Седьмой рыцарь

Солнце резало глаза Сузаку Куруруги, но он не желал зажмуриваться. Чувство внутреннего торжества было сильнее и важнее этой незначительной боли. Темница осталась позади. Всё кончено! Седьмой рыцарь круглого стола не знал, что ждёт его теперь впереди, однако, как бы там ни было, надвигающиеся события он встретит и оценит открытым взглядом. Худшее – позади. Ведь так? После того, как юный освободитель вывел из узилища лорда Юлиуса Кингсли и его сопровождающего, Сузаку ожидал, что их доставят в британское посольство, однако вместо этого чёрная машина с тонированными стёклами привезла своих пассажиров на какую-то взлётную полосу. Вероятно, военную, или частную, потому что ни одного авиалайнера, кроме единственного небольших размеров самолёта, который ожидал именно их, там не было. Всё происходило с какой-то исключительной, фантасмагорической быстротой - особенно для неделями сидевшего в камере без каких-либо перемен Куруруги. Вечером того же дня Сузаку уже очутился в Пендрагоне. Первое безумное чувство, первая мысль – шаровая молния, требующая непрестанного внутреннего повторения, как молитва, «Свобода! Свобода! Свобода!» уже не билась пойманной птицей о прутья грудной клетки. Но седьмой рыцарь всё ещё был слишком полон ею до того момента, как ступил на землю Метрополии, чтобы о чём-то рассуждать, что-то планировать. Была невысказанная ясно даже в уме, но твёрдая уверенность, что всё образуется, как-нибудь да уладится самым наилучшим образом. Лишь когда после приземления лорда Кингсли аккуратно взяли под руки и забрали двое серых мужчин (это цветовое определение в равной степени подходило к их смокингам и физиономиям), Сузаку задумался о том, что же в действительности случилось, как теперь обернутся события? Всё время перелёта Юлиус… Зеро… Лелуш… Этот Человек угрюмо и очень тихо сидел, не глядя ни на что - ни на салон, ни в иллюминатор, а только на одни свои руки. О чём он размышлял? Кем себя считал вообще в те часы? За время заключения диссоциированные личности, делившие один на всех разум, постепенно стали собираться воедино. Ещё не окончательно, но уже смутно сознавая, если говорить о Кингсли: то, что он знает о своей жизни, это не вся правда. В один из дней – уже после того, как Сузаку едва не задушил его, и принял в итоге определяющее Решение, Юлиус внезапно жалостливо попросил рыцаря Круга рассказать ему о его прошлом. С удивительно диссонирующей с его прежними властными и горделивыми до самолюбования манерами робостью он признался, что не помнит собственных детства, юности, студенческих лет. А ведь он учился в университете, надо думать, одном из лучших в империи… Так? Или он получал домашнее образование, как это делают некоторые аристократы? Кингсли, личность-функция, созданная под конкретную работу, страдала от собственной искусственности и неполноты. Сузаку несколько раз, особенно когда его собрат по каземату начинал заговариваться и невнятно бормотал на своей койке, очень хотел ударить по больному, раздавить мозоль, сказать ему, но сдерживал себя, потому что это было мелко, подленько: из удовольствия мучить по существу калеку. Жалости седьмой рыцарь не испытывал, он останавливался не из-за Кинглси, а из-за самого себя. Потому что чувствовал – это будет шаг на дорогу, по которой идти не следует. Слишком много было в желании сделать сокамернику больно от несостоявшегося убийства. Отвязаться, расковать цепи, абстрагироваться! Зеро сползает в ад, где ему и место – и Сузаку Куруруги не должен оказаться в одном с ним водовороте, он не позволит себя утащить на дно. Сочинять что-то для Кингсли Сузаку не желал, да и в способность свою выдумать убедительно целую биографию не так чтобы верил, а потому неизменно молчал. И был немым свидетелем того, как Юлиус от отчаяния обнимается с мыслью о собственном безумии, о болезни, которая населила его голову «чужими» воспоминаниями и заставила куда-то деться собственные. Но подозрения, очевидно, роились, жалили, как осы. Лорд Кингсли не мог понять, что и когда произошло с его глазом. Он ощупывал его, убеждаясь в полной сохранности глазного яблока, а после сидел, недоумённо вопрошая сам себя «Но зачем? … Для чего тогда?». После этого, по-видимому, часто «включался» Зеро-Лелуш. Сузаку узнавал его по совокупности волевой сдержанности с апатией. Если Юлиус нередко капризничал, просил пить, стонал, на что-то жаловался, то альтер-эго Кингсли, не считая той памятной просьбы покончить с его существованием, заговорило с седьмым рыцарем лишь единожды. Лелуш спросил о сестре. Сузаку честно и коротко ответил, что ему ничего не известно. Больше между ними двумя не прозвучало ни слова. Куруруги довольно много думал тогда о том, что он станет делать, если случиться одно из двух равно возможных событий: окончательно изгнавший обрывки Кингсли Зеро попробует совершить самоубийство, либо попытается как-то бежать? Должен ли будет Сузаку его останавливать? Ответ себе седьмой рыцарь дал очень быстро – в обоих случаях положительный, но раз за разом внутреннее восставал против них, поскольку они означали, что он принимает ответственность за судьбу Этого Человека на свои плечи. А меньше всего на свете Сузаку Куруруги хотел именно этого. Теперь же, когда ему не просто сообщили, что Зеро больше не его забота, но буквально разделили их, увели того прочь, седьмой рыцарь Круглого стола внезапно понял, что он почти испуган. Он вообразил себе человека, который с раннего детства носит на себе некий специальный костюм, который делает каждый его шаг и движение втрое более тяжёлым, чем у прочих смертных. И вот однажды, резко и стремительно, эти вериги снимают… Что ощутит избавившийся от ставшего привычным груза? Лёгкость, да. Но в ещё большей степени – чувство неуверенности. Каждый шаг – задача, которую надо решить правильно. И все они кажутся какими-то неестественными, ненормальными, так что мысль почти с тоской возвращается к прежним путам. Всё! Зеро теперь всё равно, что нет, его не существует. Он… убит. Казнён, исчез, растворился в пространстве. Он теперь не твоя ноша. Что император сделает с ним? Сузаку терялся в догадках, тонкие нити рассуждений прерывались решительным «Не твоя!». Мысль о наступившей воле просто не умещалась в голове. Слишком быстро! Он ждал, что ему сообщат о назначенной аудиенции у Его Величества, что Чарльз затребует отчёта по всему, произошедшему в Испании, что он прояснит всё-таки дальнейшую судьбу Этого Человека, направит, укажет… Вместо этого седьмому рыцарю был вручен ключ от его новой комнаты и сопровождавший вновь прибывшего едва не от момента посадки самолёта лакей с уверенным видом сообщил лорду Куруруги: там заблаговременно подготовлено всё, что может ему потребоваться. Звучало это весьма оптимистично, но… Сузаку надеялся, что в перечень «всего» включены и некие инструкции, хотя бы в форме краткой записки, но как оказалось ливрейный, видимо, человек простой, имел в виду главным образом разного рода бытовые удобства. Седьмого рыцаря ждал обед, состоящий из холодных, но очень вкусных и достаточно разнообразных блюд, одежда, причём как мундиры – повседневный, парадный и комплект для пилотирования, так и статская, вплоть до изрядного комплекта идеальной белизны нижнего белья. В ванной комнате ровными рядами и в порядке возрастания высоты флакона, будто бойцы на высочайшем смотре были выстроены всевозможные банные и косметические средства, включая такие, о которых Сузаку Куруруги прежде вообще не знал и не был уверен теперь, что станет ими пользоваться. В целом, хотя и далёкие от обыденного понимания дворцовой роскоши, апартаменты были просторными, хорошо обставленными и исключительно чистыми. Блестело всё, что только могло, и, кажется, даже кое-что, чему теоретически сверкать не следовало. Вот только вымывшись, переодевшись и подкрепившись, седьмой рыцарь, просидев без дела полчаса или час, ощутил, как у него горит лоб и нарастает чувство, будто под ним не удобный стул на чуть изогнутых ножках, а разворошенный муравейник. Его выдернули из подземелья, перебросили в мгновение ока на другой конец мира, и… что!? Именно тогда Сузаку и обыскал всё кругом в поисках какой-нибудь бумаги, а не найдя её ринулся было сразу к двери, чтобы потом так же резко от неё отпрянуть. И куда ты собрался? Что делать, к кому идти? Отлавливать за рукав первого попавшегося слугу, чтобы дознаться у подлеца какие к лорду Куруруги поручения у Его Величества? Смешно… Конечно, осмотреться необходимо, но сперва – окончательно привести себя в порядок, успокоиться и понять, что и с какой целью ты теперь намерен делать. Почти сразу Сузаку подумал о телефоне. Чёрный аппарат стоял на изящной лакированной тумбе. Седьмому рыцарю было известно, что у комплекса Пендрагона есть своя внутренняя, закрытая сеть, не связанная с общеимперской телефонией. Действительно, справочная книга, лежавшая рядом с трубкой, была очень тонкой, содержала краткие, всего на четыре цифры, номера и не менее лаконичные подписи, по типу «сэр Арчибальд Вэнс», или «леди Анна Рэдклифф». Судя по всему, предполагалось, что чины и титулы звонящим и так известны, а вообще на этом, высшем уровне государственной иерархии, в принципе нет смысла кичиться и считаться ими. Гипотетически сейчас  у Сузаку была возможность связаться со всей или почти всей элитой страны. Он обнаружил даже несколько телефонов, обозначенных как «ЕИВ покои в Западом крыле», или «ЕИВ кабинет», так что можно было попробовать обратиться лично к императору. Но сделать этого седьмой рыцарь не посмел. Вместо того он отыскал в самом начале номер, где вместо имени значилось «К вашим услугам». Сузаку предположил, что это – нечто вроде справочной, и, набравшись храбрости, позвонил по указанному телефону, но ответа так и не дождался, вместо него почти разу пошли какие-то странные гудки. Он попробовал ещё трижды – скорее со злости, чем надеясь на перемену. Позднее ему было весьма неловко вспоминать об этом. Дело в том, что седьмой рыцарь Круглого стола ещё не знал: набранный им номер представляет собой нечто вроде осовремененной и распространённой разом на весь Пендрагон версии колокольчика для прислуги. По сигналу из определённого места туда направляется ответственный за него сотрудник из числа персонала. И лорд Куруруги сходу успел проявить себя крайне нетерпеливым господином… Вошедший к нему после вежливого стука человек был уже не просто половым – самый вид его, даже немного запыхавшегося, выдавал в нём опытного батлера.  Брюки в тонкую полоску, старомодный фрак, который, однако, ни в малейшей степени не стеснял его, равно как и рубашка с высоким воротником-стойкой. При взгляде на эту фигуру на ум часто приходило слово «идеально». Рубашка была идеально белой, брюки – идеально отглаженными, обувь – идеально начищенной. Даже карманные часы свисали на своей цепочке как-то особенно ровно, почти не болтаясь при движениях владельца. Лицо дворецкого – немолодое, с крупными чертами и начинающими редеть волосами - также не выбивалось из ряда: на нём невозможно было обнаружить и признака щетины. Кажется, отсутствовали даже родимые пятна. Одним словом, когда батлер со спокойствием и вежливостью поинтересовался, «Что угодно лорду рыцарю?», а после в ответ на изумлённый взгляд Сузаку, пояснил, как в Пендрагоне работает системы вызова прислуги, тот от смущения и какого-то нелепого волнения (И ты сейчас с императором намеревался общаться, олух разнесчастный!?) толком не знал, что сказать. Спрашивать «Расскажите, как здесь всё у вас устроено?» означало показать себя круглым дураком. Но именно этот вопрос интересовал седьмого рыцаря больше всех прочих. Решительно же потребовать встречи с кем-то… К счастью дворецкий, действительно оказавшийся профессионалом высокого полёта, сумел уловить замешательство господина и перевести разговор в интересующее его русло аккуратно и тактично. Уточнив, пока Сузаку собирался с мыслями, всё ли устроило лорда-рыцаря в его комнате – и получив утвердительный ответ – батлер плавно перешёл к принятому в рамках Круга распорядку. Оказалось, что избранная дюжина живёт своего рода коммуной – подобно военно-монашеским орденам средневековья они отказывались от собственности и делили меж собой всё в равных правах и пропорциях. Конечно, в современном мире всё было не столь радикально и никто не требовал от членов Круга визированной нотариусом бумаги, где они передавали бы все свои сбережения и имущество какому-нибудь сиротскому приюту. Однако, во всяком случае, во время нахождения в Пендрагоне, все рыцари Его Величества жили за казённый счёт и получали совершенно одинаковые апартаменты, предметы быта и одежду (последнюю, конечно, с поправкой на пол). Ели тоже за одним столом, но здесь из-за крайне неустойчивого графика жизни постоянно отбывающих с высочайшими поручениями первых воинов Британии, допускались послабления. В целом рыцари Круглого стола имеют достаточно обширные права в комплексе Пендрагона, будучи приравнены к офицерам гвардейских полков, а на практике и превосходя их. Полная свобода передвижения, кроме огороженных приусадебных участков, а также покоев и помещений императора и других членов Фамилии. Возможность в любое время пользоваться спортивным залом и тиром Гренадёрской гвардии, Большой и Малой дворцовыми библиотеками. И, конечно же, по мере необходимости представители избранной дюжины могли затребовать помощи всех служащих и персонала Пендрагона, кроме тех, кто был приписан к особе Его Величества, либо кому-то из принцев и принцесс. О многих правилах и предписаниях, связанных со стандартизацией быта, дворецкий говорил извиняющимся тоном. Возможно, кто-то из числа состоятельных аристократов и правда мог смотреть на них, как на ограничение своей свободы, но для привыкшего к армейскому обиходу майора Куруруги подобные порядки показались практически курортом. Вот только в большей степени его занимали не собственный комфорт и права, а обязанности рыцаря Его Величества. И вот здесь выяснилось много интересного, а с точки зрения Сузаку даже странного. Батлер, хотя, очевидно, очень хорошо умел владеть собой, довольно-таки явно демонстрировал, что об этом предмете ему говорить не слишком приятно - видимо, намеренно. Действительно дворецкий - определённо не тот человек, которому надлежит инструктировать относительно его роли и статуса одного из императорских избранников, но седьмому рыцарю сейчас было не до того: он впитывал информацию, как губка воду. Прежде всего, выяснилось, что прямо сейчас Сузаку спешить решительно некуда. Вообще график рыцаря Круга оказался штукой сугубо индивидуальной и крайне непостоянной. Вся дюжина считалась давшей обет верности лично Его Величеству Чарльзу Британскому, и их главным долгом было «исполнять с точностью, расторопностью, отвагой и всем пламенем вашей души любые приказания», которые только будет готово отдать высочайшее лицо. Так это было записано в тексте присяги (к слову, Сузаку отметил про себя, что сам он её не давал и вообще получил своё место в существенно расходящейся с традицией обстановке). Красиво, гордо - и совершенно расплывчато. На деле отношения между императором и членами его избранной дюжины строились на сугубо личной и конфиденциальной основе. Его Величество мог в любой момент вызвать к себе того, кто ему нужен, либо связаться с ним иным способом, дать поручение, после чего лорд рыцарь был обязан незамедлительно приступать к делу. Таким образом, большинство входивших в Круг людей не только находилось в тот или иной момент времени вне Пендрагона, но и отбывало на задание неожиданно для остальных, которых никто и ни о чём целенаправленно не информировал. В том числе о сроках возвращения, если таковые вообще можно было предсказать заранее. Как следствие, нельзя было и речи вести о каких-либо регулярных совместных совещаниях или чём-то подобном. Единственным человеком, кроме, разумеется, императора, который знал о назначенных всем остальным заданиях, контролировал прибытие и отбытие рыцарей из дворцового комплекса, был первый рыцарь. Отдельный вопрос при этом, вся ли информация, которой он располагает, соответствует действительности: пожелай Чарльз что-либо скрыть, естественно, настаивать и всё равно доискаться до истины будет невозможно даже и для главы Круга. Так или иначе, когда в Пендрагоне могла одновременно собраться половина, или более из числа рыцарей Его Величества, первый рыцарь имел право объявить общее собрание, которое отчего-то называлось здесь на церковный манер конклавом. Впрочем, мероприятие это имело крайне мало общего со знакомой Курурги  работой армейских штабов. Рыцари, как правило, могли озвучить своим братьям и сестрам лишь очень скромный объём сведений о том, чем они занимались в промежутках между конклавами, да и не особенно стремились откровенничать. Наконец, сказанное в любом случае было де факто невозможно проверить. Никакого планирования не велось и вестись не могло, потому что воля монарха оставалась главным законом и двигателем всего, а предугадать заранее, что именно на сей раз пожелает осуществить Чарльз и кого выберет для реализации своих замыслов, было невозможно.    Соответственно теоретически конклавы являлись едва ли не товарищескими посиделками, организуемыми ради «укрепления дружества и братства, а также с целью обмены опытом». В реальности всё, конечно, было несколько сложнее. Строгая иерархия в среде двенадцати отсутствовала. Несколько выделялся из общего ряда лишь первый рыцарь, но и его права были довольно сильно ограничены и в основном связаны с дисциплинарными вопросами. Так, именно он регулировал возможность отлучки членов Круга куда либо из Пендрагона без императорского приказа. Также первый рыцарь мог выносить предупреждения о недостойном поведении, а после третьего даже составить и подать на имя Его Величества представление об исторжении виновного из избранной дюжины. Но главным было другое, неформальное право своеобразного магистра их маленького ордена. Все рыцари Круглого стола могли просить о личной аудиенции у императора, а также составлять записки, адресованные высочайшему лицу. В свою очередь Его Величество, конечно же, имел право отказаться от встречи с домогающимся его внимания рыцарем и проигнорировать написанные им бумаги. За единственным исключением. Первый рыцарь всегда имел прямой выход на Чарльза и мог с ним посоветоваться о том, о чём считал необходимым. В том числе, вероятно, и о задачах, которые возможно поручить тому или иному человеку. Нетрудно догадаться, что произвести хорошее впечатление на первого было для участников конклава ключевой задачей. Он же в свою очередь мог довольно строго спрашивать с того, кому с его точки зрения был сделан не оправдавшийся в дальнейшем аванс, или кто только рассчитывал на протекцию. Прямо сейчас нового конклава анонсировано не было, так что всё, что мог делать Сузаку - да и любой другой рыцарь, свободный от поручений императора, это вести частные беседы, гулять по Пендрагону и бить баклуши. Либо, наоборот изо всех сил тренироваться физически и готовиться морально к грядущим испытаниям - тут уже полная воля каждого. Конечно, далеко не все эти подробности нюансы седьмой рыцарь узнал от дворецкого, но за два первых дня и из разных источников он сумел в итоге составить себе достаточно подробную картину. Сузаку всматривался в неё, как ценитель искусства с разных ракурсов и дистанции вглядывается в полотно в галерее. И, чем дальше, тем больше сомнений испытывал, плоть до того, что начал ощущать себя эдаким моряком-неудачником, с судна которого штормом разом смыло в воду все карты, компас и астролябию, так что теперь синяя гладь океана сделалась абсолютно равномерной и равноправной: куда плыть, как прокладывать свой маршрут? Давным-давно (хотя на самом деле не так уж много времени прошло с тех пор, вот только событий хватило бы на целую жизнь), когда нумерованный Куруруги только-только сделался рядовым вооруженных сил Британской империи, он обдумал в деталях свой будущий жизненный путь, выкристаллизовал собственные принципы, отсекая, словно катаной, всё остальное, хотя бы это и ранило сердце. Именно тогда Сузаку совершил свой Выбор с большой буквы. Вернее, это была серия решений, где одно вытекало из другого, с необходимостью требовало его, как вывод уравнения. Вместе же они составили жизненное кредо Куруруги, которому он следовал, невзирая ни на что. Начало положило то, что он не посмел отказаться от своих предков, происхождения и предназначения. Забыть, что был когда-то наследником трона Микадо. Сделать это, принять новую сущность, стать просто обыкновенным жителем Одиннадцатой колониальной зоны... Во-первых, Сузаку всегда был подсознательно убеждён, что это невозможно, попытка сохранить инкогнито наивна, а прошлое всё равно с течением времени отыщет его. Весь вопрос только в том, будет ли он готов к этому? Разрушит оно его заново выстроенную биографию, или станет тем долгожданным вызовом, который принимаешь со взрывом внутреннего восторга? Во-вторых, отбросить всё это значило вымыть из самого себя самые величественные и высокие черты, произвести эдакое моральное оскопление, подрезать сознательно свои крылья, летать мелко, а вернее даже не летать, а ползать, пресмыкаться, до скончания дней... Теперь это всё звучит довольно тщеславно, но тогда для Сузаку дело было не столько в гордости, сколько в одиночестве. Он сам - прежний, или, скорее, такой, каким ему предначертано и должно быть, сделался в то время для себя, скрытно и скромно живущего сироты, чем-то сродни воображаемого друга. И поставить на нём крест не было сил. Вторым камнем в основании здания стало чувство долга. Если он - принц, пусть и не существующей ныне на карте державы, то его обязанность - заботиться о своих подданных, бороться за восстановление их достоинства и свободы. А над всем этим нависала тучей память о войне - и о своём преступлении. Систему британского владычества можно попытаться разрушить, или - изменить, перестроить её. Первое, Куруруги понимал это ясно, означает вооруженную борьбу. Долгую, жестокую, скрытую и ведущуюся методами террора и тайных ударов, потому что в прямом бою империя, над которой никогда не заходит солнце, быстро раздавит сопротивление. Кровь, много крови, причём всё чаще - невинных. Он вонзил меч в живот отца, чтобы пир смерти окончился. Чтобы, как Сузаку полагал тогда, сохранив достоинство династии и императора, дать народу шанс жить, а не кидаться под найтмеры с зарядами взрывчатки, привязанной к бамбуковому шесту. Он заранее принял на себя вину будущей капитуляции, сделал общий позор страны своим, глубоко личным и мучительным. Опять после этого начать войну, хотя бы и подпольную - значит сделать смерть отца напрасной, глупой ошибкой. Нет, не так... Сыны Японии славятся упорством, терпеливой добросовестностью, волей, позволяющей тренированной руке мастера разбивать дерево и камень, достоинством, которое можно сберечь в любой ситуации, потому что оно - внутри. Он. Пойдет. Служить. Не завоевателям - своей нации, её будущему. Пробьётся. Сделается значительным. Важным. Незаменимым. И после, обладая властью и авторитетом, исправит и изменит то, что необходимо. Постепенно возвратит японцам утраченное. Без убийств. Ведь обновление, равноправие, свобода - они нужны только живым. Мёртвым необходим лишь покой. Это казалось невероятным: подняться до вершины по всем ступеням иерархической лестницы в обществе, заведомо ставящим тебя в положение, при котором любой британец по определению располагается выше, а аристократ отстоит на просто-таки недосягаемую высоту. Сделать это быстро - не в 60 и не в 70 лет начать, наконец, помогать своей родине, которая к тому времени забудет о том, что когда-то не была колонией, а уже годам к 30-35. Не просто совершить карьерный взлёт, но встать именно на то место, где ты сможешь действовать оптимально. Лучше всего - подле императора, потому что только он способен по-настоящему кардинально изменить всё. Сделаться рыцарем в его Круге. Туда можно проскочить, минуя долгое производство в чинах по выслуге в рядах армии: достаточно только быть блестящим пилотом найтмера и совершить подвиг! Да уж… Достаточно только... Но он это сделает!  Всей силой своих души и разума Сузаку годами заставлял себя верить в этот план поэтапного возвышения, где манящей и почти немыслимой последней ступенью был именно статус рыцаря Круглого стола. Но сейчас, добившись цели, он понял: невзирая на это, а, пожалуй, именно по этому, он представления не имеет о том, что же теперь ему нужно практически предпринять? Каким образом действовать? Как себя держать? С кем создавать и укреплять связи? Спускаясь в первый раз к завтраку, седьмой рыцарь волновался так, будто его ждала битва. Он заходил в зал, как начинающий дрессировщик впервые вступает в вольер со львами: со смесью гордости, страха и настороженного внимания – ни детали, ни малейшей чёрточки не упустить, ибо всякая небрежность чревата. И в итоге… просто поел, в очередной раз отвлекшись, обжигая себе язык горячим зеленым чаем. Нет, разумеется, новоявленный лорд Куруруги получил порцию приветствий и ответил на них со всей возможной учтивостью, он сделал в своей памяти оттиск с лица каждого из присутствовавших рыцарей. Всего, не считая его самого, из избранной дюжины в то утро за столом присутствовали четверо. Первый – невысокий довольно худой мужчина средних лет с усами щёточкой, несколькими хорошо заметными оспинками на лице и дряблой кожей. Его физиономию и фигуру можно бы было назвать абсолютно невыразительными, если бы не глаза и походка. Двигался он пружинисто и с какой-то особой проистекающей от выверенной точности усилия грацией. Никакой лишней траты энергии – и постоянная готовность к броску. Так перемещаются по своей территории крупные хищники. Глаза же были ярко синего цвета, цепкие и умные, то и дело выхватывающие что-то из окружающего пространства, причём словно бы автономно от разума хозяина. Мысленно Сузаку окрестил этого человека Охотником – и сам ещё не подозревал, насколько точно попал в цель. Крейтон Торбек, пятый рыцарь, действительно как нельзя лучше подходил именно под это определение.  Второй была ещё весьма юная девушка с роскошными русыми волосами, сзади заплетенными в две объёмистые косы, а спереди густой чёлкой укрывающими лоб. Она произнесла всего несколько фраз за столом, однако Сузаку явственно уловил какой-то акцент, который опознать так и не смог, но предположил, что леди Моника, как к ней обращались другие рыцари, не британка. Позднее он узнал, что Моника Кружевски, двенадцатый рыцарь, родилась на землях, бывших когда-то частью Польши, а после эмигрировала с родителями на территорию Британской империи. Пожалуй, из всех присутствовавших она проявляла к Сузаку наибольший интерес. Он приметил на её миловидном личике явные признаки любопытства, но также и настороженности, а, пожалуй, что и неодобрения. Кроме того справилась с едой она быстро и вскоре ушла. Третьей оказалась ещё одна молодая леди с довольно смуглого оттенка кожей и зелеными в цвет молодой травы глазами. Если бы для Куруруги не существовала на всём свете одна только его принцесса, заслуживающая превосходных степеней и владеющая, даже теперь, всем огнём его сердца, он мог бы сказать, что перед ним настоящая красавица. Доротея Эрнст, четвёртый рыцарь, впрочем, проявляла очень мало внимания к кому-либо из присутствующих, была сконцентрирована на каких-то внутренних мыслях и даже сумрачна. Она ела свою кашу с фруктами с размеренностью автомата, не отвлекаясь ни на что, включая Сузаку. Четвертая же удивила седьмого рыцаря сильнее всех остальных. Она спустилась чуть позже прочих и едва не заставила Сузаку Куруруги вскочить со своего места от изумления. Нет, раньше он уже слышал что-то такое о том, что среди двенадцати есть поразительный и невероятно талантливый ребёнок, но увидеть такое воочию… Девчушка смотрелась как младшая школьница! В действительности леди Альстрем уже почти исполнилось 15, но с её внешностью ей легко можно было дать на несколько лет меньше. Тощие ручки и ножки, абсолютно несформировавшаяся, даже впалая грудь, бледная-бледная кожа и туманный взор выглядывающих из под буйной копны волос глаз, больших и печальных, казавшихся несоразмерными такой маленькой голове. Так выглядят заучки-отличницы, просиживающие целые дни за тетрадями в углу комнаты, в то время как их сверстники резвятся на солнце. Воображение просто отказывалось рисовать картину, где эта девчушка управляет грозной многотонной боевой машиной и ведёт ее в атаку. Но именно исключительные способности в пилотировании позволили Ане Альстрем, вопреки всем традициям, правилам и даже здравому смыслу, занять место в ордене рыцарей Его Величества. Ела она мало, меланхолично ковыряя вилкой, и очень медленно, беря в рот по чуть-чуть, так что появившийся прежде неё Сузаку окончил трапезу гораздо раньше. Если какой вывод и можно было сделать по итогам всего этого, то только тот, что рыцари Круга - люди очень разные, совершенно один на другого непохожие. Удивительные - и седьмой рыцарь едва ли может претендовать на позицию самого необычного и экзотического из числа своих собратьев. В то же время Куруруги очень ясно понимал, что, по крайней мере, до поры, интерес к его персоне должен быть очень велик. Первый нумерованный в истории Круга, пускай и бывший. Человек, выследивший и уничтоживший Зеро (не похоже, чтобы кто-то здесь знал о нем правду). Герой битвы за Новый Токио, а до того - отражения десанта армии Империи восходящего солнца в изгнании. Наконец, рыцарь, которому император немедленно после производства дал задание столь важное, что ради него предпочли пренебречь всеми формальностями и церемониалом. Одним словом Сузаку просто не может сейчас не вызывать любопытства. Все ждут, как он себя проявит, как предпочтёт поставить себя среди собратьев? Возможно, остальные даже намеренно уговорились не делать первого шага навстречу - время и повод у них были. Надо что-то предпринимать... А Куруруги вместо этого все гулял по перетекающим одна в другую пендрагонским аллеям. Хотя он и теперь предпочитал садово-парковое искусство своей родины, умеющей выделять и подчёркивать умиротворяющее изящество природы, Сузаку отдавал должное здешним красотам, да только они всё равно не радовали его. Седьмой рыцарь злился. На равнодушно-серое небо, на галдящую птичью стаю, а главное - на самого себя. Из любопытства он заглянул в Малую библиотеку в поисках книг японских авторов и к своему удивлению нашёл в итоге вполне пристойную подборку. Хагакуре имелась даже на языке оригинала. Впрочем, на самом деле читать ему не хотелось. Седьмой рыцарь истово палил по мишеням в тире, допоздна занимался в тренажерном зале - там он знал с какой стороны подобраться к тяглу, как сподручнее его осилить... Конечно, всегда можно было просто начать якобы непринужденное общение, словно бы так и нужно. Будто он не должен им Историю, не обязан ничего открывать и ни о чем распространяться. Но тогда отношения и останутся формальными - в лучшем случае. А в этом мире, Сузаку отчетливее сознавал это с каждым шагом, все решают связи. Он - новичок в игре. Ему известны вроде бы правила, но не механика, тонкости, Куруруги не чувствует пока тех пружин, которые и заставляют все вертеться. Между тем, чтобы сдвинуться с мертвой точки, придётся действовать. Сузаку чувствовал себя игроком, впервые пришедшим в казино за стол с рулеткой. Ставки исключительно велики, а у него - никакой системы, только удача и одинаковые столбцы цифр. И вперёд, пробуй! Может, повезёт. А может - разом просадишь то, к чему шёл годами. Его, конечно, не исторгнут из рыцарства просто за замкнутость, но если он испортит отношения с большинством или разом со всеми собратьями, не сумеет преодолеть отчуждение, то... Вдобавок ко всему в голове временами ещё и взрывались шумными петардами мысли об императоре, о Зеро, о мистической силе гиасса, про которую Сузаку не знал ничего определенного, кроме того, что она существует и дарует носителю страшное могущество. Конечно же, это должно оставаться тайной: хотя Его Величество и не налагал прямого запрета, но в подобных случаях неразглашение секрета подразумевается само собой. И не с кем посоветоваться, нет никого, кто понял бы, кто... Странно. Казалось бы, ты уже должен был привыкнуть к тому, что в этом мире можешь полагаться лишь на себя одного. Приспособиться к одиночеству. Отчего же тогда так скверно? Существовал и ещё один повод для беспокойства и нервозности. Ланселот. Белоснежный найтмер успел сделаться для Сузаку если не другом, то, в самом деле, подобием верного боевого коня. Седьмой рыцарь привык, притерся... нет, все не те слова. Просто они, машина и человек, идеально подходили друг другу. Когда-то Хайрам и отыскал-то его, ещё простого бойца пехоты, как самую лучшую живую деталь для своего шедевра-механизма. Потом уже Сузаку-пилот влиял на перемены, вносимые в конструкцию бронированного зверя. Хотя... Снова не тот акцент. Не в комфорте и даже не в эффективности в бою дело. Они... через многое прошли вместе, вот. Так относишься к однополчанину: вроде бы не особенно близко сошлись, всего парой слов перебросились - но во время атаки или жестокого артобстрела. Нельзя после этого бросать. И забывать тоже нельзя. Кроме того, Сузаку хотелось за штурвал: разогнаться, выбросить гарпуны, почувствовать опять свои навыки бойца.  Получить доказательство того, что, как бы дальше ни развернулись его дела, рыцарем быть он вполне достоин. Уже во второй день Сузаку разведал, где находится ангар - обширный, общий для всех эллинг, где содержались машины присутствующих в Пендрагоне рыцарей, а целая команда техников обихаживала этих норовистых жеребцов. Пожалуй, из всех диковин и красот центра власти Британской империи именно это пропахшее машинным маслом помещение вызывало у седьмого рыцаря самое искреннее любопытство. Сузаку хорошо знал, что каждый из членов Круга является обладателем найтмера, созданного по индивидуальной модели, несерийного. Про некоторые из этих чудо-машин он уже что-то слышал, или даже видел их на ежегодных показательных выступлений рыцарей Его Величества в Сандхёрсте – в своё время он сумел выпросить у Ллойд-Асплунда плёнку с записями. Но одно дело так, и совершенно иное - наблюдать вживую! Да что там разглядывать – получить возможность прикоснуться рукой! Явившись в ангар, Сузаку впервые за долгое время был полон искреннего энтузиазма… и он мгновенно выветрился и исчез, когда главный техник, капитан Гарри Фарр, сообщил «лорду-рыцарю», что его собственный найтмер пока к ним не поступил и больше, к сожалению, он на этот счёт ничего не знает. И, хотя буквально в нескольких шагах стоял великан-Мордред, которого седьмой рыцарь сразу узнал, а за ним, кажется, Гавейн, Сузаку предпочёл поскорее уйти. Будто в этом была измена, предательство: любоваться чужими боевыми конями, пока собственный по-прежнему невесть где. Он возвращался каждое утро сразу после завтрака, а иногда с какой-то наивной надеждой заходил внезапно, наскоком, как если бы Ланселот на самом деле прятали, скрывали от него, а так можно бы было застать персонал ангара врасплох. Естественно, результат оставался всё тем же. Догадки, одна другой чернее, так и роились у Сузаку в голове. Он потерял своего белого красавца в Испании во время ареста. А это означало, что им непременно должен был завладеть Хюга. Какое применение этот расчётливый человек мог найти Ланселоту? Масса вариантов. У несостоявшегося диктатора была своя выполненная под его требования и манеру ведения боя машина. Едва ли он отказался от неё, даже в пользу такой замены, как последнее творение Хайрама Ллойд-Асплунда. Но вот использовать Ланселот в качестве награды для кого-то из своих особенно верных и талантливых бойцов, или машину-флагман в каком-нибудь бронеподразделении. Сузаку знал, что Хюга предпринял масштабный штурм немецкой базы-крепости Виго и активно применял там найтмеры. Ланселот вполне мог атаковать эти траншеи и бункеры – и сгинуть там, когда испанцы потерпели поражение, или достаться войскам Рейха в качестве трофея. Если так, то они нипочём не отдадут такую находку, пока не вывернут наизнанку в своих лабораториях всё его нутро. А ещё вероятнее, что так поступил уже Хюга в Мадриде. Со своими наполеоновскими планами он определенно нуждался в современных мобильных ударных частях, а изучение Ланселота могло дать бесценную основу дальнейшим разработкам. В общем, по всему выходило так, что его надежного стального коня больше нет. С этим знанием деловая суета, которая непрерывно шла вокруг найтмеров других рыцарей в ангаре превращалась в пытку, но Сузаку, уже почти не веря, из упрямства и какого-то трудноопределимого чувства всё равно приходил туда в один и тот же час, словно обязанный прибывать точно по расписанию поезд. Гарри Фарр видимо был человеком с доброй душой: хотя визиты седьмого рыцаря, однообразные и назойливые, наверняка должны были ему мешать и большинство на месте капитана, скорее всего, не испытывало бы к Курурги ничего, кроме всё более стойкого раздражения, он отнёсся к его печали с пониманием. А может дело в том, что седьмой рыцарь просто ещё не успел и не захотел приобретать аристократическую спесь, смотрел на чумазых и облачённых в простые комбинезоны, а не щегольские белые мундиры ребят, как на ровню, и это их начальнику импонировало? В любом случае Фарр по собственной инициативе начал рассказывать Куруруги о некоторых нюансах своей работы, найтмерах и всём, что было здесь с ними связано. И даже едва ли не покровительственно угощать седьмого рыцаря кофе, который тут варили разом на всех на какой-то самодельной электроплитке. Ароматным и очень крепким. В ходе таких вот кофейных пятиминуток Сузаку успел узнать, что помимо ангара существует и также находится в ведении капитана Фарра ещё и небольшой полигон. Собственно, даже два, но один законсервирован «до особых распоряжений Его Величества». Дело в том, что если второй, ныне действующий, располагался более чем в 40 километрах отсюда на самом краю комплекса Пендрагона, то первый был намного ближе - всего в двенадцати с небольшим. Именно дистанция и стала камнем преткновения. Она - и шум. Естественно у рыцарей Круга должна была иметься возможность для регулярных тренировок, а у техников - для проверки машин в деле до того, как они отправятся куда-нибудь в тропики. Вот только жители многочисленных усадеб, привыкшие плавно и нежно подниматься в своих постелях никак не ранее 9 или даже 10 утра, совершенно не желали подскакивать рывком где-то около 7 из-за-за звуков разрывов, пальбы и металлического лязга. Первоначально время работы на полигоне пытались лимитировать часами, когда петухи, как говорится, давно пропели, но к тому моменту конфликт уже разгорелся не на шутку. Появились совершенно непримиримые противники, кажется, не учебных выездов, а самого Круга как такового. Отыскались такие леди и джентльмены, которые стали требовать покончить со стрелковыми упражнениями ссылаясь на детей. И хотя Фарр был уверен, что как минимум мальчишкам подобная обстановка совсем не повредит, да они и сами были просто счастливы, когда им приводился случай подглядеть за рыцарями в деле, к обеспокоенным чадолюбивым матушкам прислушались. Новый полигон возвели там, где можно было хоть из тяжелой гаубицы вести беглую пальбу - здесь даже птицы не вспорхнут с веток. Лордов-рыцарей это в целом устроило. А вот для подопечных капитана и его самого обернулось массой проблем. Дело в том, что правила эксплуатации и ухода за техникой, приписанной к ордену рыцарей Его Величества, на порядок жёстче даже тех, что приняты в Королевском бронекорпусе, хотя и там отнюдь не бьют баклуши. Фактически каждые три дня требовалось проводить комплексную проверку машин, включавшую в себя выездку. Либо - полный техосмотр всех систем, если для испытания практикой нет условий. При этом существовал строжайший запрет на пилотирование именных найтмеров кем либо, кроме их единственного владельца. Прежде рыцари входили в положение своих помощников и могли позволить себе заскочить в ангар, потратить на все в сумме едва ли больше получаса - требовалось только зафиксировать основные показатели подвижности и готовность оружия - и возвратиться к своим делам. Теперь, когда дистанция до места назначения возросла более чем в два раза, большинство предпочитало сэкономить время. Так что у капитана и его людей почти всегда было чем заняться. Можно сказать, шёл непрерывный процесс разборки-сборки: найтмеры должны быть разом и в готовности к немедленной отправке вместе со своим владельцем в любую точку мира, и тщательно осмотрены на предмет исправности и малейших отклонений от требуемых показателей. Соблюсти баланс получалось с трудом. В целом если бы не штат, вдвое превышающий стандартный армейский, техники бы совсем зашились. Но и так работы хватало. Сузаку поинтересовался, сколько людей приходится на одну машину, и, когда Фарр ответил, что дюжина, не удержался и ляпнул: мол, в своё время с Ланселотом, к тому же регулярно участвовавшим в реальных боях, с успехом справлялись двое. Уже заканчивая фразу, седьмой рыцарь пожалел о ней - он вовсе не хотел обидеть единственного человека в Пендрагоне, который вёл себя с ним по-приятельски. Но капитан ухватился за слова Сузаку как бульдог зубами - впрочем, не столько с раздражением, сколько с любопытством. Он заявил, что как профессионалу ему просто трудно поверить в нечто подобное, и если бы только он знал имена этой пары героев, то, во-первых, сделал бы все, чтобы они перешли под его начало, а во вторых проставил бы им добрый ящик хорошего темного эля за трудовой подвиг. Как бы извиняясь, седьмой рыцарь сознался, что одним из двух помянутых людей был непосредственно конструктор машины - последнее, конечно, принципиально меняло дело - и в нескольких словах обрисовал, священнодействия Ллойд-Асплунда над Ланселотом, которые он осуществлял в своём трейлере при некоторой помощи со стороны мисс Круми. Услышав имя генерального конструктора, Фарр так и замер, словно охотничий пёс в стойке. Оказалось, что Хайрам Ллойд-Асплунд - это настоящая легенда среди всех, кто имеет отношение к современной бронетехнике. Причём, если когда-то лорд Эшфорд был человеком известным и довольно открытым (конечно же, очень во многом это была видимость, специально создаваемая иллюзия, но, тем не менее), то творец Сазерленда никогда не ездил в части с лекциями или просто визитами. Сузаку, вспомнив создателя Ланслота, в общем, понимал, почему. Хайрам и без того был уверен, что все работает как положено, а раз так - зачем тратить время? Между тем в уме у капитана существовал образ некоего мрачного технического демиурга, который с суровым презрениям относится к людям, не прощая им слабости плоти. Хотя кое-какие черты этого воображаемого спартанца от военно-инженерного дела и можно было соотнести с реальным Ллойд-Асплундом, в целом нарисованная Фарром картина заставила седьмого рыцаря прыснуть со смеху. Тут же начались расспросы. Сузаку с готовностью рассказывал о всевозможных забавных случаях, связанных с чудачествами Хайрама, описывал его походку, физиономию и характерную особенность фальшиво, но вдохновенно напевать себе под нос за работой нечто крайне неожиданное, если только та не требовала предельной концентрации. Фарр улыбался, охал и даже встал с места, попытавшись изобразить вживе то, о чем говорил его собеседник. Сузаку же в очередной раз отчетливо понял, что тоскует по экстравагантному изобретателю и милой Сесиль (про которую, конечно же, он тоже упомянуть не забыл). В конце концов, отчего должна теперь прекратиться их дружба!? Надо будет непременно найти способ связать с ними, а может и очно увидеться, только сначала нужно добиться тут хоть какой-то определенности. Старые товарищи явно были сейчас далеко и не факт, что ещё вспоминали о нем. А вот с капитаном Фарром после этой беседы они окончательно стали приятелями. Тот клятвенно объявил, что если от Ланселота осталась хоть половина, то из уважения к инженерному гению Хайрама и специально для Сузаку он с ребятами в лепешку разобьётся, но восстановит найтмер в точности таким, каким тот был до Испании. Плюс дополнительно отладит и выправит все так, как если бы завтра его сам император явился инспектировать. Говорилось все это экспрессивно, с кружкой кофе в руках, из которой то и дело падали на пол капли от очередного резкого жеста. Седьмой рыцарь кивал, благодарил, но верил довольно слабо. Каковы же были его радость и изумление, когда явившись следующим утром в ангар, он увидел свою машину. Целую! Ни царапины! Корпус блистал, как дорогой музыкальный инструмент, эдакий белый рояль, специально созданный для исполнителя особого рода музыки. И это при том, что Сузаку был здесь ещё вчера вечером! Чудеса! И, кажется, ему известно имя волшебника... Генри на расспросы только скашивал глаза вбок и что-то смущенно-вежливо бормотал. Не сразу, но Куруруги удалось-таки выяснить, что  Ланселот прибыл буквально посреди ночи – к счастью вроде бы вполне целый, но капитан решил, что не будет доверяться видимости. Он снял своих людей со всех остальных видов работ, даже дежурных, и вместе они, как муравьи большущего жука, облепили  со всех сторон белую боевую машину. О том, что конкретно техники успели проделать с Ланселотом, Фарр помалкивал, но с гордым видом и как-бы подкручивая несуществующий ус, заверял седьмого рыцаря: если только он не изволит в ближайшие дни въехать на своём найтмере с разгону в цельный скальный массив, то в течение следующих 4-5 месяцев всё должно работать идеально. Сузаку не терпелось проверить слова капитана на практике. Ради этого он готов был хоть сейчас отправляться на полигон и прокрутиться там весь день, позабыв про обед, ужин и вообще всё на свете, благо важных дел у него всё равно по-прежнему не имелось. И вдруг в этот самый момент люк Ланселота распахнулся, выехало пилотское кресло, и седьмой рыцарь обнаружил, что в нём с самым довольным видом сидит какой-то незнакомый ему человек средних лет. Сузаку сам не понял, отчего так обозлился. Просто вдруг возникло неопределенное, но сильное чувство, что его каким-то непонятным образом обманули. А ещё… да, ревность. Прежде Куруруги даже не подозревал, что Ланселот до такой степени ему дорог. Тем не менее, эмоцию трудно было с чем-нибудь спутать. Некто посторонний забрался без его ведома в принадлежащую Сузаку машину, и он уже готов сходу, не зная причин, едва ли не возненавидеть наглеца! Захваченный этим открытием, седьмой рыцарь не следил за языком и наговорил в адрес Фарра немало обидного и даже откровенного злого. Он понял теперь, почему капитан так сильно смущался – просто его застали врасплох, так сказать поймали с поличным.  Фарр пятился и вздрагивал как от пощёчин, пока не упёрся спиной в шасси Ланселота. Вид у него был такой, словно бы он считал, что сейчас на него прольются брызги шампанского, а вместо этого его окатили с головы до ног из помойного ведра. Экзекуцию прервал твёрдый голос сверху. - Оставьте его, сэр! Это я… Я настоял на своём. Капитан Фарр ни при чём. Параллельно говоривший спускался вниз. Вот он окончательно спрыгнул на пол ангара, и Сузаку смог рассмотреть его получше. Для начала Куруруги отметил возраст незнакомца –на его голове уже довольно заметно проглядывали седые волоски. Лицо было открытым и простым, но при этом располагающим. Карие глаза, кажется, выражали вполне искреннее сожаление, но смотрели спокойно. Почему-то особое внимание Сузаку привлекли мочки ушей его визави – крупные и с заметным красноватым оттенком. Усов или бороды у незнакомца не было, но он густо оброс частой и стоящей торчком щетиной, смахивающей на мелкие крупицы чайной заварки сорта Ганпаудер. Одет он был в комбинезон техника, причём явно поверх чего-то другого – на груди виднелась заметная мятая выпуклость. Сузаку сказал, постаравшись придать голосу строгость и даже с оттенком угрозы: - Полагаю, сэр, вам стоит сейчас объясниться. - Да, конечно. Я только хотел бы сначала попросить вас не обижать Гарри. Он хороший малый. А уж сколько капитан пота потратил, обихаживая вашу птичку! Одним словом, за сделанное этой ночью он заслужил благодарность, а никак не взбучку. Седьмой рыцарь, пожалуй, тоже чуть поостыл и не хотел лезть в бутылку. Фарр действительно не заслуживал таких громких упрёков хотя бы за то, что возвратил Сузаку не только Ланселот, но и надежду на какие-то позитивные перемены. Но от манеры, с которой об этом высказался неизвестный, у майора Куруруги свело от возмущения зубы. Самоуверенная и совершенно не обращающая внимания на дистанцию между ними, когда кажется, собеседник мог бы ещё и по-приятельски пихнуть седьмого рыцаря локтем в бок, она заставила его окончательно взбелениться. Твёрдо намеренный перейти от слов к делу и добиться примерного наказания для неведомо зачем шарившего у Ланселота внутри субъекта, Сузаку процедил: - Кто вы вообще такой? Вам известно, что пилотировать найтмеры, принадлежащие рыцарям Его Величества, кому-либо другому строжайше запрещено? А мне представляется, что, когда вы залезли в кабину, то собирались сделать именно это! …И откуда у вас мой индивидуальный ключ!? Последнее Куруруги заметил только что – из кармана комбинезона стоящего напротив человека торчал край цепочки, которую он слишком хорошо помнил, чтобы теперь не узнать. Седьмой рыцарь уже было выставил требовательно руку, когда услышал в ответ: - Я хорошо знаю правила относительно доступа в найтмеры, сэр. Да… За годы, проведённые в Круге, я запомнил их практически наизусть. Сэр Фрэнсис Фостер, второй рыцарь, к вашим услугам. Сузаку до того опешил, что в итоге позволил пожать ладонь, которую первоначально протягивал за своей собственностью. - А теперь разрешите всё же объяснить. Я прибыл сегодня рано утром с показательного выступления, которое проводил в одной из частей Королевского бронекорпуса. Во втором полку, если быть точным – его командир мой старый приятель. Пригнав свою машину в ангар, я обнаружил, что заниматься ею некому. И, конечно же, заметил, что в нашем стойле появилась обнова. Капитан Фарр оказался в очень непростом положении. Теоретически я имел право потребовать для него наказания за то, что дежурных техников не нашлось на положенном им месте, и никто не взялся за моего «Оуэна». Но Гарри изложил мне суть дела – и мы заключили джентльменское соглашение… - Никто ни на что не жалуется, если мы позволим лорду Фостеру присоединиться к работе и опробовать машину, - включился вдруг Фарр в разговор. - Именно. Пожалуй, мне не стоило этого делать, не спрашивая разрешения у хозяина, но я не удержался. Видите ли, найтмеры – это давняя моя слабость… В общем, прошу извинить нас обоих, а капитана – в первую очередь, сэр. Сузаку стоял и не знал, что ответить. От удивления вся его злость прошла, да и в самом деле ни Ланселот, ни он сам не понесли ровно никакого ущерба. По-хорошему не ставшему мешать из-за формальностей процессу сэру Форстеру следовало бы сказать спасибо. Но главным было даже не это.  Второй рыцарь Круга сам персонально поучаствовал в починке его найтмера, о чём походя сообщил капитан Фарр. Они с Гарри хорошо знают друг друга. Сузаку всё раздумывал мучительно, как преодолеть отделяющую его от остальных незримую преграду, хрустальную стену, а тут получалось, что… В итоге седьмой рыцарь не придумал ничего лучше, чем вторично, но уже совершенно с другим чувством, пожать Фостеру руку. Тот не возражал. Рукопожатие у второго рыцаря было крепкое, пальцы - жесткие и, возможно после работы с ходовой Ланселота, довольно грязные, на что, однако, он не обращал ни малейшего внимания.  С улыбкой, поняв, что инцидент исчерпан, Фостер поправил комбинезон – и вдруг, глядя Сузаку прямо в глаза, произнёс: - Возможно, с моей стороны это будет дерзостью, но не позволите ли вы всё же немного прокатиться на вашем красавце? Я прошу об этом всех, кто приходит в Круг, и… Поколебавшись самую малость, Сузаку кивнул. Он думал, что Фостер сейчас отправится за 40 километров отсюда, так что до него самого очередь дойдёт только к вечеру, но всё оказалось гораздо проще. Наплевав на все предписания, второй рыцарь заявил, что, поскольку оружие он всё равно применять не будет, то устроит короткий прокат прямо здесь, у въезда в ангар, не расходуя время даже на то, чтобы добраться до старого полигона. Больше слов он не тратил – едва только ворота успели раскрыться на необходимую ширину, как Ланселот птицей выпорхнул на свободу. У Фостера ушло на всё минут пять, да и сравнительно тесное пространство как-никак сковывало, однако даже в такой обстановке Сузаку успел понять, что перед ним пилот экстра-класса. Манёвры были стремительными, но не резкими. При выбросе гарпунов искусно загашена вибрация, часто мешающая прицелиться. Молниеносный набор скорости сочетался с умелым торможением боком с доворотом и переносом центра тяжести – оптимальная позиция для открытия беглого огня из орудия, где отдача выступает дополнительным фактором, повышающим управляемость машины, а не наоборот, как оно обыкновенно выходит. А главное, если отбросить всю неизбежно отдающую казёнщиной терминологию, второй рыцарь пилотировал красиво. Не в привычном Сузаку стиле, но тем ценнее было то, что он нашёл подобные возможности в найтмере, а тот в свою очередь принял седока.   Лихо с разворотом затормозив, Фрэнсис Фостер выбрался из машины. Лицо его сияло, казалось, что он с трудом сдерживается, чтобы тут же не начать выражать свой восторг, да не просто так, а с восклицаниями и бурной жестикуляцией. Скорее именно по этой причине, чтобы выдержать небольшую паузу, второй рыцарь обошёл ещё раз найтмер, оглядывая его и простукивая колёса. Только после этого Фрэнк, как он перед прокатом сам попросил себя именовать, приблизился и, зачем-то пожимая Сузаку руку, будто в этом была его заслуга, произнёс: - Он действительно превосходен! Да… А ещё, кажется, я узнаю почерк мастера. Разработка Ллойд-Асплунда, верно? - Вы правы, - Сузаку ответил, не задумываясь и не придавая словам особенного значения, но вдруг сам в очередной раз вспомнил о Хайраме и Сесиль. Что и как там сейчас с ними? Перед внутренним взором седьмого рыцаря как живое возникло очкастое, вихрастое и неизменно сосредоточенное на чём-то тебе и вообще всем посторонним неизвестном лицо генерального конструктора, следом – милая мордашка мисс Круми. Сузаку как-то разом понял, что всё же очень здорово скучает по ним. Не удивительно. Ведь теперь, после того, как открылась истинная сущность Лелуша, это его единственные друзья. Не считать ведь тех мимолётных знакомств со школьниками в Академии Эшфорд? Или… Ему мгновенно пришли на ум ребята из класса: всегда серьёзная и в то же время порой очень застенчивая Карен, веселая, но ответственная Ширли, Милли Эшфорд, Рон Кардемонд… Когда седьмой рыцарь сумел совладать с собой, испугавшись, что упустил нить разговора, он решил сделать то, что если и не всегда уместно, то всё же, как правило, воспринимается хорошо – высказать в адрес собеседника комплемент: - А вы действительно смогли определить конструктора только по особенностям машины? Или там просто стоит что-то вроде клейма, на которое я прежде не обращал внимания? А может Фарр проболтался? Если нет, то тогда вам впору переквалифицироваться в детективы. - Капитан действительно рассказал мне, но я бы понял и так. После проката уж точно. Это не так трудно, если посвятить найтмерам столько, сколько это я. - Вот как? И сколько же? - Я мог бы сказать «всю жизнь» – и прихвастнул бы только чуть! Ха-ха. Но, думаю, будет весомее, если я буквально в трёх словах изложу вам свою биографию. - Вам хватит так немного? Когда я наделся оказаться здесь, то был уверен, что о каждом из рыцарей Круглого стола и его славных делах можно книгу написать. - Я не считаю себя выдающейся персоной, сэр. Но, пожалуй, действительно найдётся кое-что, о чём можно не без гордости вспомнить, сидя у камина. Я ведь входил в Первый испытательный отряд… - Куда, просите? - А? Что? Вы не знаете!? Ну, тогда это уже моя обязанность – поведать о том, как всё начиналось. Я родился в семье как бы это… в простой. Среднего достатка, вполне приличной. Но простой. Отец обувщиком был. Держал оптовый магазин. Скучноватая работёнка – он и сам, видимо, так считал. Главная радость и источник чего-то нового и интересного в жизни – сын. Меня баловали. Многое дозволяли. Например, на велосипеде ездить где и сколько вздумается. Уже тогда я влюбился в скорость. А с годами это чувство только крепло. Аттракционы – любые, лишь бы разгоняли тебя посильнее. Коляска в мотоцикле двоюродного брата. Первый собственный автомобиль, ради которого я не праздновал ни День рождения, ни Рождество семь лет подряд и просил всех друзей и родственников откладывать деньги до заветного времени, когда мы вместе вскладчину сможем себе позволить чудо под названием машина. А окончилось всё, как и положено, в воздухе. Я выучился на пилота, летал на коммерческих рейсах, а после – сумел выбиться и в испытатели. Ничто не дарит ощущение стремительного и неудержимого движения лучше, чем самолёт – так я тогда считал. А потом мне пришло письмо. На самую обычную почту, в ящик у входа в дом. От сэра Эшфорда. - Постойте… Вы говорите о…? - Да, именно. Об Артуре Эшфорде – самом потрясающем человеке, которого я когда-либо знал. Мечтателе, при этом в работе точном до педантизма. Но главное – другое. Он с людьми умел работать лучше, чем с приборами – и из самых непохожих, странных, будто бы случайно вместе собранных, делать такую машину… До сих пор не понимаю, отчего между ним и Его Величеством всё дошло до разрыва! Генри знает больше моего, но молчит – дал слово. А такие вещи для него – всё. Но я отвлёкся. В письме было приглашение вступить в испытательный отряд нового типа средств передвижения, невиданного и неизвестного прежде. Вежливо всё, но коротко. Условия достаточно скромные – в смысле жалования и вообще материальной стороны. Но при этом так сформулировано, что ты, причём именно если действительно фанат техники, энтузиаст, человек, который ему, Эшфорду, и нужен, просто сгорать начинаешь от любопытства! И я поехал. Только решил, что перед тем, как подписывать что бы то ни было, брать на себя обязательства, добьюсь права залезть в кабину этой штуковины. Лорд Эшфорд мне охотно эту возможность предоставил – и вот с тех пор я так почти и не вылезаю уже чуть не двадцать лет! Ха-ха-ха! Найтмер  - он тогда был ещё сырой, самый первый, не чета не то что вашему красавцу, но и любому линейному Глазго из нынешних – всё равно меня покорил. Новизной. Уникальностью. Лестно это – первым быть. Но больше всего, конечно, другим. В небе ты ото всего далеко, только облака твои спутники. Масштаб и плавность они всё скрадывают, в том числе и скорость. И… самолёт не получается ощутить как продолжение себя. А найтмер… Ты точно полубогом делаешься. Прыгнул, подтянулся на гарпунах  – гору перескочил. Разогнался – и мир замигал, замельтешил. Он не где-то там, далеко, а здесь. Все твои полторы сотни километров в час видно. От любого бугорка перехватывает дух. Концентрация – безумная. Риск, особенно в те годы, громадный. Но ты – самый грозный зверь на свете. Дракон. Мантикора. В найтмере можно за три секунды из стоячего положения догнать коня в галопе, а ещё за три оставить его недоумённо глядеть тебе вслед. В найтмере… Да что я вам то рассказываю! Простите. Я стал замечать, что делаюсь всё более болтливым. Так-то – полбеды. Сам себе, по сути, вещаю, как тетерев на току. А теперь - рыцарю Его Величества объясняю, что чувствуешь, когда под тобой упруго шасси пружинят... Вот – опять начинаю! Наверное, мне нужно идти: я и так уже всё время, что в пределах правил хорошего тона перебрал. - Нет-нет. Не беспокойтесь. Мне всё равно сейчас… Сузаку не сказал «не с кем поговорить, кроме вас», но по правде так дело и обстояло. Кроме того, манеры у сэра Фостера были такие, что в его обществе не ощущалось ни скованности, ни угрозы. Да и любознательность разгорелась в уме седьмого рыцаря – ведь собеседник так и не добрался до главного: - Вы говорили о первом отряде испытателей… - Да. Там поначалу было сорок человек на четыре пробные машины. Сэр Эшфорд искал оптимальный вариант. Пытался понять, какая профессия ближе стоит к требованиям, которые предъявляет найтмер. Если решить эту задачу, то можно составлять методические рекомендации, учить сразу многих по образцу. То, что было опытным и штучным, сделается доступным для практического использования. Он сформировал группы по десять человек: авиаторы, гонщики и водители профессионалы, военные, служившие на сухопутных крейсерах, сборная команда из учёных и техников, участвовавших в создании машин. Третья и четвёртая категории стали отсеиваться очень быстро. А вот между первой и второй шла настоящая борьба. Закончилась она условной ничьей, но всё же с преобладанием именно нашей, летной когорты. Это даже в терминологии отразилось. У найтмера не водитель – пилот. Сэр Эшфорд отобрал, в конце концов, ровно дюжину людей. Из них, как сейчас помню, семеро были из авиации, четверо – из автоспорта, один – из бронечастей, причём там был небольшой скандал – его взяли, чтобы вообще без военных специалистов не остаться, хотя имелось сразу два других испытателя с более высокими показателями. К тому времени опытных образцов стало шесть, соответственно вышло две смены, менявшиеся попарно, и соревновавшиеся друг с другом. Все вместе мы себя называли Орденом нищенствующих рыцарей. Сэр Эшфорд тогда вынужден был экономить и, видя, что никто уже точно не станет уходить, старался делать это за счёт людей, а не техники. А главное – как же не нищие:  один «жеребец» на двоих. Кто-то, кажется, Дэрек, даже раскопал изображение старинной печати не то тамплиеров, не то иоаннитов, где пара всадников сидела разом на одной лошади. Мы такой символ нанесли на борта всех машин слева от номера. Тогда ещё всё это было для нас шуткой… А вот потом дела пошли очень быстро и как-то удивительно, небывало гладко. Принятие найтмера модели Ганимед на вооружение, начало серийного производства. Нам тогда всем присвоили звания – тем, у кого их не было – и мы ездили по гарнизонам. Вроде бы с целью демонстрации, а на самом деле эдаким передвижным цирком. После Эшфорд познакомился лично с императором, а ещё чуть погодя Его Величество поприсутствовал на очередном выезде нашей группы, остался очень доволен и повелел зачислить всех в свои личные адъютанты. Мы тогда ещё не очень поняли, для чего, но, думаю, в это время как раз начали планировать сформировать Круглый стол и сделать нас теми, кем мы стали. А ещё, кажется, уже в тот момент между императором и нашей Мари что-то вспыхнуло… - Мари? - …Прошу меня извинить. Это, конечно, недопустимая фамильярность, даже с поправкой на возраст и совместную службу. Её Высочество Марианна Британская, в девичестве Ламперуж. Шестой рыцарь Круга в изначальном его составе. А ещё – пилот от Бога. Вспышка. Ей дали такое прозвище за то, что она поставила больше всего рекордов по быстроте разгона и часто форсировала двигатель – была тогда такая возможность. - А… много ли осталось сейчас рыцарей из числа основателей? - В живых – шестеро. На службе – двое: я и сэр Генри. Он тогда был самым молодым. К слову, из четвёрки автомобилистов. И всегда - среди лучших. Помню, как они до полного умопомрачения соревновались с Дэреком – только пыль столбом, особенно когда Вспышка была рядом. И как она нередко в итоге обставляла обоих… А потом ходили к сэру Эшфорду не то оправдываться за поломки и риск – ладно шеями своими, но бесценными опытными образцами – не то хвастаться. И запоем говорить о возможных усовершенствованиях. Вроде бы так, чтобы соперник не слышал, а в итоге всё равно хором. Были времена! С тех пор, конечно, воды утекло изрядно. Дэрека нет, Марианны нет – во что мне и теперь порой нелегко поверить, а лорд Вальдштейн сделался первым рыцарем и встал во главе Круга. И… если и вспоминает о прошлом, то действует в точном соответствии с новым статусом. Если бы мне кто-то сказал в те годы, что Генри сделается строгим молчуном, будто из скалы выточенной стелой, изображающей ветерана крестового похода, с громадным мечом и повязкой на месте левого глаза, то я бы просто не поверил! Нет, вроде как все мы меняемся. Но мне что-то кажется, что я все чаще отстаю. - Ну, если говорить о том, как вы обращаетесь с найтмером, то за вами немногим получится угнаться. - Да? Что ж… Хотелось бы, чтобы это было так. Поскольку это – единственная причина. - Для чего? - Ну, как бы сказать… Не уверен, что стоит вообще распространяться на этот счёт. А, впрочем, чего уж теперь, если обмолвился всё равно, не удержался… Вот вы, к примеру, как оказались здесь? - В Пендрагоне? Сузаку задал, очевидно, глупый вопрос потому, что заметно напрягся, но не хотел подавать виду. Он уже думал прежде о том, что может поведать своим собратьям по Кругу, а о чём лучше бы умолчать. Во многом седьмой рыцарь рассчитывал на то, что о его будущем появлении в рядах избранной дюжины было объявлено ещё до отплытия в Испанию, и теперь, по прошествии довольно значительного времени, активно к этой теме возвращаться не будут. И, однако, всё равно опасался расспросов. В равной степени не хотелось как лгать, так и прослыть человеком, которому есть что скрывать. Он приготовился уже в самых обтекаемых формулировках, упирая на участие в подавлении Чёрного восстания вообще, рассказать Фрэнсису о том, как получил приглашение от императора войти в число его рыцарей, но – к немалому облегчению Сузаку - оказалось что Фостер просто задал риторический вопрос, а теперь намерен продолжать сам. -  Вы сражались и совершили подвиг! Да… Вы – герой, сэр Куруруги. И не отпирайтесь. Я наслышан и о Зеро, и о том, что он делал, насколько был опасен. Возможно, во всей истории Британии ещё не бывало такого, чтобы смерть единственного человека избавляла страну от стольких грозящих ей напастей. И это сделали вы. А до того – дрались на этом южном острове Одиннадцатой колонии против немецкого десанта. Я считаю - хорошо, что вы теперь рыцарь Его Величества. Потому, что в Круге нужны храбрецы! Необходимы отважные! Он начинался с храбрости и дерзания, а вовсе не с политики и всего, что стоит за этим словом. И с найтмеров. У нас, знаете ли, сэр, есть теперь такие, кто считает, будто без них можно и вовсе обойтись. Совсем. Мол, волю монарха можно не хуже вершить и из кабины с кожаными сидениями и откидывающейся крышей, а не тесной и жесткой. Превратиться в… не знаю даже. Порученцев, чиновников, аристократов особого толка. Пока Генрих стоит во главе, а Его Величество прислушивается к его мнению, этому не бывать, но потом… Уже сейчас мы чаще сражаемся в кабинетах, чем на поле боя. Большие сборы с полным циклом испытаний и боевыми стрельбами теперь раз в год в Сандхёрсте! Здешний малый полигон чуть не отдали графу Баркастеру вместо подтопленного участка его поместья. Нет, сейчас ещё мы поддерживаем уровень, пилотируем, но просто на глазах во главе угла начинает оказываться совсем другое. А я этого не умею. Ни теперь, ни прежде. И едва ли захочу и сумею в будущем. Я тут потому, что был среди тех, кто придумывал, испытывал, ставил на ноги самое грозное оружие нашей империи, и знаю в нём толк. Клялся уже не раз себе мысленно – так вот сейчас публично скажу: в тот самый день, когда пойму, что руки мои уже не для штурвала, пойду и попрошу освободить меня от присяги, исторгнуть из рыцарства. Дам место другим. Недолго уже ждать. И так сижу здесь, посреди леса и дворцов, без цели и смысла. Где нужно действовать тонко, там отправят Янгера. Где нажать – Брэдли. Где помягче – Вайнберга. А где ожидается драка – туда Торбека, или Аню, или сам Генрих отправится, а теперь, возможно, и вы тоже. Тяжёлое, неблагодарное это дело – ржаветь… Второй рыцарь вздохнул, примолк. Довольно скоро выражение его лица изменилось – было очевидно, что сэр Фостер смущён собственной откровенностью. Сузаку, хотя бы и сослуживец, которому суждено стать частью окружения сэра Фрэнсиса, вероятно, на много лет, пока что был для него по большому счёту незнакомцем. И так раскрываться перед ним… - Вы… не подумайте, что я жалуюсь. Просто… рассуждаю. Это ведь нужно делать иногда: вновь обдумывать, что и зачем ты делаешь. И новый человек, свежий взгляд, другая жизненная история… Ну, вы, наверное, понимаете меня? Мне… пожалуй, пора переговорить о результатах своей поездки с Генрихом – да и вас я безбожно задерживаю. - Я никуда не спешу. - Нет. Найтмер. Он вас ждёт, а вам не терпится оседлать и взнуздать его. Вновь почувствовать этот восторг, силу на кончиках держащих штурвал пальцев. Дерзайте! Это – самое правильное, наиболее честное, что есть в нашем деле. …Гарри, возьмись всё же за старину Оуэна! Я зайду вечером. Всего доброго, джентльмены. С этими словами второй рыцарь Круглого стола быстро пошёл прочь от ангара. Сузаку ещё некоторое время смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в тени деревьев.