Глава 3
11 июля 2025 г., 10:14
Магистр дьявольского культа, Вэй Усянь — Вэй Ин — проснулся. И всё пошло к чертям.
А не должно было~ Нет, не должно… Он не хотел. Не хотел! Только смерть укутала его в свои объятия, как любовница своего любимого, как он вновь оказался в этом ослепительно-белом аду по имени Гусу. Ордена же не должно было быть? Хотя, сейчас не об этом… Но он очнулся. Лежит неподвижно, уставившись в потолок, чувствуя, как солнце касается его кожи — это не солнце, его не было в Илине. Его не было в Могильных Курганах. Оно чужое, как всё остальное здесь. Он слышит чьё-то дыхание справа. За гранью взгляда. За гранью желания видеть. Он лежит. Смотрит. Дышит. Не должен думать. Но мысли приходят. Прорываются сквозь тишину. И уносят его в самое страшное — в реальность. Он вспоминает — и не может остановиться. Зубы сжаты до скрежета. Челюсть ноет, кожа натянута, мир плывёт сквозь слёзы, которым он не приказывал течь. Но они льются. Без конца. Он на краю. Он слишком близко. Крик срывается с губ — почти. Но нет. Он не может. Он давно уже не может. С тех пор как стал Магистром дьявольского культа — он не мог себе позволить кричать. Вэй Ин судорожно вдыхает, отворачивается к стене, сжимается, обнимает сам себя, дрожит. Захлёбывается. Молчит. Руки — мёртвые, безмолвные, но цепкие — хватают за подолы, просят, умоляют, рвут. Их лица искривлены мольбой. Их слёзы всё ещё капают на его кожу. Цзинь Цзысюань падает перед ним. Его золотой подарок дорогой шицзе тонет в крови. Дар исчезает в лавине, как и сам владелец. И он думает тогда: "Разорвите меня" — и трупы слушаются. Молча, покорно, обречённо. Он бы умер. Тогда. Если бы не удар цзыдяня, вспоровший проклятье и нещадно ударивший в спину, сбивая приказ. Мадам Юй не дала ему так легко сдохнуть и отправила в Гусу "очиститься" и сдала в руки Лань Ванцзы. Невероятная, нежная, неотразимая шицзе. Молодая дева Цзян… Она истекает кровью в его руках. Разбитая, сияющая, единственная и не воторимая в своем тепле и свете. Мадам Юй кричит — не от страха, нет. Эта женщина не умеет бояться. Ярость и гнев были для неё более близкими, чем страх и оцепенение. В её руках сверкает цзыдянь. "Наконец-то," думает Вэй Ин. Но он не знает — ещё не знает — что скоро это оружие будет у него с одним приказом защиты нового владельца. Мадам Юй и после своей смерти дала приказ не умирать и оставила ему кольцо, которое позже защищало Вэй Усяня лучше всяких призраков и мертвецов. Мёртвые рвут всех на пути. Цин-цзе умирает, успевая прошептать: "спасибо… прощай…". Даже не обвинила его в своей смерти. Слишком благодарная и праведная, чтобы даже возложить свою несправедливую участь на совесть убийцы. Чьи-то пальцы касаются его щеки. Холодные, но комфортные. Не враждебные.***
У его шисюна — старшего брата, сильного, бесстыдно упрямого и безумно любимого — отклонение Ци. Цзян Чэн начал утро с кашля. Вернее, с этого кашля — хриплого, надрывного, из тех, которые невозможно перепутать ни с чем. Ещё вчера Вэй Усянь провожал его с вечера, полон бодрости и широкой, почти мальчишеской улыбки. А теперь он… Он лежит на полу. Согнувшийся пополам. Уперевшись одной рукой в пол, другой — в рот, из которого уже течёт кровь. И не только из рта. Кровь сочится из его глаз, ушей, носа. Цзян Чэн застыл на месте — в один короткий, вечный миг — и осознал: он не дышит. Его брат задыхается. И он, глава ордена, защитник, младший брат, ничего не может сделать. Он не помнит, как вскочил. Не помнит, как закричал — только то, что этот крик расколол утро в Гусу и, возможно, эхом ушёл в Пристань Лотоса. Недостойно для наследника ордена? Плевать. Его колени пропитаны кровью шисюна, его брат не говорит ни слова, и он умирает. Цзян Чэн просто бежал. И случай — или небеса — привёл его прямо к братьям Нефритов. Он не знает, как выглядел — и не хочет знать. Цзэу-цзюнь, вечно сдержанный и улыбающийся, уловил суть быстрее, чем он выговорил хоть что-то внятное. Сказал, куда бежать. Не задумываясь, он метнулся дальше, отбрасывая взгляды, правила, постыдные детали: он в нижней одежде, без пояса, нарушил десятки правил клана Лань. Но у него не было времени. Даже учитель Лань, перехвативший его на полпути, не смог остановить — он увернулся от Лаоши, даже не вслушавшись в слова. Его цель была одна. Когда он вернулся с целителями, в помещении уже звучала музыка. Чистая, ровная, успокаивающая. Музыка Лань. Она не просто звучала — она действовала. Он не знал заклинаний через музыку, но почувствовал, как ноты наполнились Ци. Настойчиво. Направленно. Почти агрессивно. И только тогда, только тогда, он смог вдохнуть. Его шисюна уже уносили. Ему не разрешили идти с ними. Да, у клана Лань свои вопросы — он знал это заранее. Но сейчас… сейчас он не мог думать. Он видел только одно: крови стало больше. Сколько её может вытечь из одного человека, прежде чем станет слишком поздно? И смех… Этот страшный, безумный, истеричный смех, которым всё закончилось, будет приходить к нему в кошмарах ещё долгие месяцы. Если не годы.***
Цзян Чен стоял у двери. В который раз. Руки опущены. На плече висит коробка с паром — внутри мясо, жирное, острое, с перцем чили, чесноком, со всеми теми специями, которые они с Вэй Ином ели, прячась от сектантских канонов и уставов здесь — в обитель гусуланьских праведников. Даже запах — как пощечина из прошлого. Он постучал. Тишина. — Ты там не сдох, а? — буркнул он сквозь зубы. — Скоро от тебя будет разить как от мертвеца, если не помоешься нормально! Выйди хотя бы ради этого! Я получил доступ от учителя Лань на выход отсюда! Пойдем и искупаемся нормально в лучших традициях нашего ордена! Он замолчал. Оттуда не звуки, ни какой-либо реакции. Уперся лбом в косяк. И крепче сжал поднос. — Я принёс свинину. С жирком. С перцем, который ты постоянно воровал у повара с лавки старика Фэнцзян. Помнишь, как ты потом два дня носился, обливаясь слюной и клялся, что больше не будешь? Тебя моя мама чуть не прибила за это, но наказание ты ещё неделю терпел. — Он усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Врал, конечно. Ты всегда врёшь, когда обещаешь, что "в последний раз". Внутри — ни звука. Даже не скрипнули половицы. Цзян Чен выдохнул. Его стратегия выманивая братца из внезапного уединения оказалась проигрышной с самого начала. С тех пор, как случилось то Искажение Ци, Вэй Ин заперся в одной из отдаленных комнат клана Лань, которую ему уделили на время лечения. Проверяли каждый день разные целители, но диагноз никто не мог поставить. Это не одержимость или влияние какой-либо твари. Просто на ровном месте и так накрыло, что один из лучших талантов слег с бессилием и полной апатией ко всему миру. Потом Вэй Усянь отказался принимать у себя любого, кто хотел просто проверить и узнать состояние. Заперся под предлогом уединения и ни на что не реагировал. Вариант того, что эта злая шутка пропала спустя 3 дня, когда подносы с оставляемой едой оказывались пустыми.Вэй Усянь. Ел. Пищу. Клана. Лань. Без. Жалоб. И. Полностью?!?
Эту пресную и безвкусную траву и овощи, которую ели едва пересоленной, если соль там вообще была?! Да с приходом в Гусу Вэй Ин только и делал, что жаловался и отказывался питаться как какой-то горный козел и постоянно грыз засушенное мясо! По вечерам ронял чуть ли не все специи в овощи и ел его, лишь бы не глотать пресным! Постоянно лез за стену и ходил за вином и мясом! Цзян Чен поднял кулак. Ударил по двери. Один раз. Второй. Громко. Почти в ярости. — Ты здесь. Ты дышишь, это я слышу. Но почему молчишь, будто воды в рот набрал?! — Он прижал ладонь к дереву, как будто мог через него передать хоть что-то. — Значит так, блять! Ты не имеешь права молчать и беспокоить весь Гусу. Не будешь хотя бы смотреть сквозь всех нас, будто мы — призраки! Раньше бы ы вообще не унимался и болтал как гуева канарейка! Что изменилось?! Он дёрнул дверь. Закрыта. Заклятием. Из-за этого только в определённые моменты врачам и братьям Нефритам позволялось войти и провести свои сеансы лечения. — Ладно. Хорошо. — Он поставил коробку на пол. — Не хочешь говорить — не надо. Но если ты не выйдешь хотя бы к следующей луне, я притащу с собой Лань Ванцзы и учителя Лань! Они будут читать тебе правила этикета каждый вечер, а я ему подпевать. Ты взвоешь раньше, чем мы дойдём до середины! Ты всегда ненавидел правила на каменной стене! А теперь будешь слушать их все по 2 повторения! Шаги. Он уходит. И только тогда, спустя, казалось, вечность, Вэй Усянь подходит к двери. Опускается на колени с той стороны. Прислоняется лбом к дереву — в том же месте, где минуту назад стоял Цзян Чен. Молчит. Но его пальцы дрожат. И запах мяса всё ещё витает в воздухе, обжигающе тёплый. Такой живой. Почти реальный. — Знал бы ты, Цзян Чен, что мне давно известны все из них. Даже те, которые в скором времени появятся…***
Вэй Усянь долго не подходил к нему. Оно стояло в углу комнаты, скрытое за тканью — серое полотно, тяжёлое, как саван. Он не трогал его, будто знал: стоит только взглянуть, и мир пошатнётся. Но в ту ночь, когда Цзян Чен ушёл, оставив за дверью остро пахнущую еду и ещё более острые слова, Вэй Усянь всё же подошёл. Приблизился и снял ткань. Но лунный отблеск снаружи лёг на стекло — и этого оказалось достаточно. Вэй Усянь стоял перед старым, слегка мутным зеркалом в комнате, которую ему отвели в облачных глубинах. Оно висело косо, будто кто-то, приколачивая, не знал, что его будущий отражённый гость будет приглядываться с почти патологической настойчивостью. Но не тот, которого он знал. Чёрные волосы. Длинные, тяжёлые. Не белые, поседевшие от горя, стресса, долгих терзаний лишений. Структура шелковая и чистая, а не ломкая и сухая из-за длительного безразличия к уходу за ними. Лицо — бледное, да, но живое. Учитывая то, что он тут находится больше недели, Вэй Усянь ожидал увидеть состояние явно похуже, но здесь у него есть золотое ядро и, соответственно, силы заклинателя. Безупречная шея без следов ожогов от раскаленного железа, без кривых шрамов, без оплывших, неработающих мышц. Голосовые связки тоже на месте и нервы прекрасно работают, давая выразительность эмоциями и подвижности лицу. Вэй Усянь может свободно шевелить ртом и впервые видит свои расширенные глаза, чувствую подвижность выразительных бровей за последние года. Глаза — не залитые кровью, не мутные от боли и проклятья. Ясные и дающий четкое зрение, без пятен во взоре. Юные и выразительные. Серебряные и такие тусклые. Но, это, наверное, из-за самого взгляда, а не проблемы в них. Рот — цел. Губы — розовые, даже чуть приоткрытые в изумлении. Язык — есть, а не отрезан тупым клинком от рук ебанного Вэнь Чао. Глотка — не выжжена и повреждена. Голос... имеется. Вэй Усянь вновь может…
Говорить.
Это было настолько сюрреалистично, что казался сном. Слишком реальным и таким райски желанным. Вэй Усянь стоял, смотрел — и не понимал, кто это. Это лицо... оно не могло сохраниться. Оно исчезло тогда, в руинах, когда его разорвали на части — люди, судьба, собственные решения. Он не заслуживал его. Не сейчас. Не с этим грузом вины и одиночества. — Это не я, — хрипло выдохнул он. Голос сорвался, как будто горло не поверило, что может звучать. — Я не достоин всего этого… Он прикоснулся к своему отражению. Холодное стекло встретило его пальцы. Дрожащие, словно чужие. — Я не могу быть... таким. Слёзы не текли даже при желании. Их не было давно. Он будто пересох изнутри. Но в груди — пустота, заполняющая всё. Несправедливость? Нет. Скорее, неприемлемость. Он чувствовал себя вором, захватившим тело прежнего себя. Того, кто ещё не потерял всё. И вдруг — почти испуганно — он отшатнулся. Описание было ужасающим. Будто он стал ужасным демоном, который лишил другого, совершенно чужого человека счастья. Тех счастливых месяцев, которых ему предстояло пережить… — Назад... — выдохнул. — Верните меня назад. Я не хочу это видеть... Не хочу вновь разрушить. Не хочу видеть кошмар, как будто только этого вживую видеть не хватало! Он сдёрнул ткань обратно, накрыл зеркало. Задохнулся. Резко сел на пол, сжавшись, как будто мог спрятаться в себе самом. Он действительно вернулся в прошлое. И это прошлое... слишком живое. Слишком тёплое. Слишком не по нему. Страшно. Чертовски страшно. Пусть он тут хоть всю жизнь проживет в Гусу, чем своими словами и действиями спровоцирует катастрофу.Только вот, Вэй Усянь и не подозревал, что мир может помнить о нем. Гора Луаньцзан всё также примет его к себе на любых условиях и ласково позаботится, словно заботливая мать или любовница.
Да и один системный переселенец оказался соблазнен им, просто прочитав краткую биографию, ни разу того не видев….
Ещё и одна птица интересного происхождения сидит на дереве и караулит его комнату
Продолжение, блять, следует...
