Весна, что не вернётся

Томас стоял на краю утёса, глядя на бескрайний океан, что простирался перед Последним городом. Волны лениво бились о скалы, их ритм был почти гипнотическим, но не приносил покоя. Ветер трепал его волосы, теперь чуть длиннее, чем в те дни, когда он бегал по Лабиринту, задыхаясь от страха и надежды. Тогда всё казалось возможным. Тогда Ньют был рядом. Прошло десять лет с тех пор, как они нашли Тихую Гавань. Десять лет с тех пор, как Ньют ушёл. Томасу было тридцать, но в зеркале он видел кого-то старше — лицо, изрезанное морщинами, которых не должно быть у человека его возраста. Глаза, что видели слишком много. Он часто ловил себя на мысли: как бы Ньют выглядел сейчас? Остались бы его светлые волосы такими же непослушными? Появились бы у него морщины от смеха, которого так не хватало этим дням? Или он остался бы таким же — вечно юным, вечно застывшим в той весенней поре, когда жизнь ещё казалась бесконечной? Томас сжал в руке маленький металлический медальон — единственное, что осталось от Ньюта. Простая вещица, без гравировки, без истории. Но для Томаса это был якорь, связывающий его с тем, что он потерял. Он не открывал медальон. Не хотел. Боялся, что там ничего нет, и это сделает пустоту ещё более реальной. Тихая Гавань процветала. Люди, выжившие после Пекла, после вируса, после всего, что мир бросил им в лицо, строили дома, сажали сады, растили детей. Минхо стал вторым лидером, его голос, некогда резкий и саркастичный, теперь звучал с уверенностью. Бренда работала в госпитале, её руки, привыкшие держать оружие, теперь спасали жизни. Даже Фрайпан, чьи шутки когда-то разряжали самые мрачные моменты, теперь был отцом двоих детей, чьи смех и беготня наполняли Гавань жизнью. Но Томас чувствовал себя чужим. Он помогал строить, помогал планировать, но каждый раз, когда он смотрел на лица друзей, он видел отсутствие. Пустое место, где должен был стоять Ньют. Его улыбка, его спокойный голос, его умение найти слова, когда всё шло к чертям. Ньют был клеем, что держал их вместе. А теперь клей высох, и трещины становились всё заметнее. — Ты опять здесь, — голос Минхо раздался за спиной. Томас не обернулся. Он знал, что Минхо прислонится к камню рядом, как делал это уже сотни раз. — Сколько можно, Томас? Ты не можешь вечно сидеть и смотреть на воду. — Я не вечно, — тихо ответил Томас. — Просто… думаю. Минхо фыркнул, но в его голосе не было злобы. Только усталость. — Ты всегда думаешь. И всегда о нём. Томас сжал медальон сильнее. Пальцы побелели. — А ты нет? Минхо замолчал. Это был их ритуал — короткие разговоры, которые никогда не заходили слишком далеко. Потому что дальше начиналась боль, которую ни один из них не хотел трогать. Минхо потерял столько же, сколько и Томас, но он умел двигаться дальше. Томас — нет. — Знаешь, — наконец сказал Минхо, — он бы тебя за это отругал. Сказал бы, что ты тратишь время, пока жизнь проходит мимо. Томас горько усмехнулся. — Он бы сказал что-нибудь вроде: «Не будь таким чёртовым нытиком, Томми». Минхо рассмеялся, но смех быстро угас. — Да. Именно так. Они молчали, глядя на океан. Волны продолжали свой танец, равнодушные к их боли. Томас вдруг вспомнил, как Ньют однажды, ещё в Глэйде, сидел с ним у костра и говорил о звёздах. «Если мы выберемся отсюда, Томми, я хочу увидеть настоящее небо. Без стен. Без Лабиринта. Просто… свободу». Тогда Томас пообещал, что они увидят это вместе. Он не сдержал обещание. Ночью Томасу снились кошмары. Они всегда были разными, но в центре каждого был Ньют. Иногда он видел, как Ньют падает с утёса, его тело разбивается о камни, а Томас не успевает его поймать. Иногда Ньют смотрел на него чёрными, пустыми глазами, как те, что были у заражённых. Но хуже всего были сны, где Ньют был жив. Он смеялся, шутил, хлопал Томаса по плечу, а потом исчезал, растворяясь в воздухе, как дым. Томас просыпался с криком, его сердце колотилось, а в груди разрасталась пустота. Он не рассказывал об этом никому. Даже Бренде, которая пыталась вытащить его из этой тьмы. Она была терпелива, слишком терпелива, но Томас видел в её глазах беспокойство. Она знала, что он не с ней, не полностью. Часть его осталась там, в Последнем городе, с ножом в руке и кровью на асфальте. Однажды Бренда нашла его на том же утёсе. Она не стала говорить, как Минхо. Просто села рядом и взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми, и это почти причиняло боль. — Ты не можешь вернуть его, Томас, — сказала она тихо. — Но ты можешь жить за него. Бренда посмотрела на него, её глаза блестели в свете луны. — Ты начинаешь с малого. С одного дня. Потом ещё одного. И однажды ты поймёшь, что всё ещё можешь дышать. Томас хотел поверить ей. Хотел, чтобы её слова стали правдой. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Ньюта — его улыбку, его взгляд, его последнее «Пожалуйста, Томми». И каждый раз это разрывало его на части. Годы шли. Тихая Гавань росла. Дети, родившиеся здесь, не знали Лабиринта, не знали Пекла, не знали вируса. Они смеялись, бегали, строили песочные замки на берегу. Томас смотрел на них и пытался найти в этом радость, но всё, что он видел, — это то, чего Ньют никогда не увидит. Он не увидит, как Минхо учит своего сына стрелять из лука. Не увидит, как Фрайпан готовит ужин для всей Гавани, смеясь над своими собственными шутками. Не увидит, как Бренда спасает жизни, как она становится сильнее с каждым днём. Томас старел. Его волосы начали седеть, его движения стали медленнее. Он всё ещё помогал Гавани, но всё чаще уходил к утёсу, к тому месту, где он чувствовал Ньюта ближе всего. Медальон всё ещё был с ним, теперь потёртый от времени, но такой же тяжёлый в его руке. Однажды, когда ему было уже за сорок, он решился открыть его. Дрожащими пальцами он отщелкнул крышку. Внутри была крошечная записка, сложенная так аккуратно, что Томас сразу узнал почерк Ньюта. Он развернул её, и его сердце замер. 《Дорогой Томми        Это, похоже, мое первое письмо. Естественно, я не помню писал ли я их до Лабиринта. Но даже если оно не первое, скорее всего оно будет последним. Главное, знай: я не боюсь! Смерти, по крайней мере. Страшно забывать, я теряю себя из-за вируса и это меня пугает. Поэтому я каждый вечер вслух повторяю их имена: Алби, Уинстон, Чак... Я повторяю их и повторяю, как молитву и я снова все вспоминаю. Мелочи, например, как изумительно солнце освещало Глэйд в момент перед тем, как оно скрывалось за стенами. Вспоминается вкус рагу Фрайпана, я и не думал, что буду так по нему скучать. И я вспоминаю тебя, как ты первый раз появился в лифте, просто напуганный новичок, который даже имени своего не помнил. Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял, что пойду за тобой куда угодно. И я пошел, как и все мы. И я прошел бы через все это снова, и не стал бы ничего менять. Я надеюсь, что вспоминая все это много лет спустя, ты сможешь сказать тоже самое. Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдешь верное решение, как всегда. Пожалуйста, береги всех ребят и береги себя. Ты достоин счастья. Ты должен жить. За нас обоих. Не забывай меня, но не позволяй мне держать тебя. Ты сильнее, чем думаешь.Спасибо, что был мне другом. Прощай, дружище. Ньют》 Томас плакал, впервые за долгие годы. Слёзы текли по его щекам, падая на бумагу, размывая чернила. Он сжал записку в кулаке, прижал её к груди и смотрел на океан, пока небо не начало светлеть. Томас прожил долгую жизнь. Он видел, как Тихая Гавань превратилась в настоящий город. Видел, как Минхо стал седым, но всё ещё таким же упрямым. Видел, как Бренда нашла счастье в своей работе, в своей семье. Видел, как Фрайпан передал свои рецепты следующему поколению. И всё это время он нёс в себе Ньюта — не как бремя, а как свет, который, наконец, начал согревать. Он умер в возрасте семидесяти трёх лет, тихо, во сне, с медальоном в руке. Когда Бренда нашла его, она улыбнулась сквозь слёзы. Потому что знала: где бы ни был Томас теперь, он, наконец, нашёл своего друга. И, может быть, они снова сидели у костра, глядя на звёзды, под настоящим небом. Без стен. Без Лабиринта. Свободные.