Глава Вторая. Об Узах.
24 июля 2025 г., 09:06
Эта тяжёлая, полная страха и отчаяния, молитв и надежды, ночь наконец закончилась. Великий мейстер заключил, что болезнь отступила, но покуда принцесса не проснулась не известно какие последствия она оказала на детское тело и разум.
Утро выдалось удивительно тихим. Дейнерис лежала на спине, уставившись в потолок с тяжёлым, мутным взглядом. Голова всё ещё ныла, будто внутри застыл гром ночной грозы, а конечности были ватными и чужими. Каждое движение давалось с трудом, как если бы тело принадлежало не ей, а кому-то другому, слабому, медленному, сломанному. Она помнила, как дрожала. Помнила, как всё было холодным. Помнила, как её что-то жгло изнутри, как будто она глотнула угля. А потом… розовое тепло рядом. Тонкое тельце с шероховатой кожей и маленьким горячим язычком, щекочущим щёку.
— Она проснулась! — девочка услышала наполненный переживаниями голос матери. Алисанна была подле дочери — не просто рядом, а нависала над ней с искажённым тревогой и облегчением лицом. Мягкие руки погладили волосы Дейнерис, убрали прядь со лба.
— Моё солнышко… ты слышишь меня?
Принцесса попыталась кивнуть. Вышло едва заметное движение, но Алисанна уже всхлипнула и крепко обняла её. Тепло материнского тела было знакомым и родным, как и тихие всхлипы. Джейхерис стоял чуть поодаль, у окна, напряжённый и молчаливый. Он не позволял себе плакать, но по его лицу скользнуло нечто близкое к слезам, когда он увидел, как дочь слабо прижимает пальцы к руке матери.
— Мы чуть не потеряли тебя, Дени, — проговорил он наконец. — Но ты вернулась к нам. Настоящая Таргариен.
— Я… хочу воды, — хрипло прошептала девочка. Голос её был шероховатым, как будто она кричала всю ночь. Королева тут же поднесла к её губам кубок. На вкус вода показалась сказочно прохладной, чистой, как горный ручей. Дейнерис сделала всего несколько глотков — дальше не хватило сил.
— Пусть отдыхает, — сказал мейстер, который уже стоял в дверях, внимая каждому жесту, каждому изменению выражения лица принцессы, анализируя и делая выводы о состоянии девочки. — Силы будут возвращаться постепенно. Её ещё ждёт слабость, головные боли, возможна лихорадка по ночам. Но она выжила. Это главное.
Часом позже в покои прокрались двое малышей. Эймон ступал осторожно, как будто боялся разбудить сестру, а за ним, держа его за край рубашки, втащился Бейлон.
— Она не умерла, — прошептал младший. — Правда?
Эймон ничего не сказал, но кивнул. Он смотрел на сестру с выражением такого напряжения, будто удерживал дыхание. Когда Дейнерис приоткрыла глаза и улыбнулась, оба мальчика ахнули и рванули к кровати.
— Ты болела, — выдохнул Эймон, — сильно болела. А потом отец привёз тебе дракона. И теперь ты снова с нами.
— Ты не умирай больше, — серьёзно добавил Бейлон, вцепившись в край мехового покрывала. — Нам нельзя без тебя.
Дейнерис попыталась рассмеяться, но только улыбнулась, едва. Голова снова заболела, пульсируя глухо. Зато в груди стало чуть легче, когда Эймон осторожно сел у изножья кровати, как страж, а Бейлон устроился прямо на полу и положил голову на меха.
— У тебя теперь есть дракон, — сказал Эймон. — Совсем твой. Мы дадим ей имя, когда ты поправишься. Дейнерис повернула голову, и увидела, как дракончик спит, свернувшись клубочком у неё в ногах. Тепло от её тела — словно пламя — согревало комнату сильнее всех каминов. Жемчужно-розовая, живая, настоящая.
— Её зовут… — прошептала Дейнерис, но не договорила. Сон снова накатывал.
— Тсс. Спи, — шепнул Эймон. — Мы здесь. Мы никуда не уйдём.
***
Дни потянулись длинными и тёплыми, как лениво текущая река. Болезнь отступила, но её следы всё ещё оставались: быстрая утомляемость, головные боли, когда шумел ветер или звенели колокола, и особенно — резь в глазах от света. Но хуже всего было то, что тело не слушалось. Дейнерис, бывшая прежде живой искрой во дворце, теперь могла пройти лишь от постели до кресла у окна — и то лишь с чьей-то помощью. Раньше она скакала с палкой-драконом по коридорам, а теперь дрожали руки, когда она поднимала чашу с молоком. — Ты будешь снова бегать, — говорил ей Бейлон, обняв за ногу. — Только пусть тебя не догоняет болезнь. — Я её укушу, если она вернётся, — обещал Эймон. — Или мой дракон укусит. Драконов у маленьких принцев, разумеется, еще не было, но собственная драконица Дени везде следовала за своей хозяйкой — пока она была еще мала ей было позволено находиться в покоях принцессы; когда Дейнерис окончательно пришла в себя вместе с родителями и братьями выбрала для нее имя — Лиринон. Драконица была ещё совсем маленькой. Её чешуя казалась почти прозрачной, с лёгким розовым оттенком, как лепестки редкого цветка. Крылья были слишком большими для её тела и нередко складывались неуклюже, но в них уже чувствовалась сила. Она была тёплой на ощупь и часто прижималась к своей будущей всаднице, особенно когда та плохо себя чувствовала. Когда дышала, из ноздрей поднимался лёгкий дым. Её рога пока были мягкими и гибкими, как у телёнка, а когти тонкими, почти хрупкими, но она уже умела шипеть, если ей что-то не нравилось. Глаза у неё были большие, золотистые, всегда внимательно следили за всем, что двигалось вокруг. Иногда она пыталась подняться в воздух, но пока могла только подпрыгнуть и громко хлопнуть крыльями.***
Когда трясучка наконец пошла на спад, король с тяжелым сердцем вновь обратился к делам правления. Первой и крайне печальной обязанностью стала замена погибших друзей и верных советников. Руководство городской стражей Джейехерис поручил сиру Роберту, старшему сыну лорда Манфрида Редвина. По рекомендации сира Джайлса Морригена два белых плаща были дарованы сиру Райаму Редвину и сиру Робину Шоу. Наиболее трудным оказалось найти замену мастеру над законом Альбину Масси. В итоге король отправил послание в Орлиное Гнездо и пригласил ко двору молодого, образованного лорда Родрика Аррена — когда-то он с королевой знали его десятилетним мальчиком. Что до великого мейстера, то вместо Бенифера Цитадель направила в Красный Замок уже известного архимейстера Элизара, который денно и нощно следил за здоровьем еще слабой принцессы. Тот был на двадцать лет моложе своего предшественника, отличался острым умом и язвительным языком, однако делился своими мыслями редко. Поговаривали, что в Цитадели были рады избавиться от него под благовидным предлогом. Менее чем через два месяца после пробуждения принцессы королева узнала, что снова беременна — быть может, Небесная Матерь сжалилась над ней в горе. Поскольку зима по-прежнему сковывала Вестерос, а эхо трясучки еще звенело в столице, Алисанна вновь отправилась на Драконий Камень вместе с тремя своими страшими детьми. В том же 60 году на свет появилась, названная в честь своей бабки, принцесса Алисса, которая в первые годы своей жизни напоминала родителям свою старшую сестру, но с течением времени всем становилось ясно, что малышка больше походит на своего брата Бейлона, нежели нежели на Дени. В 61 году лорд Робар Баратеон — давний друг и столь же давний недруг — прибыл ко двору, привезя с собой трёх юных девочек. Две из них были дочерьми его покойного брата Роннала, погибшего от трясучки вместе с женой и сыновьями. Третьей оказалась леди Джоселин — родная дочь самого Робара и королевы Алиссы. Хрупкий младенец, появившийся на свет в мрачный Год Неведомого, превратился в стройную девочку с серьёзным взглядом, большими тёмными глазами и волосами, чёрными как вороново крыло. Седина тронула волосы лорда Робара, морщины прорезали его бледное лицо, а одежда будто висела на нём, словно с чужого плеча. Когда он преклонил колено перед Железным Троном, один из королевских гвардейцев помог ему подняться на ноги. Он явился просить за Джослин, которой шёл седьмой год. — Это дитя не знало материнской ласки. Жены моих братьев заботились о ней, как могли, но родные дети были для них важнее, а теперь и их самих не стало. Я умоляю вас — примите Джослин и её кузин под своё покровительство, воспитайте их рядом с вашими детьми. —Для нас это будет и честь, и радость, — ответила королева Алисанна. — Мы не забыли, что Джослин — наша сестра. Так жизнь в Красном Замке снова пошла на лад: Малый Совет снова был собран и вел государственные дела как и раньше, дети были здоровы и радовали родителей и воспитателей и были дружны – юную Джоселин принцы и принцессы приняли как родную сестру.***
Гроза разразилась над Красным Замком внезапно, ударив раскатами грома по самому небу. В детских покоях свечи трепетали от сквозняка, и где-то в углу гремела неплотно закрытая створка. Бейлон завизжал, как маленький котёнок, и бросился под стол, опрокинув табурет и едва не разбудив спящую в колыбели Алиссу. — Тоже мне – Бейлон Храбрый, — поддразнила брата Дени. — Это всего лишь небо сердится, — важно заявила она, усаживаясь на подоконник. Но и её голос дрожал. Эймон же не сказал ни слова. Он заложил закладку в книгу, аккуратно закрыл её — и медленно опустился на колени рядом с Бейлоном. Младший весь дрожал, глазёнки — огромные, в темноте блестели, как у мышонка. — Это только гром, — сказал Эймон. — Он не может нас достать. Он протянул руку, и Бейлон схватился за неё обеими своими крохотными ладошками. — Хочешь, я почитаю тебе про рыцаря Сервина Серебрянного Щита? Про то, как он победил Урракса? — Бейлон кивнул. И когда Эймон начал читать — мягко, ровно, как укачивающую песню — мальчик прижался к нему, почти свернулся клубком. — Давным-давно, в те дни, когда драконы еще летали над вершинами гор, а люди слагали песни о героях, жил на восточной границе рыцарь, по имени сир Сервин Серебряный Щит. Не было у него ни замка, ни земли, ни доброго господина. Только конь, копьё и щит, начищенный до такой яркости, что в нём отражалось даже лунное серебро. И привела дорога рыцаря к скалам, где устроил свое обиталище Урракс. Стар, черен и тяжел, дракон редко покидал логово. Считалось, что он убил дюжину рыцарей и сжёг семь деревень, и никто не мог к нему подойти — лишь кости белели у входа. И вот Урракс показался: чешуя, будто слитая из угля и железа, язык, как плеть, и глаза, в которых дрожали отражения былых сражений. И поднял храбрый сир свой начищенный щит и солнце, отразившееся в его серебре, ослепило чудище. Рыцарь бросил копье и угодило оно дракону акурат в левый глаз. Так сир Сервин Серебряный Щит победил Урракса, державшего в страхе все королевства и слава о подвиге его разлетелась до самого Закатного моря. Принц Бейлон уже давно дремал под боком у старшего брата, а Дейнерис всё ещё сидела на подоконнике, но теперь смотрела не на небо. А на них двоих под столом. И было в этом что-то такое, что даже гром звучал уже тише.***
На полу у камина был разложен холст — большой кусок старой ткани, оставшийся от штор. Детям разрешили рисовать на нём углём и мелом, "только бы не лазили на крышу и не сбегали к драконам", как строго сказал стражник. — Вот тут будут крылья, — уверенно вела линию Дейнерис, — а вот здесь — хвост, как у Балериона. — У Балериона хвост другой, — поправил Эймон, рисуя аккуратную башню. — И вообще, у него одна голова. — Это потому что он один. А наш будет с тремя. — Почему тремя? — Потому что нас трое! Она повернулась к Бейлону, который уже испачкал лицо мелом и делал каракули где-то сбоку. — Ты тоже рисуешь голову, да, Бейлон? — Да! — гордо ответил он. — Самую большую! Эймон на мгновение задумался. Потом кивнул. — Тогда он будет сильнее. Три головы — три огня. И три сердца. Он вытянул руку и нарисовал длинную шею к третьей голове, соединив свою с их общим драконом. Дейнерис улыбнулась и подползла ближе, ткнулась плечом в его. — Наш дракон всех победит. Он не должен всех побеждать, — серьёзно сказал Эймон. — Он должен всех защищать. А Бейлон тем временем добавлял маленькие клыки каждой голове. Три головы. Одна тень на стене. И трое рядом, на коленях у камина, с пыльными ладошками и угольными следами на щеках. Как и должно быть.
