Университетская любовь: Искушение Сасаки

Годы, проведенные в бегах, не стерли острых углов прошлого, но, как ни парадоксально, очистили зрение Сасаки. Странствия были побегом от самого себя, от того эгоистичного, похотливого существа, что предало доверие тех, кто был ему дорог. Возвращение было актом смирения и, наконец, мужества. Он знал: чтобы начать строить что-то новое, нужно было сжечь старые, сгнившие мосты. Первым, к кому он направился, был Мияно. Он нашел его в их старой квартире. Мияно изменился — стал крепче, спокойнее. В его глазах, однако, застыл тот же глубокий, непоколебимый укор, который Сасаки посеял той роковой ночью. Сасаки вошел без стука, зная, что его и так ждали. «Мияно.» Мияно, сидевший у окна, не обернулся сразу.       — Я знал, что ты вернешься, Сасаки. Ты всегда возвращаешься, когда тебе нужно что-то закончить.       — Я вернулся, чтобы закончить это правильно, — голос Сасаки был хриплым. — Я не могу просить твоего прощения за то, что я натворил. И я не могу продолжать притворяться, что… что я не разорвался надвое. Я люблю тебя, но моя любовь была испорчена этим грязным желанием сравнения, этой слабостью. Ты заслуживаешь абсолютной преданности, а мое сердце… оно не чистое. Мияно медленно повернулся. В его взгляде не было ярости, только усталая мудрость.       — Ты думаешь, я не знал, что ты сравниваешь? Ты думал, я не чувствовал, как ты отдаляешься в тот момент, когда я отдавал тебе все, что мог? Это и было самой большой болью.       — Я был чудовищем, — прошептал Сасаки.       — Ты был запутанным и испуганным, — поправил Мияно. — Но я не могу быть твоей чистилищем, Сасаки. Ты должен сам найти свой покой. Ты не можешь строить свое счастье на руинах моей веры. Иди. И не ищи меня, пока не найдешь ответ сам. Ты не вернешься ко мне просто потому, что здесь удобнее. Это было суровое, но справедливое изгнание. Сасаки почувствовал, как с души падает камень, но и сердце сжалось от невосполнимой потери.       — Прости меня, Мияно. За все.       — Прости себя, — просто ответил Мияно и отвернулся, показывая, что разговор окончен. Сасаки покинул квартиру, оставив позади самую нежную, но самую сложную часть своей жизни. Он знал, что должен встретиться и с Мизуки. Их встреча состоялась в осеннем парке. Мизуки сидела на скамейке, наблюдая за танцем падающих листьев. Она выглядела спокойной, словно уже пережила этот момент в своем разуме. Юми, должно быть, уже успела ее предупредить, или Мизуки сама догадалась.       — Ты вернулся, — констатировала Мизуки, не поднимая глаз.       — Я вернулся, чтобы закончить, — ответил Сасаки, подходя ближе. Он не садился. — Я только что говорил с Мияно. Я сказал ему правду. Я больше не буду лгать ни ему, ни тебе. Мизуки наконец подняла взгляд. Он был ясным, без тени прежней страсти.       — И каков твой вердикт, Сасаки?       — Я не могу быть с тобой, Мизуки, — сказал он твердо. Это было самым трудным признанием. — Когда я был с тобой, я постоянно думал о том, что я теряю, о Мияно. Я искал в тебе то, что хотел бы чувствовать, но это было похоже на попытку вдохнуть жизнь в старую, прекрасную статую. Любовь, которую я чувствовал к Мияно, была реальной, хотя и искаженной моим страхом. А то, что я чувствовал к тебе, было… восхищением, идеализацией, но не тем, что может построить будущее. Мизуки кивнула, и на ее лице не дрогнул ни один мускул.       — Ты наконец увидел себя ясно. Ты понял, что бежишь не от меня, а от своей неспособности быть верным одному человеку.       — Да. Ты заслуживаешь человека, который любит тебя всей своей сущностью, без оглядки на прошлое. Я не тот человек.       — И ты выбрал Мияно? — спросила Мизуки, ее голос чуть дрогнул. Сасаки покачал головой. Это было самое неожиданное откровение.       — Нет, Мизуки. Я выбрал не его. Я выбрал себя. Я выбрал честность. Я не могу вернуться к Мияно, потому что я уже разрушил его доверие и причинил ему невосполнимую боль. Я должен искупить это в одиночестве. А тебе… тебе я не могу предложить ни себя, ни даже дружбу, пока ты не залечишь свои раны, причиненные мной и моим возвращением. Мне нужно уйти. И на этот раз — навсегда. В воздухе повисла тяжелая тишина. Это был выбор не в пользу одного из них, а отказ от обоих. Мизуки встала.       — Ты стал смелым, Сасаки. Жаль, что это пришло так поздно. Она сделала шаг к нему. — Я желаю тебе найти покой. Искренне. Она протянула руку. Сасаки взял ее, слегка сжал в прощальном жесте.       — Прощай, Мизуки. Ты была моим маяком, но я сбился с курса. Сасаки ушел, не оглядываясь. Он оставил за спиной две самые важные фигуры своей юности, оба были теперь свободны от его тени. Он не обрел ни Мияно, ни Мизуки, но впервые за долгое время он обрел ясность. Путь был пуст, но он был его собственным. И, возможно, только пройдя этот путь в одиночестве, он сможет однажды стать тем, кого полюбят без оговорок. Прощание с Мизуки было внезапным и окончательным. Сасаки почувствовал не облегчение, а глухую, ноющую боль. Это было похоже на ампутацию. Часть его жизни, полная надежд и идеализированного влечения, была отрезана. Он выбрал не кого-то одного, а честность, и эта честность привела его к полному одиночеству. Они расстались без ссор, без слёз, без взаимных обвинений. Это было признание поражения, но поражения честного. Мизуки ушла первой, её спина была прямой, а походка — твёрдой. Она унесла с собой своё достоинство и, возможно, часть юношеской наивности, заменив её горькой, но необходимой мудростью. Сасаки остался стоять под старым дубом. Он сжёг мосты и с Мияно, и с Мизуки. Он остался стоять на пепелище, сам себе и судья, и приговор. Искупление, о котором он говорил, не могло быть достигнуто через отношения; оно должно было произойти только внутри него самого. Годы, проведённые в бегах, были бегством от самого себя. Теперь, после возвращения и окончательного разрыва, ему предстояло ещё более долгое странствие — странствие внутрь себя. Сасаки вышел из парка. Университетские стены, казалось, осуждали его. Он не искал Юми, зная, что она, скорее всего, уже всё поняла и не станет вмешиваться. Он не стал возвращаться в квартиру, которую делил с Мияно. Не было смысла идти туда, где его ждала лишь пустая комната и призраки прошлого. Сасаки снял небольшую убогую комнату на окраине города. Это было осознанное решение: отказаться от комфорта, привычного круга общения, от всего, что могло бы отвлечь его от главного — самоанализа. Он устроился на простую работу, не требующую глубокой эмоциональной вовлечённости. Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Сасаки жил аскетично. Он перестал пить, перестал искать мимолетных связей. Он читал, много писал, пытаясь изложить на бумаге ту боль, то смятение, которые он пережил. Он разбирал по косточкам ту ночь, тот секс, те мотивы, которые привели его к предательству. Он учился видеть не только свое желание, но и боль другого человека. Странствия были бегством от проблемы. Теперь же он остался на месте, чтобы встретиться с причиной — со своим эгоизмом, со своей инфантильной потребностью в подтверждении собственной значимости через внимание двух разных людей. Шли годы. Сасаки не пытался найти Мияно. Он знал, что Мияно, сильная и чистая душой, обретёт своё счастье. И он не искал Мизуки, зная, что она, в отличие от него, обрела ту самую внутреннюю целостность, о которой он только мечтал. Спустя почти пять лет добровольного заточения Сасаки впервые ощутил внутреннюю тишину. Он перестал искать оправдания. Он принял свою вину как часть своей истории, но не как определение своего будущего. Он стал другим. Более тихим, более сдержанным, но более честным. Однажды, выйдя из своей комнаты, он увидел на пороге знакомое, аккуратно сложенное письмо. На нём не было обратного адреса, но Сасаки безошибочно узнал почерк Мизуки. Внутри лежала открытка. На ней была фотография: Мизуки и Юми улыбаются, стоя на фоне какого-то морского пейзажа. Они выглядели счастливыми. На обратной стороне было написано всего одно слово твёрдой рукой: «Свободен.» Сасаки улыбнулся. Это было последнее, что он хотел услышать. Не извинение, не упрёк, а констатация факта. Мизуки знала, что он наконец-то освободился от оков своего внутреннего хаоса. Но теперь перед ним стоял главный вопрос, который он откладывал все эти годы: что дальше? Он обрёл покой, но остался один. Любовь, которую он считал своей судьбой, — любовь к Мияно — была разрушена его же руками. Сможет ли он когда-нибудь снова приблизиться к кому-то, не неся на себе этот груз прошлого? Или его искупление будет заключаться именно в этом — в осознанном одиночестве, как в вечном покаянии? Сасаки свернул открытку и спрятал её во внутренний карман. Он посмотрел на улицу, где шумел город. Он был готов жить. Но теперь он знал, что жить ему придётся в одиночестве, потому что те мосты, которые он сжёг, не подлежали восстановлению. Он был свободен, но эта свобода стоила дорого.