Консонирующий интервал

— Доброе утро, студенты. Меня зовут мисс Вивиан Атональ. Итак, мы начинаем курс введения в музыкальную композицию двадцатого века. Данный предмет вынесен на сессию и при аттестации имеет форму экзамена. Длительность изучения составляет один семестр. Вы сможете получить автоматический зачет при условии выполнения… — и бла-бла-бла. «Господь всемогущий, если ты существуешь, умоляю, избавь меня от этого!» — думалось мне. Не поймите неправильно. Я действительно хорошо отношусь к музыке XX века. Нет ничего интереснее, чем пытаться понять, в каком направлении и по какой причине люди настолько сходили с ума, что получалось подобное. Один урбанизм чего только стоит. Просто меня все никак не могла оставить история про эту несчастную второкурсницу. В ней точно что-то не сходилось, хоть и на первый взгляд она выглядела как обычная, очень печальная, но распространенная по всему мира ситуация для учебных заведений среднего и высшего звена. С другой стороны, что греха таить, уверен, и в школах находятся придурки подобные Пилаце, пользующиеся слабыми и неспособными сопротивляться. Но все же, если предположить, что это был не Оливер, то кто? В таком случае, почему ей было бы легче обвинить преподавателя, чем сказать правду, кто на самом деле сделал эти фотографии и в итоге слил? — Ну, что ж, все организационные моменты я проговорила, теперь мы можем перейти к самой сути, — она оскалилась и обвела взглядом аудиторию. Вивиан Атональ (ну и имечко) — типичная представительница той давно забытой английской интеллигенции. Это была сухая женщина лет шестидесяти, с идеально приподнятым подбородком, вечно сощуренным взглядом, очками на кончике носа и привычкой обращаться ко всем на «вы». Я знал, что она бывает по-звериному злой, но полагал, что все-таки в душе она просто несчастная, одинокая и вынуждена жить в преподавательском корпусе на территории кампуса. Тем временем, она продолжала вести пару, а я откровенно игнорировал этот факт. Наблюдал за ее мимикой, движениями, пытался предположить, сколько у нее могло бы быть кошек, но только не вникал в то, о чем она вещала. Мне жизненно необходимо было отвлечься от заезженной пластинки мыслей о дирижере, который вроде как насильник, и получалось у меня пресквернейшим образом. Еще одна причина, почему я это активно перебирал в голове, — Мэри. Она в натуральную боялась этого человека. Она верила этой истории, и у нее были все основания и доводы. Даже если бы и не было, это ее решение. Я просто не мог допустить, чтобы Мэри Морстен кто-то обидел. Наверное, у вас возник вопрос, кто же она такая и почему я к ней так отношусь. Что ж, вопрос весьма резонный. Мы познакомились, когда я был на втором курсе. Кажется, в самом начале года, если правильно помню…

Двумя годами ранее.

Боже, ну когда уже случится такое, что я высплюсь? Может, здоровый сон вообще выдумка и на самом деле он недосягаем? Если это правда, то разочарование больше этого меня никогда не настигнет. Что ж, те, кто говорят, что деньги не пахнут, просто не получали их за халтуру на какой-то ночной вечеринке в стиле джаз. Вот эти деньги не просто пахнут, а смердят, особенно, учитывая факт расписания с первой пары в академии на следующий день. Пожалуй, моей основной задачей на сегодня будет просто дожить до вечера. И доползти до комнаты. Хотя дожить было бы первостепеннее. Первая пара прошла неплохо. Мисс Хартли с некоторым унынием посмотрела на мой потрепанный вид, сочувственно кивнула и пустила в аудиторию даже с учетом моего двадцати минутного опоздания. Ладно, вызывать жалость тоже неплохо. На второй паре даже удалось вздремнуть, так как этот же предмет на первом курсе я взял факультативом, чтобы в этом году ничего на нем не делать. Мистер Розенберг был весьма сговорчивым мужчиной и, услышав мое предложение, сразу согласился. По сути мы ничего не нарушили: аттестацию я ему сдал, только ровно на два семестра раньше положенного. К сожалению, такой сон мне не сделал лучше: я стал еще больше походить на восставшего из могилы мертвеца. Именно поэтому на пути в кафетерий я не заметил приближающееся нечто, и меня чуть не сбила с ног какая-то девчонка. Голова была как после бутылки виски в одного, поэтому на весь поток извинений только поднял взгляд, а она пискнула и ретировалась к подружкам. Неужели от недосыпа я настолько страшный? Стоило признать, что это все было только цветочками. Создавать вид умственной деятельности было почти легко. А вот хоть сколько-то вразумительно играть на ансамбле — задачка со звездочкой. Влить в себя три чашки кофе и умыться ледяной водой — максимум из того, что можно было предпринять в данной ситуации. Эффект не был потрясающим, но в целом я выглядел куда лучше. Я пришел раньше минут на тридцать, чтобы спокойно собрать инструмент и вспомнить ни разу не игранные партии. — Привет, — над ухом раздался приятный, едва знакомый женский голос. Я поднял голову. Рядом стояла светловолосая девушка, которую, возможно, где-то уже доводилось встретить. — Привет, — тупо повторил я. — Ты извини, что сегодня в кафетерии так получилось. Я правда не специально! Просто… да это чистая случайность!.. — Погоди, так это ты врезалась в меня сегодня? Она, кажется, опешила. Иначе по-другому нельзя было бы объяснить настолько удивленный взгляд. — Так ты не помнишь? — ее глаза расширились еще больше. — Ты пьяный или накуренный? — Ох, нет… Ты неправильно поняла. Просто не обратил внимания на твое лицо. — Не обратил внимания на мое лицо? — и в тот момент я понял две вещи: пора завязывать с ночными халтурами; кофе не прибавляет мозговой активности. — А сейчас обратил внимание? — Что? А, да, конечно, обратил, — я присмотрелся и понял все-таки три вещи: — очень красивое, мне нравится. Как тебя зовут? Она хлопала глазами секунд пятнадцать, как будто над чем-то думала, а потом резко расхохоталась. — Меня зовут Мэри! Мэри Морстен! А как тебя, укурыш? — и внезапно я тоже рассмеялся. С того дня прошло много времени. И случилось достаточно. А Мэри всегда была рядом. В общем, я бы себе никогда не простил… Раздался грохот открывающейся, судя по звуку, с ноги двери. Этот шум, выделяющийся из монотонного жужжания мисс кого-то там, заставил меня прерваться в своих великих размышлениях. Я уставился на вход в аудиторию: там стоял высокий, худощавый, бледный парень с темными кудрями и абсолютно безразличным ко всему выражением лица. Он молча обвел взглядом аудиторию, а затем выжидающе остановился на преподавательнице (дай бог памяти, как ее вообще зовут). Она секунд пять смотрела на него в недоумении, затем собралась, поправила очки и скорчила строгую гримасу, показывая все свое глубочайшее недовольство произошедшим. — Молодой человек, вы вообще забыли, где учитесь, или храброй воды напились с утра пораньше? Учтите, этот инцидент отразится в вашем деле, — но он не стал ее дослушивать и все также молча проследовал в аудиторию, грохнув дверью. На этот раз она закрылась, едва не слетев с петель. Мадам профессор захлебнулась своим возмущением, постояла с минуту, шумно выдохнула и, не закончив свою тираду, все-таки продолжила вести пару. С концентрацией на священном граале знаний и введении в музыкальную композицию двадцатого века в тот день не клеилось. Теперь я рассматривал этого парня, ведь по непонятному для меня стечению обстоятельств он сел чуть ниже меня (а сидел я чуть ли не на самом последнем ряду), но ближе к этой чертовой двери, предварительно собрав взгляды всех присутствующих на своем дефиле до настолько отдаленного места. Вблизи он был не настолько высоким, насколько казался издалека, с другого конца аудитории. Да и не таким адски худым. Только вот бледный чересчур — это да. Его внешний вид абсолютно не стыковался с этой странной выходкой. Он был одет в классическую черную рубашку и такие же брюки, портфель строгий, туфли по виду почти новые, что в студенческой среде экзотика. Опоздать то еще ладно, с кем не бывает, но так показательно молчать, видя преподавателя впервые — как минимум интересно. «Наверное, он какой-то блатняк. — размышлял в тот момент я. — И кто-то из его родственников сидит в администрации. А может и в самом правительстве?» В любом случае, это было далеко не мое дело. В конце концов, он мог быть просто психом, который вообще случайно попал именно в эту аудиторию и просто не захотел выглядеть идиотом. Хотя, ладно он просто чудик. Почему я так решил? О, посудите сами: сразу после эпатирования публики он сел, сложил руки клином и уставился в пустоту. Буквально в пустоту: его лицо не выражало никаких эмоций даже с учетом того, что брови свелись к переносице. К счастью, остаток пары пролетел незаметно: рассматривание незнакомца почти в открытую под аккомпанемент истории развития стилей в искусстве в двадцатом веке с отчетливой ноткой (или нотищей, что больше подходило под ситуацию) возмущения было даже почти интересным занятием. А главное, меня хоть что-то отвлекло от бесполезных мыслей. Черт со всеми «если бы» да «кабы»: я ведь точно буду рядом, а значит ей и вправду ничего не угрожает. Сразу после пары я отправился за Морстен. Ну а за кем же еще? Ладно, на самом деле, ансамбль существовал как обязательная дисциплина вплоть до конца обучения Мэри. А традиция встречать ее у кабинета и идти до зала вместе появилась с ее второй репетиции. Я стоял у дверей в класс гармонии. Никогда не любил правое крыло. Там всегда ошивалось подозрительное большинство людей, с которыми у меня не было никакого желания пересекаться даже взглядом. И вот я снова был здесь: ждал свою лучшую и с некоторых пор единственную подругу. Дверь распахнулась. Фойе заполнилось достаточно оживленной толпой студентов. — О, да ты уже здесь, привет! — Здравствуй, Мэри. Как твое самочувствие? Она обняла меня за плечи и чмокнула в щеку. Одногруппницы уставились на нее с отвращением. — До сих пор не понимаю, почему ты в их глазах настолько ужасный, — она посмотрела в их сторону, показала средний палец, улыбнулась и резко отвернулась ко мне. — Пожалуй, это то, чего мы никогда не поймем. Так как ты? — Очень даже неплохо. Сегодня сдала первую задачу, скоро меня возненавидят в той же мере, что и тебя. — забыл упомянуть: при всей своей общительности и социальности, она еще и жутко мозговитая. — Ни на минуту в тебе не сомневался. Хочешь что-нибудь? У нас еще достаточно времени до репетиции. — О, нет, но большое тебе спасибо! Не пойми меня неправильно, за фигурой слежу, — я закатил глаза, а она рассмеялась. — Скинуть бы вещи в кабинете да прогуляться. Ты за? — Сделаем, как захочешь, мне не принципиально. Мы шли по переходу в основной корпус. Академия кипела жизнью. Например, по углам сбивались в стайки сплетники. Обычно, такие ребята могли разнести любую новость по всем, включая профессорский состав, за десять минут. Ну, бог им судья, чертовы засранцы. А еще было много первокурсников, которые походили на заводные игрушки. Их было очень легко отличить от всего общества: постоянно у расписания, собранные, гордые, что учатся. Откуда столько энтузиазма и сил? Вообще не известно. Остальные, к слову, просто пытались выжить. Зал пустовал. Мы были первыми, кто пришел, и оно не удивительно: оставалось правда много времени, у большинства в этот промежуток были занятия. Территория академии, на самом деле, впечатляет до сих пор. Она огромная: прямо посередине раскинулось большое, воистину величественное здание. В пяти минутах ходьбы располагался кампус, отделенный сквериком. Но самое интересное находилось дальше: огромный, густой лесопарк с чудесным прудом. Один из лучших пейзажей, которые я видел за всю жизнь. Здесь я провел кучу времени за годы обучения, ведь если была возможность пройтись между занятиями, то, в большинстве случаев, мы выбирали именно «королевский лес», как его ласково величали студенты. Сели на лавочке недалеко от заднего дворика. Мэри рассказывала про свою семью: скоро она планировала уехать, чтобы поздравить отца с днем рождения. Всегда удивляло, насколько мы разные.До знакомства с ней я не понимал, что отношения с семьей могут быть такими… доверительными? Теплыми? Да меня удивляло, что она вообще с ними общается на регулярной основе. И даже помнит, когда у них дни рождения, какие книги читает ее мама и что конкретно после работы включает ее отец по телеку. Наверное, поэтому она выросла такой доброй и отзывчивой. Человеком, который всегда готов помочь, который знает, что такое настоящая любовь. В какой-то момент я заметил странную фигуру. Это был тот самый парень, который сегодня утром вывел из себя профессора Атональ. Он сидел и что-то сосредоточенно записывал в тетрадь. Незнакомец сильно отличался от самого же себя утром: он был заинтересован происходящим. Отрешенной, граничащей с безумием, маски как и не бывало. — Куда смотрим? — Мэри выглянула из-за моего плеча. — Извини, я отвлекся… так на чем ты остановилась? — Ладно тебе, я заболталась. Так что или кого ты там высматриваешь? И вправду, а кого я высматривал? Я же понятия не имел, кто этот человек. Почему я в целом за ним наблюдал? — Да ты знаешь, тут такое произошло… — и я пересказал весь утренний инцидент Мэри. — Вау, ты сейчас вот это все серьезно, да? — я кивнул. — Боже, впервые слышу, чтобы кто-то в трезвом уме и рассудке вытворил такое с мадам Отмороженной. — А ты знаешь его? — Ну, — она неопределенно повертела рукой в воздухе. — Лично — нет. Я не уверена, что он в принципе с кем-то общается в академии. Точно знаю, что он скрипач. Кто-то говорит, что он по рукавам рубашки или прищуру может понять, на каком инструменте ты играешь, — я вскинул брови, а она продолжила. — Его зовут Шерлок Холмс, учится вроде у заведующего кафедрой. В общем, это все, что я знаю. — Шерлок Холмс говоришь? Как будто я где-то уже слышал это имя. — Да, упоминалось на открытии. Его тоже рекомендовали в оркестр. — Как тесен мир, — протянул я. Мда. Не хватало там к руководителю-возможному-насильнику чудака еще и в качестве первого скрипача. Оставалось только надеяться, что Мэри пройдет конкурс. *** — Пожелай мне удачи, Джон, — Мэри сжимала в руках чехол с флейтой. Обычно, она так делала, когда нервничала. Но в тот момент этого не заметил бы только кретин. — Я в этом не очень хорош, но верю, что у тебя все получится. Главное, не переживай слишком сильно. — Будем считать, что пожелал. Ну, а теперь иди с богом, — она поджала губы. — То есть как? Ты не хочешь, чтобы я тебя ждал? — Не хочу. Иди лучше контракт подпиши, встретимся позже. — Волновалась слишком сильно. И я поплелся в сторону администрации. Бросать ее совершенно не хотелось, но и получить в глаз желания не было. Мэри ненавидела быть слабой прилюдно. Не мог я ее за это осуждать, но и поддержать в подобной глупости тоже. Очевидно, она была права, как и в большинстве случаев. Тянуть с контрактом больше уже не было возможности, а не подписать было глупо. Все-таки мне даже не нужно было играть конкурс, дополнительный доход и возможная перспектива отсутствия дурацких халтур… ну как от этого можно было отказаться? В администрации была закрыта дверь. — Вот же ж… — Неудача. За моей спиной раздался незнакомый голос. Но главное — такой неожиданный, что я чуть ли не подскочил на месте. Я повернулся на источник звука: это был Шерлок. Он сидел на скамейке и просто рассматривал дверь. Не знаю, что на меня нашло, но я решил наладить коммуникацию с живым человеком первым. Вернее, как оказалось, с его подобием. — Ты же Шерлок, да? Шерлок Холмс? Он поднял голову и посмотрел на меня сверху вниз. В тот момент я чувствовал себя неуютно, если честно. — Ты до сих пор ждешь моего ответа? — он продолжил выжигать дыру взглядом где-то в районе моего лба. — Кажется, да, — и с каждой секундой я все больше жалел о том, что не родился глухонемым. Всего лишь с недостатком извилин. — Хорошо. Меня действительно зовут Шерлок Холмс. А ты примерно пятьдесят три минуты подряд рассматривал меня на утренней паре, а затем пялился в парке, да? — Ты это заметил? — А я по-твоему слепой? Разговор явно не клеился. Да и черт с ним, терять уже было нечего. — А ты не скажешь свое имя, кларнетист? — Шерлок наклонил голову, будто прислушивающаяся выдра. — Что прости? — я смотрел на него и не мог понять, что меня удивило больше: его странные социальные навыки, или то, что он угадал мой инструмент. — Я спросил, не хочешь ли ты поделиться тем, как тебя зовут, — он говорил серьезно и спокойно. В его поведении не было ни сарказма, ни издевки. — Ты мое имя знаешь, получается, можешь по нему ко мне обратиться. А я твое — нет, — Шерлок посмотрел мне в глаза. — Я знаю только то, что ты кларнетист. Но, кажется, для знакомства этого недостаточно. — Да откуда ты вообще узнал, что я кларнетист? — я начинал злиться. Не из-за его поведения, нет. Из-за того что я чувствовал себя тупым и при том безбожно тупым. — Твоя мозоль на правом большом пальце от опоры, пластичность запястий, сухие уголки рта и положение губ даже в расслабленном состоянии in B достаточно много говорят об инструменте. Но если тебе так будет проще, — он чуть наклонился в мою сторону, — то птичка напела. Я хлопал ресницами и не понимал, что происходит. Но тут раздался спасительный стук каблуков и мягкое «Ох, у нас был обед, мальчики. Сейчас быстренько решим все ваши вопросы», а потому мне не пришлось выжимать из себя ответ или выслушивать подобное в бóльших количествах. Я никогда не испытывал подобных противоречивых чувств. Я никогда не хотел вмазать человеку, восхитившему и задевшего меня одновременно. Кто ж знал, что именно это чувство я буду испытывать в один период жизни с некоторой регулярностью. «Ну он и заноза!» — подумалось мне в тот момент. И вот кто мог знать, что это одна из самых лестных вещей, которую можно было про него сказать?