлую ночь, все дни страха за Сокку, прорвалась наружу. Катара бросилась на Азулу и они рухнули на пол, в клубах пудры и духов, вперемешку с пустыми банками. Катара била — кулаками, ногтями, целясь в это безупречное лицо, в эти пустые золотые глаза. — Ты продала меня! Как вещь! Ты знала! Азула не кричала. Она боролась молча, с хриплым рычанием, как загнанный зверь. Она была сильнее, ловчее. Её удар кулаком в солнечное сплетение заставил Катару ахнуть и ослабить хватку. Азула перекатилась, оказавшись сверху. Её руки сдавили Катаре горло, чтобы обездвижить, а не задушить. — Продала?! — прошипела Азула, её дыхание, пахнущее ксанаксом и дорогим виски, било Катаре в лицо. — Я тебя спасла, безмозглая ты курица! Джет —единственный, кто может отсрочить твоему брату визит в морг! А ты… ты думаешь, мне нравится быть сводницей для этого ублюдка?! Для моего отца, который продает меня и мое тело! Её голос сорвался на крик, а в глазах блеснули настоящие слёзы, быстро сметенные ресницами. — Я живу в этом дерьме с рождения! И я выживаю, как могу! Ты думаешь, у тебя одной боль, долги и продажное тело?! Она отпустила Катару, резко встав. Её латексный костюм был порван на плече, макияж смазан. Она дрожала. — Бери свои деньги и молчи, если хочешь спасти своего брата-наркомана. Она повернулась, схватила свою сумочку и бутылку виски. Она вышла, хлопнув дверью. В раздевалке воцарилась гробовая тишина. Все девушки смотрели на Катару, лежащую на полу среди мусора, с красными полосами от пальцев Азулы на шее, с деньгами, валяющимися рядом. Катара не помнила, как добралась до барной стойки. Она накинула чей-то забытый шелковый халат поверх растерзанного тела. Сумка с деньгами Джета внутри жгла кожу в районе живота. Она рухнула на барный стул. Гао, бармен, гигант с лицом боксера и татуировкой ящерицы на лысой голове, молча пододвинул к ней стопку дешевого виски. Девушки из «Империи» не приходили к бару в слезах и в чужом халате просто так. — Есть что? — хрипло спросила Катара, смахивая остатки туши. Гао кивнул, протирая стакан. — Принесли полчаса назад. Качественный товар. Чистый и без мела. Тебе как обычно? — Два грамма кокса и два ксанакса. Она сунула ему под стойку несколько сотенных из пачки Айро. Гао ловко перехватил купюры, исчез на секунду в подсобке, вернулся с маленьким, туго набитым пакетиком и двумя голубыми таблетками. Она сунула таблетки в рот и запила их виски. Ксанакс — чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. Кокаин — чтобы хватило сил доработать ночь. — Слышал, у Сокки проблемы, — пробурчал Гао, наливая ей еще стопку. — Говорят, кореш твоего брата, барыжит левый товар под маркой Зуко. Мефедрон говённый какой-то. Зуко таких не любит. Может, твоему братану это знание пригодится? Пусть бросает дела с этим типом. Катара горько усмехнулась. — Сокка? Он даже иглу бросить не в силах. Он на героине. Гао поморщился, как от зубной боли. — Бля… Герыч… Тогда ему пиздец. Зуко наркоманов терпеть не может, поэтому давит, как тараканов. Он посмотрел на нее, в его каменных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Береги себя, Кат. Она не ответила. Ее взгляд упал на главную сцену. На шесте крутилась Тай Ли. Юная, хрупкая, с лицом ангела и телом гимнастки. Она делала невероятные шпагаты в воздухе, изящные перевороты, её движения были полны грации и наивной веры в то, что это — просто работа. Красивая работа. Она не видела лжи в неоновых огнях, не чувствовала гниль, на которой стоит «Империя». Она была свежей, ещё не сломанной. Катара вспомнила себя пять лет назад. Такая же дура. — Как новенькая? Справляется? — хрипло спросила Катара, допивая вторую стопку. Огонь виски и ксанакс начинали свое дело — боль притуплялась и мир становился ватным. — Да, хорошая гимнастика. Родители в долгах… пришла, — пробурчал Гао. — Думает, что это временно. Тай Ли соскользнула с шеста в шпагат, улыбаясь в свет софитов. Её невинность резала Катару по живому. Она встала, поправила халат, спрятав руки с растерзанными запястьями в карманы. Деньги Джета и Айро давили на лобок. — Мне пора, — сказала она без интонации. — Клиенты ждут. Она пошла в зал, к своему шесту. Боль после встречи с Джетом была адской. Но Гао был прав. Хуже уже точно не будет. Потому что хуже некуда. Осталось только терпеть. Через час её ждала вип-комната № 4. Не сейф для греха, а скорее дорогой будуар. Освещение приглушенное, теплое. Играл ненавязчивый лаунж. Запах — дорогой парфюм, ароматические свечи с сандалом и никакого химического смога. У двери стояли два крупных парня в темных костюмах и солнцезащитных очках — охрана. Их взгляды скользнули по Катаре, оценивающе, но без похабности. На диване из белого кожи полулежал Хару. Двадцать семь лет. Не просто красивый — красивый настолько, что больно смотреть. Идеальные скулы, густые темные волосы, падающие на лоб, глубокие карие глаза, которые смотрели на обложках журналов и с экранов криминальных драм. На нем — просторный белый свитер из тонкой шерсти, дорогие льняные брюки, босиком. Он улыбнулся Катаре — тепло, почти застенчиво. — Катара. Привет, — его голос был тихим, бархатистым. Он не встал, лишь жестом пригласил сесть рядом. — Хару, — Катара улыбнулась в ответ, на этот раз почти искренне. Она села, оставив дистанцию. — Новый сезон «Теней Токио» — огонь. Ты там великолепен. Она не льстил, он правда был очень талантлив. Он смущенно кивнул. — Спасибо. Сложно было. Он не стал дальше развивать эту тему. Хару был молчалив здесь, в своем убежище. Он указал взглядом на низкий столик, где стояла бутылка минеральной воды с лимоном и два бокала. — Пьешь? — Вода. Отлично, — Катара налила себе. Музыка сменилась на что-то потяжелее, чувственным битом. Она встала. — Начинаем? Хару кивнул, откинувшись на спинку дивана. Его глаза уже темнели от предвкушения. Катара подошла к центру комнаты, где было свободное пространство. Она начала двигаться. Медленно, плавно, чувственно. Не танец на шесте с акробатикой, а нечто более интимное. Она скользила вокруг дивана, её бедра описывали восьмерки, руки тянулись к воображаемому партнеру. Она приблизилась к нему, повернулась спиной, провела ладонями по своим бедрам, ягодицам, наклонилась, позволяя ему видеть всю глубину выреза шорт. Потом повернулась лицом. Она подошла вплотную. Её бедра начали ритмично двигаться в такт музыке, почти касаясь его колен. Она наклонилась, её сетчатый топ скользнул по его лицу, ощущение кружева и теплой кожи груди. Он замер, его дыхание участилось. Она продолжила, двигая грудью перед его лицом, позволяя соскам в тонкой сетке едва касаться его щек, губ. Она слышала его сдавленный стон. Его рука медленно двинулась к ширинке брюк. Катара опустилась на колени перед ним, но не для минета. Она продолжала танцевать, теперь на уровне его пояса, её руки скользили по его ногам, бедрам, животу через тонкую ткань свитера. Ее движения были гипнотическими, сосредоточенными на нем, на его реакции. Она видела, как его рука задвигалась под тканью брюк быстрее. Он закинул голову, глаза закрылись. Его губы шептали что-то неразборчивое. Она поднялась, снова приблизила свою грудь к его лицу, на этот раз позволив ему уткнуться лицом в ложбину между грудями, ощущая её тепло и запах через сетку. Она двигала бедрами в сантиметре от него, чувствуя, как его тело напрягается. Он застонал громче, его рука двигалась лихорадочно. — Спина… — выдохнул он, его голос сорвался. Катара мгновенно развернулась, встав к нему спиной. Она прогнулась, её ягодицы оказались на уровне его паха. Она продолжала ритмично двигать бедрами. Через мгновение она почувствовала горячие брызги на своей пояснице, на ягодицах. Он резко выдохнул, его тело обмякло. Катара выпрямилась, не оборачиваясь сразу. Дала ему секунду на отдышку, а потом повернулась. Он сидел, запрокинув голову, глаза закрыты, на губах — блаженная улыбка усталости. На его брюках — влажное пятно. На её спине и шортах — теплые капли. Спасибо, Катара, — прошептал он, не открывая глаз. — Как всегда невероятно. Она улыбнулась. — Всегда рада, Хару. Она знала, что он оставит под подушкой толстую пачку купюр — оплата за спектакль, который сохранял его имидж чистого идола. Она подошла к мини-бару, взяла влажное полотенце, протерла спину. Потом подняла пачку денег с дивана — пять тысяч. Легкие деньги, почти невинные. Деньги, которые завтра она отнесёт Сокке, чтобы ещё раз отсрочить его долг. Отсрочить момент его полного разрушения.
