Освободившись от улицы

Барахтаясь в безумном сне, не похожем ни на сон, ни на реальность, Дазай упал с постели. В который уже раз? Он отлеживался у Мори после очередной попытки суицида, а тот приносил ему поесть, почитать, одеялко… Заботился. Пусть не говорил ничего, что говорили родители в такой момент своим детям — не имел морального права, — но помогал как мог. «Прочитать» Мори у Дазая никогда не получалось, поэтому причиной такого отношения могло быть совершенно что угодно. То есть и банальные до невозможности родительские чувства, и ощущение вины, и потребность о ком-то заботиться, и желание привязать к себе а после использовать. Может, и что-то более сложное, о чем Осаму осведомлён не был. Сейчас Мори, кстати, сидел рядом и обернулся на звук удара непутевой головы о линолеум. Увидев, что случилось, врач вскочил, в два шага преодолел несколько метров до кровати Осаму и склонился к нему. Ни слова, никаких вопросов — все итак понятно. Рассказать о своих снах Дазай никогда ничего не мог. Мори осматривает его голову, зная, что если будет больно — Осаму скажет. Мори снимает с него рубашку, в которой Дазай заснул на больничной койке, массирует его тощую спину, проверяя — целы ли кости. Подросток морщится но терпит. Боль не резкая, это только синяк. Мори отходит к шкафу, достаёт какую-то мазь. Она холодная и неприятно размазывается по спине, но должна уменьшить отёк и снять боль, поэтому Осаму терпит. Как манекен или шарнирную куклу, Мори одевает его обратно и Дазай чувствует не заботу, а контроль. Он не против. Пока что этот контроль ему во благо, тогда как сам он — против своего блага. — Эй, — мягко зовёт Мори. Осаму поднимает на него глаза. — Поспишь еще? Или принести тебе завтрак? Осаму вздыхает. Рубашка неприятно липнет к намазанной спине. — Не хочу. Мори знает, что это «не хочу» значит. Его шарнирная куколка больше не будет спать, но и есть не станет. Шарнирная куколка сядет и будет сидеть, пока не успокоится после кошмара, — только после этого из шарнирной куколки Осаму превратится в любопытного пятнадцатилетнего мальчика, активного и несносного. И сам Мори после этого преобразится — станет дурачиться, сюсюкать и хитрить, манипулировать, заниматься полемистикой. Ведь это должно быть чертовски весело — отвлекать подпольного врача, а по совместительству босса портовой мафии, от работы. Понимающего, что отвлечётся, отреагирует и все будет делать, лишь бы его маленькая шарнирная куколка осталась мальчиком. Живым мальчиком. Осаму садится на кровать, оборачивается ещё тёплым одеялом и смотрит как Мори отходит от него, садится за стол. Он возвращается к бумагам, старается сосредоточиться, но Дазай чувствует его напряжение. Кажется, скоро у Мори вырастут глаза на затылке, или ещё одна пара ушей — так он старается одновременно работать и отслеживать, как бы с сыном ничего не случилось. Или, может, он захочет чего-то… Осаму хочет умереть. Исчезнуть, просто чтобы не думать больше о том, что Мори из-за него плохо, тревожно. Всеми крохами своей способности к эмпатии он сочувствует Мори. Никому не пожелаешь, чтобы его ребенок — не важно, любимый ли, нет, полезный, или не очень, — кричал по ночам, просыпался от кошмаров, отказывался есть и совершал попытки суицида. И ведь Мори никак не мог помочь… Осаму буравит взглядом спину Мори. Его сны только пару месяцев назад обрели сюжет, персонажей и действия, до этого были просто эмоции, иногда положительные, иногда — нет. Но даже увидев в своих снах события, Дазай не торопился сообщать о них Мори. Для этого была причина.

***

Осаму поднимается с кровати, скидывает одеяло и тянется к одежде. Мори вчера настоял, чтобы он лёг раздетым. Осаму натягивает штаны торопливо, едва не роняя, пытается надеть рубашку, но она оказывается шиворот на выворот. Быстрее, быстрее… Не успел. Мори входит довольный до зубовного скрежета, видит его неодетым и улыбается ещё сильнее. Его противная ухмылка до ушей, в которой врач не показывает зубы, заставляет вздрогнуть и съежиться. — Уже проснулся? — спрашивает он. Ласково, заботливо. Спокойно. Так маньяки спрашивают очевидные вещи у своих жертв, будто не знают — проснулись ли они, в порядке ли. Но этот знает всё, всё до последней мелочи. В руке у Мори кофе. Эспрессо, если Осаму не ошибается. Кофе без сахара, без молока, без сиропов — разъедающее своей горечью всё, от губ и до души. В прочем, Мори разъедать нечего… Он подходит медленно к замершему сыну, осматривает художественно нанесенные шрамы на голых руках, садится рядом так, что матрас прогибается под его весом. Ладонь ложится на плечо и жёстко, неотвратимо укладывает обратно, на раскладушку. Мори нависает сверху. Он дышит тяжело, зрачки расширены. Рука с кофе отведена в сторону. Он подаёт свою власть на блюде, как отравленный ужин. Мысли все о другом, но действия показывают, насколько душа у Мори наружу. Насколько её разъела жизнь, что даже кофе без молока и сахара не способен принести больше вреда. Не дождавшись ответа, Мори, наклоняет губы к его, Дазая, уху, шепчет, обжигая словами и своим дыханием, будто ядовитым: — Ты знаешь, когда я был таким же аккуратным мальчиком как ты, тонким и невинным, я попал на войну. Там были генералы, которым нельзя было отказать, были враги, был плен, в нем были пытки… Мори отстраняется резко, в глазах не возбуждение а ненависть. Он больше не шепчет, он кричит в голос так, что, наверное, и на других этажах слышно: — Так что не смей ныть! Нытики на войне померли первыми! Я как-то не сдох в гораздо более ужасных условиях и ты протянешь! — он садится на кровати снова, не наваливаясь больше всем телом, подтягивает Осаму к себе за плечо, в которое когтями впился как хищник в антилопу, кричит опять в лицо: — Я забрал тебя с помойки, отобрал у твоей матери-алкашки, кормлю и одеваю! Но ты все равно дрожишь передо мной, неблагодарный сучонок! Прекрати ныть!!! Мори вскакивает быстро и кидает кофе Осаму в грудь. Стаканчик открывается, эспрессо растекается, попадает на штаны, но хуже того — обжигает. Осаму не любит боль. Почему? Осаму не хочет, но морщится, когда горячая жижа опрокидывается на его грудь — за это прилетает пощечина. Он же мужик, да. Он не должен морщится, как бы ему не было больно. — Ты мой сын или мямля?! На войне ты бы помер в первые пять минут! Благодари мироздание что был слюнявым младенцем, когда она только началась, ничтожество! — кричит Мори. Он все время говорит о войне. Он все время кричит на Осаму и бьёт его за проявление слабости. Он иногда раздевает его и насилует, если очень пьян и хочет «передать опыт». Он отрезает у трупов гениталии на глазах у Осаму и кричит, что именно это Дазай должен делать с каждым, кто попробует выпытать из него информацию, ведь то, как делает свои грязные дела Мори — ещё цветочки перед вражескими палачами. Он повернут на войне, на европейских палачах и на сексуальном насилии. Это все, о чем он может думать. Мори иногда приводит к Осаму маленькую светловолосую девочку и заставляет бить её, пытать, унижать, и, когда она раз за разом даже не меняется в лице — приводит её в пример, говорит что-то вроде «даже эта мелкая шлюха может не ныть, а ты, мой сын!..» Сам Мори не изменится в лице даже если с него начнут снимать скальп. Скучающе-ехидное выражение, он и при смерти будет таким. Даже если ударить Мори током — он не дернется. Мори внушал животный ужас каждому, кто его видел. Этот Мори был ужасен… Счастье, что Осаму видел его только во снах.

***

Осаму просыпается на горе мусора и выпрямляет затекшую спину. Здесь, в сломанном телевизоре, лежат объедки и украденная со склада тушёнка — его сегодняшний завтрак. Он пьёт дождевую воду, грызёт чёрствый хлеб, политый соусом из жестяной банки, кутается в тряпку. Он бежит от проблем своего отца, в которых сам не виновен, бежит по городам, дорогам, селам, путает следы. У Осаму седая прядь на голове, дважды сломан нос и одного глаза нет. Осаму щурится подслеповато на восходящее солнце, берет тряпицу со своими вещами и уходит со свалки. Сегодня нужно пройти ещё пятнадцать километров минимум. Еды пока хватает, но нужна вода — дождевой хватило только на это утро. Осаму чует, что у него на хвосте по меньшей мере восемь человек, но он легко пустит их бродить по кругу. Для него начинается новый день побега. А другому Осаму приходится, будто падая в темноту, перескакивать в роли бесправного зрителя в другую реальность.

***

Осаму бинтует руки, сидя на кровати, пока Мори говорит по телефону. — Пошли, — без интереса оглядев его, говорит Мори. Хватает за руку, тащит, не обращая внимания, что бинт размотался, а Дазай все пытается его закрепить, подтянуть. Из своего кабинета Мори приходит в пыточную, ругая по пути пасынка: — Ну неужели нельзя быстрее, Осаму? Босс приказал быть здесь через три минуты, ты провозился восемь! В центре комнаты способностью Пианиста, железными струнами, закреплён человек будто в паутине. Он низкого роста, рыжий, молодой. Он как в паутине, но его лицо спокойно. — Рад вам представить — Накахара Чуя, — рапортует Пианист из тёмного угла. — Мы с Айсменом наконец поймали его. — Вперёд, — командует Мори и Осаму осторожно подходит, заглядывая в лицо рыжего. Тот встречает его взгляд и голубые глаза будто показывают — делай что хочешь. Осаму передергивает от того, как этот взгляд похож на взгляд Мори, прошедшего войну. Хорошо что здешний Мори не такой. Осаму берётся за тонкое, перетянутое струнами до крови запястье, стараясь не задеть этих самых струн. Если он случайно отменит не ту способность отчим снова его отчитает... — Теперь можно задать пару вопросов, — удовлетворенно говорит Мори. — Итак, Накахара Чуя, глава преступной организации «Овцы Сурибачи»! Ты захвачен в плен Портовой мафией. Скажи, как ты связан с Рандо? Осаму отключился от реальности, отводя от рыжего взгляд. Он участвовал в допросах только как отменитель чужой способности. Они говорили о чем-то, кажется, рыжик огрызался, держался уверенно, пытаясь сбросить его руку, бесился, а Мори беспристрастным тоном задавал вопросы. Иногда они повторялись, иногда он коротко просил Пианиста затянуть потуже итак впивающиеся в тело рыжего струны, тот молча выполнял. Осаму ни о чем не думал, пока неожиданно Накахара с криком не дёрнул рукой, за которую он держался. Со звоном лопнула струна, из его запястья хлынула кровь, а по всему телу пошли кровянные пятна. Глаза потемнели, из них насовсем пропали белки, и струны вокруг вдруг стали исчезать, будто к паутине поднесли зажигалку, оставляя конечности свободными, хоть и со следами ран и синяков от долгого удержания. Рыжий взлетел и повис в воздухе. — Повелитель гравитации! — вскрикнул Пианист, пятясь назад, к двери. — Арахабаки, — прошептал Мори, застывший на месте. Красно-черный, будто состоящий из венозной крови комок полетел в Пианиста, но тот успел отпрыгнуть и задело только край ноги. Мори по прежнему не шевелился, гипнотизируя взглядом существо, пришедшее на место рыжего парня. Осаму на плечо легла ладонь. Несколько событий произошло одновременно и быстро, настолько, что сориентироваться Осаму не успел. Раз — Мори шагает вперёд и чудовище обращает на него внимание. Два — Пианист выбивает дверь, открывая доступ в коридор. Три — некто за спиной хватает его за плечи, поднимает в воздух и тащит к той двери, пролетая прямо за фигурой Мори, что ненадолго закрыла его от внимания чудовища. За спиной Осаму послышался новый удар, а руки, потащившие его к выходу, неожиданно куда-то делись. Приземлившись на ноги, Осаму обернулся. За спиной исчезала, рассыпалась на молекулы Элис, с доброй улыбкой на детском лице. Способность Мори. Сквозь неё можно было видеть останки её хозяина и бушующее кровавое нечто за его спиной. Пораженного, готового рыдать Дазая, спас от повторения участи отца Пианист. Уничтожающий все на своём пути шар пронёсся над головой Осаму в тот момент когда струна, сомкнувшаяся на его ноге, потянула вперёд и он упал, до конца ещё не сознавая, что от Мори осталось только кровавое месиво. Началась Долгая Ночь Арахабаки.

***

— Хочешь сходить со мной в порт? — тихо спрашивает Мори, когда Осаму вылезает из своего одеяльного гнездышка и свешивает ноги с раскладушки. Сны не дают забыть о том, что Мори может прямо сейчас начать облизываться на его голую тощую грудь, выглядывающую из-под растегнутой рубашки, может прямо сейчас повести его убивать людей, может начать кричать о войне, может… Мори может что угодно. Мори это тот, кто во снах всегда играет для него разные роли. Где-то отец, где-то отчим, где-то начальник. Старший брат, похититель, насильник, маньяк, учитель, главнокомандующий — Мори всегда и везде для него КТО-ТО. Иногда Осаму путает реальность и сны. Он может начать шарахаться от Мори, а через пару часов полезет обниматься. Здешний Мори терпит. Он тоже прошёл войну, он тоже босс Портовой мафии — как и в большинстве снов Дазая, — но здешний Мори добрый. Здешний Мори подстраивает под желания Осаму свой график, свои доходы, своих подчинённых и свою жизненную позицию. Здешний Мори — его самовызвавшийся раб, угадывающий желания маленького господина на этапе, когда они начинают только формироваться в забинтованной голове. Забинтованной?.. Постойте. Но ведь здесь у Осаму голова не забинтована! Здесь Осаму никогда не имел проблем с глазами, в отличии от снов! Проведя по волнистые каштановой шевелюре Дазай убеждается — бинтов нет. Значит ли это, что он не во сне?.. — Я всегда за, — улыбается Осаму в ответ на вопрос отца, пытаясь успокоить сам себя. Бинтов на голове нет. — Люблю порт! Порт он любил только в этом мире и только с этим Мори. С этим прекрасным, заботливым и доброжелательным Мори, а почему он такой — Осаму разберётся позже. Сейчас он может позволить себе просто обрадоваться предложению сходить в порт. Может ведь?..