Седьмой рыцарь

Беседа с Фрэнсисом Фостером стала для седьмого рыцаря рубежом. С этого момента у Сузаку Куруруги появился… нет, не друг – пожалуй, даже товарищескими их отношения с ветераном Круга назвать было бы преувеличением. Они банально слишком мало и редко общались для этого. Темы были стандартными – найтмеры, жизнь в Японии (Сузаку так и не смог понять, искренне интересуется этим Фостер, или считает почему-то, что его собеседнику такое любопытство будет приятно), реже – какие-то случаи, происходившие с другими рыцарями, сейчас, или же в далёком прошлом и о которых все, кроме сэра Фрэнсиса, давно позабыли. Здесь уже седьмой рыцарь всё чаще спрашивал и со вниманием слушал, пытаясь составить по этим историям своего рода психологические портреты, но, с учётом того, что это в основном были откровенные байки и анекдоты, выходило так себе. Впрочем, в любом случаем они помогали скрасить скуку – Фостер оказался недурным рассказчиком, и все сценки выходили у него очень живо. Второй рыцарь часто звал Сузаку присоединиться к его почти ежевечерним посиделкам с майором Ноллисом из полка Шотландской гвардии – они с непреходящим азартом резались в карты, в основном в вист. Ставки были сугубо символические, что отнюдь не мешало накалу страстей – во всяком случае, судя по описаниям самого второго рыцаря. Знал об этих баталиях и лорд Вальдштейн – и, очевидно, смотрел на них сквозь пальцы. Сузаку раз за разом отнекивался, прикрываясь разными причинами, но в реальности подлинных их было только две. Первая – седьмой рыцарь Круглого стола в принципе не любил карточных игр, а потому, не давая себе труда специально в них разбираться, ещё и очень плохо знал. То же слово «вист» не говорило Куруруги ровно ничего до тех пор, пока сэр Фрэнсис не объяснил ему в общем приближении правила – и удалось ему это только с пятой, если не шестой попытки. Вторая же причина, куда более существенная, заключалась в том, что подобное времяпрепровождение уж очень сильно отдавало пенсией, ещё не отставкой, не однозначным уходом на обочину жизни, но превращением службы в синекуру. Занятие человека, который за неимением реальных дел и опасностей подыскивает себе нечто, способное щекотать нервы. И вот в этом была вся суть. Сузаку сочувствовал Фостеру, второй рыцарь вызывал у него искреннюю симпатию, но чего лорд Куруруги хотел бы в последнюю очередь, так это понять вдруг, что он сам оказался на том же месте, в аналогичном положении. А на это было очень похоже. Никаких поручений ему по-прежнему не давали. Времени прошло уже слишком много, чтобы это можно было списывать на желание императора дать ему передышку после нелёгкой миссии и заключения. Седьмой рыцарь очень хорошо понял фразу своего собрата по Ордену о том, что «неблагодарное это дело – ржаветь». Сузаку ощущал себя забытой вещью, причём из тех, что теряют, когда они находятся прямо на виду. Нет… Всё явно хуже. Чарльз Британский – не тот человек, который мог бы просто выбросить его из головы. Если он игнорирует одного из членов избранной дюжины, то тому обязательно должны быть причины. Император счёл провалом испанский вояж лорда Кингсли? Возможно. Действительно они с Сузаку не достигли цели и, строго говоря, проиграли покойному Шину Хюге и его людям. В целом Британия получила по итогам Пиренейского кризиса меньше, чем рассчитывала. Но отчего не указать тогда седьмому рыцарю на ошибки прямо? Нет времени? Желания заниматься этим лично? Император всегда может перепоручить подобные вещи тому же сэру Генри, или кому-то ещё, если сочтёт это более удобным. Молчание и неопределённость и есть сами по себе наказание? Может и так… Но с каждым днём у Сузаку рос внутренний страх, временами прорывавшийся из закоулков его души наружу – будто инъекцию в кровь ввели, резко надавив на поршень шприца. Седьмому рыцарю начинало казаться, что причины происходящего глубже, фундаментальнее. Всякая опала однажды сменяется милостью, любая кара конечна, временна – если ты приносишь пользу и представляешь интерес. Но вот если нет… Сузаку чудилось, что он чего-то не понимает, а это нечто имеет принципиальную важность. Словно новоиспечённый седьмой рыцарь что-то упустил – ключевое, ту суть, без которой самое его рыцарство просто теряет смысл. Для императора, а, как следствие, и непосредственно для лорда Куруруги. Само существование Фрэнсиса Фостера – многоопытного, бывшего частью этой системы с момента её возникновения, который испытывает те же трудности, действовало на Сузаку успокаивающе и ободряюще. Странная, но общеизвестная особенность человеческой психики - людям часто становится легче, если они знают: есть кто-то, находящийся в том же положении, что и ты, а лучше – ещё горшем. И, тем не менее, напряжение возрастало. На него, казалось, работало всё. Но, быть может, сильнее всех прочих факторов, подчёркнутое – до того, что кажется нарочитым и фальшивым, спокойствие и размеренность жизни в Пендрагоне. В этом месте ничего не случалось и не менялось. Новости из внешнего мира потоком стекались сюда, в центр паутины, так что люди, обитающие в россыпи особняков и усадеб, были, несомненно, в числе самых информированных на всей планете. В самом же Пендрагоне не существовало даже вечерней газеты. Человек, имеющий родню, знакомства и связи, наверняка был в курсе массы слухов, но для того, у кого их нет, возникало чувство некоего вакуума. При иных обстоятельствах, наверное, в этом нет ничего ужасного, только Сузаку, лишённый возможности сконцентрироваться на каком-либо деле, хотя бы даже на текущей вялым, но стабильным потоком рутине, ощущал себя едва ли не в западне. Ему воображалось, что все здесь скрывают что-то. Множество секретов – или даже некую общую Тайну. За затворенными дверями и островерхими заборами, за дежурными приветствиями и казёнными улыбками кроется нечто… Паранойя. Чепуха. Но избавиться от неё всё никак не выходило. Напротив, долгое время работающий, крутящий так и эдак проблему воспалённый, раззадоренный мозг начал подбрасывать «подтверждения» пока ещё даже не оформившейся до конца теории заговора. Ничего, конечно же, не доказывая, они бередили, усугубляли… Вот, к примеру, император Чарльз. Обладатель силы гиасса. Кто ещё, кроме Сузаку, знает об этом? Кому это известно? Лишь паре-тройке избранных? Сомнительно. С чего тогда ты сам входишь в их число? Обработать Зеро Его Величество вполне мог и после ухода Куруруги… Всем рыцарям Круглого стола? А может быть вообще каждому в Пендрагоне, не считая детей и прислуги? Или есть нечто ещё – больше, глубже? Эх! Куда тебе садиться за карточный стол, если ты и так перманентно ощущаешь себя одураченным! Наряду с Фостером и даже больше его выручал хозяина старина Ланселот. Только лишившись на время доступа в кабину белоснежной зверюги Сузаку осознал, до какой степени пилотирование сделалось его потребностью и даже вошло в привычку. С массой свободных часов седьмой рыцарь стал ездить на дальний полигон практически ежедневно и оставаться там подолгу. За штурвалом исчезала эта сторожкая нервозность перебегающего через обширное поле зайца, а на её место вливались почти физически ощутимой волной спокойствие, уверенность человека, который твёрдо знает, что он делает, зачем, и как наилучшим образом исполнить задуманное. Разворот влево… и мягче, плавнее – только чтобы потом осадить, поднять на дыбы, раскрутить, послать оба гарпуна в стороны! Стабилизироваться, прицелиться – и мишень поражена! Подать сюда новую! Если так подумать – мальчишечьи забавы, обыкновенный тир, только несколько посложнее и с куда как большим шумом, но Сузаку получал громадное удовольствие от того, что делали его руки, ноги – и, кончено, голова. Здесь она точно могла сказать, что не зря занимает место на плечах у целого Седьмого Рыцаря Его Величества. Как минимум с точки зрения Фостера, превыше всего ставившего пилотаж, Сузаку Куруруги точно не был лишним и бесполезным человеком в избранной дюжине. А как на самом деле? В кабине найтмера можно было… не то чтобы не думать, но концентрироваться на понятном, знакомом. Яростная боевая игра, танец, спорт – всего понемногу, и оно не отпускает, требует концентрации. А точнее – вводит постепенно в это особенное состояние, когда остаются только изгибы ландшафта, равномерный, но всё же так ясно меняющийся для профессионала при разгоне или торможении рёв двигателя, и твой следующий ход, который помешать тебе сделать может только собственная несобранность – и больше ничто на свете. Свобода и сила. Седьмому рыцарю Круга было нетрудно понять второго. Это чувство, от которого не хочется отказываться, такое, что пока будет ещё порох в пороховницах, станешь вновь и вновь пробовать, повторять… Но ведь ты здесь совершенно не за этим! Нужно действовать, добиваться, стремиться! Жизнь началась с красной строки. В сущности, все мосты сожжены – тебе некуда, не к чему возвращаться, да и внутренне всякое отступление будет равнозначно признанию поражения, даже хуже того. В твоих руках столько власти, сколько не было никогда – и ты понятия не имеешь, как использовать её, что сделать во имя Японии и своей мечты? Глупо. Стыдно. Да ты вообще ничего толком про Одиннадцатую зону не слышал с той самой ночи Черного восстания! Лорд Куруруги выпросил у императора рычаг, но где точка опоры, к которой он должен быть приложен, чтобы перевернуть груз проблем и бед, давящий твою страну? Сузаку пытался строить планы, детально продуманные замыслы того, что и в какой последовательности нужно будет менять в японской жизни, как возрождать духовное и восстанавливать материальное. И всякий раз срывался на середине, ругая и коря себя – по-прежнему беспомощного мечтателя, вокруг которого проносится песок уходящего времени, при том, что теперь-то он должен, просто обязан переходить от идей и фантазий к делам! Но нет. Дел не было. Седьмой рыцарь очень надеялся на конклав, общее собрание Ордена. В итоге с момента его прибытия в Пендрагон их успело пройти уже три – и ни один не изменил решительно ничего. Сузаку не мог понять, одному ему недоступно что-то, или действительно эти встречи были сугубой формальностью, лишённой какого бы то ни было практического значения и смысла? Нет, если бы он был посторонним, эдаким туристом, то, вероятно, оказался бы глубоко впечатлён. Обширный зал с аметистового цвета колоннами, тот самый пресловутый круглый стол из тёмного дуба, стулья с высокими резными спинками, похожие на троны, на каждом из которых изголовье было выполнено в виде латинской цифры от единицы до дюжины, громадный во всю стену герб с четырёхкрылым мечом – символом Ордена. На конклав надлежало являться исключительно в парадном мундире, так что все присутствующие были в искристом белом с аксельбантами, плащами и церемониальным холодным оружием. Лорд Вальдштейн своим глубоким и мощным голосом называл имена – и в этот момент следовало подняться с места и воскликнуть «Здесь – до первого Его слова», что подразумевало готовность немедленно исполнить любую волю императора. А вот дальше шла странная донельзя причёсанная и вымытая светская беседа, где одни её участники делились с другими новостями, которые те уже знали, рассказывали о своих ратных трудах, не произнося при этом ни одного лишнего слова, а сэр Генри время от времени прерывал того или иного из рыцарей неким глубокомысленным замечанием, бывшим на деле самым банальным морализаторством. Куруруги просто не верил, что у всего этого нет второго дна, что происходящее – не ширма, прикрывающая нечто другое. В первый раз от попытки играть по предложенным правилам – и в то же время взломать их, болела голова и приходилось прятать под столом руки, чтобы не был виден проступающий на них пот. Тогда, а это было пять дней спустя после первой беседы с Фостером, Сузаку проверил и предусмотрел, кажется, всё, что только возможно. Начиная от сильно смещающейся при ходьбе цепочки, на которую крепятся ножны, и способов с борьбы с этим, вплоть до практически полного анализа собственной биографии с точки зрения того, что из неё и под каким видом он может сообщать. Вопросы о происхождении, ранних годах жизни, конечно же о Зеро и всём, что было связано с ним, о Испании и его роли в происходивших там событиях – седьмой рыцарь обдумал и отрепетировал ответы на каждый и… ни один из них так и не был задан! Взгляды, жесты… Сузаку хватался за любой знак, пытаясь выявить его символический смысл, тратил полчаса, а то и час на то, что казалось ему подмаргиванием – только для того, чтобы под конец признаться самому себе: всё – вымысел, плод его воображения. Никакого тайного послания нет! К исходу первого месяца своей вроде бы беспечной – и в то же время невыносимой странной «службы» седьмой рыцарь решил, что ему нужно что-то предпринять, найти какой-то выход из положения, хотя бы даже это и было против писанных и неписанных порядков Круга. Что он теряет? Риск показать себя глупым или некомпетентным это, конечно, серьёзно – но только в том случае, если тебя уже не записали в эти категории. Всё же решиться на прямой разговор с лордом Вальдштейном, или самим Чарльзом, было непросто. Вместо этого у Сузаку наметился прогресс на ином фронте, причём почти случайным, естественным образом. Вероятно чаще всех посещая тренировочный полигон, седьмой рыцарь поневоле сталкивался там время от времени с другими членами Круга, и те имели возможность наблюдать его в деле. Уже само по себе это в какой-то степени укрепляло его авторитет – хотя бы как бойца. Но не только. Фостер был первым, кто предложил лорду Куруруги спарринг-поединок – и довольно скоро стали появляться и другие желающие. Истинный мастер не мог бы и мечтать о лучшем, чем познавать своих союзников и соперников по тому, как они ведут себя в бою. Сузаку же быстро понял, что он, вероятно, ещё далёк от надлежащих высот воинского искусства. Нет, бесспорно, какие-то выводы можно было сделать, даже довольно надёжные, но они касались строго поведения того или иного рыцаря во время пилотирования – и только. Тихая, застенчивая и будто бы даже чуть заторможенная во всех остальных случаях Аня Альстрём в схватке превращалась во всесокрушающий вихрь с техникой, сочетающей потрясающий напор с подавляющей огневой мощью, благо её громадина Мордред был идеально под это приспособлен. Единственное учебное сражение с первым рыцарем показало феноменальную точность каждого движения и невероятное чувство времени и противника – всякий раз сэр Генри словно бы заранее проводил контрмеры против манёвра, который его соперник ещё только задумывал. Фостер любил финты и неожиданные выпады, выжимая в ходе коротких серий атак из найтмера всё, что возможно, при этом сам буквально сливался с машиной, зная наверняка, где тот предел, за который её заводить опасно. Стиль леди Моники чем-то напоминал отдельные моменты из приёмов шестого рыцаря, вот только в отличие от Ани она периодически увлекалась, начиная допускать помарки и оплошности – впрочем, вам ещё нужно было успеть ими воспользоваться. Всё это было любопытно, но, в сущности, не сообщало Сузаку ничего, что могло бы приблизить его к цели. Зато почти неизбежные беседы-разборы быстро и уверенно сокращали дистанцию между седьмым рыцарем и остальными членами избранной дюжины. До той доверительности, что возникла между лордом Куруруги и Фостером, было по-прежнему далеко, особенно если говорить о таких людях, как тот же Вальдшейн, или появлявшийся пару раз и практически мгновенно исчезавший из Пендрагона лорд Янгер. А вот Аня шла на контакт вполне охотно. Девочка была явно не без странностей и казалась погружённой в перманентную меланхолию с одной интонацией на любой случай и предмет. Порой же она и вовсе говорила о себе в третьем лице, или явно подразумевала, что озвучивает мнение какого-то собеседника, в котором Сузаку подозревал было одного из других рыцарей, но со временем ему стало казаться, что это – вымышленное лицо, что-то вроде воображаемого друга. При всём том самая юная представительница Ордена рыцарей Его Величества отнюдь не была замкнутой. Аня рассказывала о своём увлечении фотографией. О новациях, которые с её подачи должны были внести в конструкцию Мордреда - в процессе походя демонстрируя технические знания, которые были весьма нетривиальными и существенно превосходили то, чем мог похвастать сам Сузаку. Тоненький голосок, бледность… В сочетании, как единое целое, эта картина интриговала и одновременно порой вызывала мурашки по спине. У седьмого рыцаря был к тому же ещё свой, особенный повод для волнения – нечто в юной леди Альстрём неуловимо напоминало ему о встрече с ВВ. Будто бы в детском несформированном тельце обитало, помимо самой девочки, и… нечто иное. Кто знает, может быть так оно и есть? А как ещё объяснить поразительные способности шестого рыцаря, не достигшего до сих пор возраста пятнадцати лет? Не укрылось от Сузаку и то, что Аня находится под опекой первого рыцаря, причём последняя смотрится отнюдь не по-отцовски, но напряжённой и бдительной. Был момент, когда лорду Куруруги и вовсе показалось, что сэр Генри, недовольный их с Альстрём частыми беседами, хочет отозвать его для разговора «по душам», но вместо этого Вальдштейн отвёл в сторону Аню. Якобы для того, чтобы передать ей некие распоряжения по поручению высочайшего лица, однако на деле - чтобы буквально пару минут пошушукаться и, вероятно, сделать устное внушение. С того дня шестой рыцарь начала общаться с Сузаку так, словно бы вместо живого человека стал действовать автомат: безжизненным голосом с оттенком полнейшего равнодушия, а главное - не рассказывая ничего, кроме медленных и уклончивых ответов на совсем уж прямые вопросы. Что за этим скрывается? И от кого: ото всех, или лишь от нового человека в избранной дюжине, всё ещё неспособного заручиться должным доверием? Как бы то ни было, подобные диалоги, хотя и порождая иногда вопросы, никогда не бывали длинными. Обмен репликами по поводу меткого, либо, напротив, неточного попадания, шумные эскапады об обманном движении, из-за которого найтмер соперника в последнюю секунду избежал ослепляющего удара гарпуном – вот чем в основном они были. И вдруг после одного из подобных заездов, бурной, но короткой схватки, длившейся от силы 15 минут, сделав глоток из термоса с кофе и предложив напиток Сузаку, Крейтон Торбек, пятый рыцарь, поинтересовался у него так, словно бы они говорили об этом только что, и лишь на мгновение отвлеклись на какую-то мелочь: - Я давно хотел спросить у вас, сэр: что вы чувствовали, когда загнали его и зажали в угол? - О чём вы? - Зеро. Сузаку давно уже выстроил легенду, в которой, как будто, были учтены все возможные детали, подысканы убедительные доводы, способные заглушить любые потенциальные сомнения. О том, куда направился Зеро, ему рассказала принцесса Корнелия, случайно подслушавшая это в полубессознательном состоянии после ранения. Что именно глава ордена Чёрных рыцарей позабыл на Каминедзиме Сузаку не известно, но скорее всего это уже было бегство, попытка скрыться после того, как стало очевидно, что сражение за Новый Токио им проиграно. Погоня была скоротечной. Найтмер, естественно, пришлось оставить. Сузаку преследовал на катере вертолёт – и, конечно же, отстал бы, если бы тот был вполне исправен, однако у транспорта Зеро явно имелись какие-то проблемы. В итоге на острове они оказались с разницей в несколько минут, скрыться самый опасный преступник Британской империи уже не успел, людей с ним оставалось мало – и будущему седьмому рыцарю удалось с ними справиться. Зеро устремился обратно к вертолёту и попытался вновь бежать на нём, но когда тот только-только начал набирать высоту из-под несущего винта пошёл чёрный дым, машину стало болтать в воздухе – и тогда её пассажир спрыгнул вниз с пяти или семи метров. Естественно, после такого полёта ему было нелегко сориентироваться, плюс, судя по тому, что Сузаку успел заметить, враг повредил ногу. Хотя расстояние и было приличным, рыцарь Её Высочества Юфемии Британской открыл огонь и попал двумя пулями в грудь вождя Чёрного Восстания, так что тот опрокинулся на спину. И… нет, Сузаку так и не увидел его лица. Потому что спустя всего несколько секунд надсадно жужжавший вертолёт всё же окончательно вышел из строя и рухнул на землю, похоронив тайну личности Зеро под своими пылающими обломками. Всё, что оставалось на долю Куруруги – это дождаться помощи и доложить о произошедшем.  После этого его доставили на аудиенцию к императору, который своей милостью произвёл Сузаку в члены Круга. Складно, вполне логично – и не оставляет места для чего-то, что могло бы угрожать секретам, которые он хранит. Так думал Куруруги – и, в общем, легенда и в правду была неплоха. Но к вопросу Торбека – внезапному, а главное, интересующемуся не фактами, а чувствами, седьмой рыцарь оказался не готов. Конечно же, он помнил свои мысли и ощущения тех минут. Чёрный камень непрерывно давящей боли – воспоминания о Юфи, её последнем прикосновении, слезах – и о ране с неровными краями прямо по центру груди, издевательски перекликавшейся с оборками-цветами на платье принцессы: громадный алый бутон. Лелуш. Прошлое. Предательство! Гиасс, разгадка и ответ, который породил только ещё больше вопросов. ВВ с его хрустальным голоском и детским румянцем, говорящий при этом как умудрённый жизнью старец. Путь через развалины города, который Сузаку уже видел пылающим десять лет назад – и поклялся сделать всё, чтобы не допустить этого вновь. Хоровод пляшущих бесов в его голове – вот что тогда он чувствовал. И выметал, вытеснял их одним единственным стремлением: поймать Зеро! Всё прочее – после. Потом. Но непременно поймать! Он помнил, как тот снял шлем – и, хотя Сузаку уже знал правду, это всё равно было как пощёчина. Ненависть! Он помнил Карен, опустошённую и немую, которая, конечно, в любом случае не остановила бы его – но в итоге так и не попыталась помешать им с пленником пройти к выходу из той странной пещеры. Образы набросились на седьмого рыцаря голодными волками, но Сузаку не мог, не желал позволить ни одному из них сорваться с цепи и выбраться наружу, хотя какая-то часть сознания и подзуживала, обещая, что тогда станет легче. Внимательные глаза лорда Торбека спокойно, но неотступно следили за лицом собеседника. Чёрт бы его побрал! Что это вообще – праздное любопытство, или нечто большее? Не важно! Сузаку злился в первую очередь потому, что понял: убедительно соврать у него сейчас не выйдет. Единственный способ – выдать часть истины за целое... - Страх. - Вот как? - Да. Что в самый последний момент всё сорвётся. Что он уйдёт – и я не остановлю. Что мне не хватит… чего-нибудь, какой-то малости – и тогда… - Благодарю, сэр. Да… Я понимаю…. С этими словами сэр Крейтон отвернулся, глядя куда-то вдаль. Он что же, считает разговор оконченным!? По-хорошему это вполне устроило бы Сузаку - так безопаснее, надёжнее, но краткость пятого рыцаря и вся ситуация в целом показались лорду Куруруги тонким издевательством. Обойдя собеседника и встав прямо перед ним, он с нажимом спросил: - И что же вам понятно, сэр? Неужто вы никогда не испытывали страха? - Вовсе нет. Оно обыкновенно как раз и бывает так. На настоящей охоте. Сузаку поневоле переспросил: - Охоте? Торбек улыбнулся, чуть раздвинув губы. - Простите. Это всё моя манера общения. Я привык экономно тратить усилия: в движениях, в словах. И ещё люблю точность. Говорить нужно уверенно, выделяя главное. Не можешь – лучше промолчи. Скажи потом, когда будешь готов. Многие обижаются. Некоторые понимают. Да… Думаю, вы – поймёте. - Возможно. И всё же… - Почему я спросил? Любопытство, признаю. Но не только. Важно знать, с кем имеешь дело. Вы – новый человек в наших рядах. Хотелось разобраться, чего от вас можно ожидать. - Удалось? Сузаку уже не мог решить, зол он или весел. Лаконизм Торбека сам по себе был забавен, но ещё больше – то значение, которое он вкладывал в каждое слово, как бы подчёркивая, что это другие используют их почём зря, а вот в его устах всякое имеет вес и смысл. - Полагаю да. - После одной единственной фразы? - Я узнал то, что для меня является главным. У всех свои критерии и мерка, собственный угол зрения. Вы могли бы темнить. Хвастать. Я видел – искренность далась вам без удовольствия. И, тем не менее… Честность – это ценно. Без неё нет хорошего охотника. Сузаку позволил себя слегка улыбнуться. - Но я вовсе не охотник. И никогда… - Все мы здесь в своём роде охотники. Вы нагнали, поймали и убили, преодолев страх и презрев риск. Так это и делается. Если вы о том, что в жизни не палили из ружья по какой-нибудь несчастной птахе на ветке, или по мирно бредущему куда-то оленю, так я тоже. Только это не охота. Люди – мастера подмены понятий. Оттого, опять же, и не люблю болтовню. Седьмому рыцарю стало любопытно. - Что же, у вас, похоже, есть своя теория? - Я бы не называл это так, но… пускай. - Не поделитесь? Пятый рыцарь помолчал, выдохнул: - Хорошо, попробую. …Сколько существует свет, в нём идёт непрерывное состязание, великое и благородное. Борьба охотников и жертв, где нет ничего наносного, лживого, а ставка – жизнь. Наука говорит, что люди произошли от всеядных обезьян. Может и так, допускаю. Но наша натура – охотничья. Человеку, практически любому, больше по душе атаковать, чем защищаться, преследовать, чем убегать, искать и ловить, чем скрываться. Будь мы ближе к травоядным, это было бы противоестественно. Здесь заложена природная основа основ. Однажды в людях зародился свет разума. Стали возникать культура, искусство, но раньше всех – новые приспособления для охоты. Тогда она ещё оставалась самой собой – испытанием, соревнованием, где нет заранее известного победителя, чей успех может предсказать всякий. Вообразите себе первобытное племя, идущее на мамонта. В их руках – копья с остриями из отёсанного кремня или кости. Да, шансы уже не на стороне зверя, да, наш покрытый шерстью слон, скорее всего, обречён. Но это будет схватка! Он проиграет племени в целом, но вот отдельно взятый человек, зазевавшись всего на мгновение, рискует оказаться растоптанным, раздавленным массивными ступнями, захваченным и отброшенным хоботом. Настоящая опасность – и подлинная победа. Честные цели и методы. А что теперь? Достопочтенный джентльмен приобретает себе винтовку, специальную обувь, одежду, берёт собаку, нескольких товарищей, оснащённых не хуже, а иногда ещё и опытного провожатого, отправляется со всем этим в лес, чтобы там подкараулить появившееся в поле зрения животное или птицу, которое ничего не заподозрит, пока не окажется мертво. Далее следуют возгласы, объятия и фотографии с трофеем. Если это был кто-то крупный, то в дело может оказаться замешан ещё и чучельник. А если что-то вроде цесарки или перепёлки, то его куцую тушку будут держать на вытянутой руке, по неосторожности выдирая перья. Не состязание – спланированное убийство, оплаченное парой сотен фунтов. Какое бурление крови, какая победа над кроликом, у которого голова превратилась в кисель раньше, чем он развернулся в вашу сторону!? В юности я бил крупного хищника: львов, леопардов. Сейчас никогда бы не стал повторять. Это всё симуляция, чтобы заглушить и удовлетворить старинный инстинкт. Нет. Суррогат тут не поможет. Для этого есть только два варианта. Отказаться ото всего, что мы именуем цивилизацией, вернуться в общий природный круг жизни. Или, если нет, то остаётся лишь одна достойная цель. Человек сейчас может охотиться в полном и правильном смысле слова только на другого человека. - Стало быть, по вашему мы все должны сделаться убийцами и истреблять друг друга, чтобы вернуться к природной честности и истинному вкусу жизни? - Разумеется, не все. Понятно, что тогда бы всё развалилось, в смысле социальном настала бы анархия, а биологическом – гибель вида. Человечество сублимирует. Например, оно изобрело спорт. Тотализатор, лотерею и все формы азартных игр, как состязание с судьбой. - И войну. - Нет. По крайней мере, в наш век это - совершенно иное. Во многом даже противоположное. На войне вы гораздо чаще желаете покорить противника, а не уничтожить, избежать схватки, нежели обострить её. Идеальный вариант – вам сдаются вовсе без борьбы. Добиться подавляющего превосходства заранее, прежде, чем что-либо начнётся. Вам не нужно соперничество – подчинение, вот что необходимо. Вам наплевать на преодоление – требуется результат. И сама психология солдата – большинства из них, если мы говорим о современной эпохе. Он – защитник своей страны: от прямой агрессии, или же шире её интересов. Цель его – поскорее окончить войну. Она – аномалия, вызов, суть – отрицательный фактор, зло. Бык, охраняющий стадо, может быть не менее яростным, чем волк, но он не охотник, совсем наоборот. Вот в прошлые эпохи – наёмников, конкистадоров, были солдаты-охотники. Они жили войной – и, будь их воля, она бы не завершалась никогда. Или, по окончании одной тут же начиналась бы следующая. Солдат хочет демобилизации. Воин остаётся воином, где бы он ни очутился и какими бы ни были времена. Он ищет себе дела, если его нет. При этих словах Сузаку поневоле чуть вздрогнул – вероятно сам того не подозревая, Крейтон Торбек сделал меткий выстрел в болевую точку собеседника. Пятый рыцарь тем временем продолжал: - Охотников становится всё меньше, эта жилка постепенно пропадает в человечестве. Вернее не так. Люди рождаются, но старых ниш нет. Повышение разрушительности нашего оружия, смена основ в экономике сделали их достоянием прошлого. Не мне судить, хорошо это или дурно в принципе. Я не философ. Наш корабль всё дальше отходит от берегов матушки-натуры, а куда ему плыть, и где он пристанет – не знаю. Может быть, глобально оно и правильно. Но для меня, персонально моих потребностей, склонностей, духа – нет. И я отыскал нужное место. Думаю, вы тоже. Да… Вы такой же, Куруруги, даже если и видите всё это чуть иначе, в других красках со своей национальной и расовой спецификой. Верно Янгер подчёркивает – мы не армия. Майоры и полковники подают в отставку и идут на пенсию. А вот средневековый кавалер остаётся собой до смерти – это его сущность, призвание, образ жизни. Инстинкт. Нынешнее рыцарство пересело с коней на найтмеры, но не это главное. Возрождённая традиция. Реликт других времён. Мы отыскали его, оно призвало нас – в любом случае здесь не надо переделывать и подлаживать себя. Император командует. Мы повинуемся. Охота начинается. Это – наша норма и повседневность. Наша жизнь. Седьмой рыцарь вновь подумал о себе, о своём прошлом – и сути. В какой момент он перестал быть японским принцем? Когда вонзил клинок в живот отца? Когда была подписана капитуляция – не его рукой, но в действительности по воле Сузаку, без которой подобное оказалось бы невозможно? Когда сделался рядовым армии Британской империи? Когда преклонил колено перед императором Чарльзом и вслух сказал, что старый титул не имеет значения? …Перестал ли он им быть вообще? Когда подошла та самая минута, о твоих чувствах во время которой хотел узнать Торбек, ты не убил Зеро. И потом в испанской тюрьме вновь задушил не его, а свои страсти. Ответственность за народ, думать о тебе забывший, который не знает и едва ли поверит, что возможно… Тебя не амбиции ведут, ты отказался от места на троне, хотя мог попытаться получить его ценой крови и страданий других, если бы согласился на предложение лидеров Армии империи восходящего солнца в изгнании. С другой стороны… А не меньше ли крови пролилось, если бы ты дал согласие? Ведь Чёрное восстание тогда бы просто не состоялось. Кто в Японии пошёл бы за террористом в маске, когда бы поднял свой флаг и воздел меч наследник хризантемового трона? Риск мировой войны… Считаешь ли ты кровь только своих, японцев? Или всех людей на свете? Считаешь кровь… Жестокая ирония: ты именно от такой судьбы пытался ускользнуть, не желал брать на себя, как сына своего венценосного родителя, ответственность за все эти смерти. Ты хотел отстраниться, остаться незапятнанным. И именно поэтому измазался, погрузился весь с головой, так что главное твоё дело, суть всех принимаемых решений – подсчёт по каплям.  Где больше. Где меньше. Сострадание и благородство как путь к цинизму бухгалтера, бестрепетно перебирающего сотни и тысячи людей, будто костяшки счётов... Сколько раз тебе ещё предстоит принимать такие решения? Император командует – мы повинуемся. Однажды то, чего ты так ждёшь, исполнится. Чарльз отдаст тебе приказ, поручит задание. Например, опять вместе с Юлиусом Кингсли, а может кем-то другим, или вовсе в одиночку подпалить какую-нибудь новую страну – в видах стратегических интересов и глобальной политики... Где, как долго ты будешь охотиться на людей во имя того, чтобы однажды облагодетельствовать японцев? Нужно ли им, пребывающим в неведении, это? А тебе самому? Что в реальности движет твоей душой? Только честно! Ты уверен, что отказал тогда, не желая быть марионеткой в руках немецких генералов, а не потому, что был Её рыцарем, и одну Юфемию любил больше Японии и всех своих потаённых убеждений? Теперь её нет. Как и Японии. Юфи не вернуть. Страна… Ты никогда не верил в то, что тебе удастся восстановить её независимость. Нет столь большой услуги, которую лорд Куруруги мог бы оказать, такой власти, чтобы тебе удалось заполучить подобное. Заработать как награду или взять силой. А теперь, после Чёрного Восстания, империя ни за что не пойдёт на ослабление контроля ещё не один год, а то и десяток лет. Так что? Зачем тебе белый мундир, который ты сам взял, попросил, выменял у владыки Британии? Может Торбек прав? Подсознательно, в глубине души тебе это нравится. Простая и пьянящая триада: догнать, поймать, убить? Нет! Ведь ты так и не прикончил главную, самую важную цель. Да! Ведь ты так поступил из ненависти… Иногда сохранить жизнь может быть большей жестокостью, чем отобрать. А сейчас ты изнываешь от безделья – хищник, слишком долго вынужденный сидеть в норе. Неправда! Ты знаешь себя. …В самом деле? Почему тогда всё так зыбко в твоей жизни? Откуда вся эта подозрительность? В ком ты на самом деле сомневаешься и ждёшь подвоха? В других? Или… Разумеется, ничего из этого вслух седьмой рыцарь не произносил. Он стоял и молчал, погружённый в себя, даже чуть прикрывший глаза. Крейтон Торбек не торопил его и не прерывал хода мысли. Наконец, Сузаку с расстановкой, каждое слово укладывая в ряд, как кирпич на раствор – в стиле собеседника – сказал: - Вы… не правы. Во всяком случае, в отношении меня. Я здесь не по этому. Что до самой идеи, то чем бы хуже тогда роль наёмника, или киллера-профессионала наших белых мундиров? Разве только меньше суеты и не столь узок Круг, не так много конкурентов… - Я мог бы оскорбиться сейчас. Но вижу, что тут моя вина. Я же говорил – здесь больше чувства. И опыта. Складной теории я никогда не составлял и не излагал. Это – правила моей жизни. Хотя я и верю, что так оно работает и остаётся справедливым в отношении многих. А ещё… Я упустил нечто важное... Честность, да! И рост над самим собой. Это – необходимые, обязательные условия. …Не понятно? Ну конечно! Ладно. Как бы это лучше… Мы ведь с вами ещё и росли и формировались в условиях совершенно разного культурного кода. Хотя, может так будет даже проще. Скажите, какой у вас бог войны? - Что, простите? - Ну, в вашем японском пантеоне? - …Хм. У нас нет кого-то, чтобы его можно было однозначно назвать таким образом. Наверное… Сусаноо будет ближе остальных – быстрый ярый бог ветра… Но он же – хозяин царства мёртвых. Сусаноо скорее… Это можно сравнить с вашим архангелом Михаилом: он воин, но не воитель, не охотник, говоря вашим языком. Это только одна из ипостасей. - Стойте! Довольно! – Торбек даже вскинул руку, глаза его светились неподдельным удивлением и любопытством – Похоже, что вы разбираетесь во всём этом куда лучше меня! Никогда не подумал бы, что японец… Гм… Вы религиозны? Веруете во Христа? Или всё же в богов своего пантеона? - Нет… Не сказал бы. Боги, юмы… Это скорее элемент традиции. То, о чём принято говорить. Образы. - Что ж, у меня примерно то же самое. Я сознаю, что воспитывался в обществе, которое и сейчас зиждется на идеалах христианства, пропитано им. Однако, я не верю. Это было бы даже странно. Неправильно. Я мог бы вообразить себе, что действительно происходило то, о чём говорит Библия: плотника из Назарета, который ходил, проповедовал и был распят в провинции Иудея при прокураторе Пилате. Но… Я слишком привык и готов… ну, да, говоря вашим языком, выступать в роли убийцы, без сожалений отправлять на тот свет людей, чтобы без лицемерия принимать христианскую этику. Античность мне ближе – её подходы и идеалы. Но я никогда не поверю в реальность, действительное бытие Зевса, Артемиды или Персефоны. Образы, да. Архетипы, как их называют психологи. Но это уже не религия. Возможно в том, что было ещё раньше в людской истории, что-то бы разом мне подошло и меня убедило. Но я толком не знаю о столь стародавних временах, чтобы выбирать и судить. Сузаку кивнул, видя, что собеседник ждёт его реакции. - Но вообще оно, то, что мне нужно, жило и при христианстве. Рыцарские турниры. Бои гладиаторов продолжались, когда уже казнили первых святых мучеников. Далеко не все из тех, кто дрался на арене, были рабами - и даже те, кто обретал свободу, кто стяжал славу и деньги, часто продолжали сражаться. Ради чувства победы. Над соперником – и над собой. Преодоление и самосовершенствование. Для вас это всё должно быть понятно, знакомо. На Востоке этого больше осталось. Не война. Не вульгарный спорт, где можно на поле быть одним – и совершенно другим во всех остальных жизненных коллизиях. Где всё чаще давят на жалость судей. Боевое искусство. Противостояние, в котором есть нечто более высокое, чем праздное любопытство у кого крепче мышцы. Например, ваше сумо. Облик человека, его физические возможности, питание, доступные и недоступные для него формы отдыха и развлечений – все оказывается под влиянием главного дела, соотносится с ним. С тем моментом, когда столкнутся два… не врага, они не испытывают друг по отношению к другу злобы, но больше, чем просто конкуренты в споре за какую-то бирюльку, будь то медаль или пояс, как у наших боксёров.  У животных есть только жизнь. Человек придумал и вырастил в себе честь как единственную эквивалентную ставку. Мечник против воина с трезубцем, двое всадников с пиками наперевес… или пара найтмеров на полигоне. Вы ведь понимаете меня? - Да. Понимаю. - Противостояние… Но возможно и в одиночку. Когда нет вообще никого. Против самого себя. Можно быть сильнейшим – и всё равно есть кого преследовать, за кем вести охоту. Остаётся планка - свой собственный рекорд, достигнутый когда-то. Превзойти его! Я сегодняшний должен догнать и перегнать себя вчерашнего. Здесь нет места для нечестной игры. Можно отступить, спасовать. Но сам себя не обманешь. - Вы думаете? А мне кажется, что люди это делают сплошь и рядом… Отчего же вы всё же предпочитаете состязание с живыми мишенями? Ведь, если дело в одном самосовершенствовании, то сфера может быть любой: поднятие тяжестей, каллиграфия, стихосложение, хоть лепка горшков из глины. - Наверное. Но не могу быть любым я. Есть универсальные принципы – и конкретный жизненный путь, на котором приобретается опыт, формируются навыки, возникает область, к которой ты себя относишь. Если хранить верность собственным правилам и принципам, которые чтит общество – я имею в виду те, что остаются и ценятся веками, непреходящие требования этики, то нет разницы, что за ремесло ты избрал: что угодно можно делать с достоинством. Ссылка на мораль отчего-то вернула Сузаку давно уже было ушедшее раздражение. Как же всё однозначно у вас, сэр Торбек! До чего просто! Почему же тогда так сложна и запутана жизнь – и столь мучительно больно развязывать её узлы, будто свитые не из нити, а из шипастой лозы? - Я, кажется, понял суть. И, не принимайте это свой счёт, раз уж мы говорим о теории, но она меня пока не убедила. Вы говорите – охота. Но в ней есть много чего, помимо состязания силы и воли. Даже в природе. Кошка играет с пойманной мышью не потому, что соревнуется с ней, и не оттого, что, впечатлённая её доблестью, даёт ей ещё один шанс. Чужой страх и ощущение господства. Вот в чём причина. И немало людей находят в этом удовольствие. Даже наш Круг… Я слышал, что прозвище сэра Брэдли, которое он не скрывает и даже им гордится – Вампир. Очевидно, ему нравится быть тем, кто внушает ужас… Седьмой рыцарь рассчитывал и дальше продолжить свою сентенцию с критикой взглядов Торбека, но остановился, увидев, как изменилось лицо собеседника. Оно буквально потемнело от сдерживаемого гнева. Синие глаза сверкали так, что казалось в той точке пространства, где перекрещиваются исходящие от них лучи, должна немедленно вспыхнуть пламенем трава. Большим пальцем правой руки сэр Крейтон с усилием тёр собственную ладонь, будто пытаясь избавиться от какой-то налипшей грязи. Во всей его позе возникло некое напряжение – почти незаметное зрительно, но осязаемое волосками на коже. Так бывает перед прыжком у некоторых хищников, особенно из числа кошачьих. Сузаку на мгновение подумал, что пятый рыцарь прямо сейчас ударит его. Или бросит вызов, потребует сатисфакции. Но внезапно оказалось, что дело отнюдь не в словах, сказанных Сузаку. А вернее – в том, что они просто напомнили Торбеку о том, кто выводит его из себя. - Брэдли! – это имя пятый рыцарь не произнёс и не процедил, а почти буквально с омерзением отхаркнул. Он даже, в самом деле, сразу после этого кашлянул и сплюнул в сторону, - Вы не правы, сэр! Вернее, как раз на счёт этого человека… Он – шакал. И этим всё сказано! …Чёрт, всё же надо опять разъяснить! Брэдли – негодяй. Подлец и мерзавец. - Разве дозволительно для нас так отзываться о своих собратьях? - Он… Я никогда не буду собратом этому человеку! А мнение моё… Сэру Вальдштейну оно хорошо известно. Утаивать что-либо я не пытался прежде – и теперь не стану. Хотите – донесите ему, или самому Брэдли… - А вот теперь бы мой черёд оскорбиться – но я не стану, видя ваше состояние. Только скажите – почему одно имя десятого рыцаря настолько выводит вас из равновесия? - Не оно. Место, которое он занимает. Такие как Брэдли на самом деле довольно многочисленны, хотя этот может выступать в качестве своеобразного эталона данного типажа. Но в избранном Круге их раньше не водилось. Шакал. Падальщик.  Не жертва и не охотник, а существо, которое приспособило себя к тому, чтобы подбирать с чужого стола, доедать не им убитых, жрать гниль – не важно, всё полезно, что в рот полезло: лишь бы полным было брюхо. В природе, наверное, в этом нет ничего мерзкого – тоже ниша, даже полезная, как часть общего круга. Но для людей, рождённых с охотничьей страстью… Шакальство – в подлаживании правил под ситуацию. Добиться цели не преодолев себя, или обстоятельства, а сжульничав. Поставить же её с расчётом на тепло и сытость, на вещественный прибыток, профит. А дальше – всё взвешивается, как в бакалее. Много усилий приходится потратить – больше, чем рассчитываешь съесть, или чем удастся сорвать, если перейти в другое место – и наплевать тогда на прежнюю задачу! - Звучит довольно рационально. Разве практический подход всегда плох? - Не в нём дело, сэр! Вы спорите со мной… не пойму я зачем – ведь чую, что на самом деле тоже… Хорошо. Может я и не прав был на ваш счёт… Вот - наглядный пример. Вопрос. Вообразите, что вы – участник каких-то спортивных соревнований. Чемпионата, лиги – не важно. И вы точно знаете, что можете получить золотую медаль, первый приз, но есть человек, который на самом деле сейчас лучше вас. Быстрее, ловчее. Что это будет жульничество. Согласитесь получить такую награду? Захотите этого? Будете её носить с гордостью? Или предпочтёте пусть не сейчас, пускай даже, возможно, никогда – но честно? - Нет. Если речь идёт о спорте. Но могут быть и другие цели. - …Мне трудно понять то, что вы говорите: у меня никогда не было семьи, человека настолько близкого, ради которого можно и… Непрестанное сафари, большой спорт – а я одно время очень серьёзно занимался стендовой стрельбой, потом армия, рыцарство – и как-то не случилось. Но… Когда на тонком волоске висят благополучие или даже жизнь близких, и от твоих решений, скажем от готовности закрыть на что-то глаза, зависит исход... Не буду лгать – не знаю, как бы сам тогда действовал. Пожалуй, я могу это принять. Вы ведь об этом, не так ли? - Не только. У меня тоже никого нет, сэр Крейтон. И я не считаю, что цель оправдывает любые средства. Но иногда… послабления всё же допустимы. Если судьбы очень многих людей поставлены на карту. Когда нужно спасти, отвратить страшную угрозу. Если есть возможность убить из-за угла террориста-смертника прежде, чем он сможет просочиться в толпу, положить палец на кнопку, то тут – в общем, так тоже будет правильно. Зеро… Если бы у меня только появился шанс уничтожить его прежде, чем случилась Чёрная ночь и произошло непоправимое: как угодно - пулей, холодным оружием, голыми руками, ядом, хитростью, то сейчас я бы это сделал не раздумывая. Хоть в колыбели бы задушил. - Это всё – не совсем то, о чём я говорил. В конечном счете, вы ведете речь о чьём-то спасении. В том числе допуская для этого возможность пожертвовать честью. А я подразумевал выгоду. Нечестным путём приобрести нечто: деньги, власть, престиж. - Знаете, лорд Торбек, бывает ты понимаешь, как надо, что было бы хорошо и правильно, но у тебя не хватает сил, нет возможностей – и остаётся только выбор между плохим и очень плохим. Власть. Я не уверен, можно ли компенсировать благодеяниями, сотворёнными с её помощью, преступления, которые ты совершил на пути к ней. Но скорее склоняюсь к тому, что да. Иначе вся твоя твёрдость оборачивается беспомощностью. И… я надеюсь, что однажды она придёт ко мне в руки! Собственно… Я рассчитывал, что обрету её здесь, в Круге – достаточную, чтобы облегчить судьбу моего народа, повлиять… на что-то. Но пока не вижу ничего! Никаких возможностей! Сузаку стоял, задержав дыхание. Он всё-таки сознался! Произнёс вслух! …Ну и что! Разве здесь есть нечто неверное, постыдное, такое, что нужно бы было прятать за семью печатями!? Естественные порывы, человеческие мысли! Почему нельзя допустить, чтобы Торбек услышал от тебя это? И, может быть, дал совет… - Вот как, сэр? Власть… Влияние… Значит, вот для чего вы здесь. Мне это не близко, но, пожалуй, вам бы стоило поговорить с лордом Янгером. Он – человек своеобразный, однако неплохой. И в подобных материях знает толк. Да, в жизни есть много разных кушей, масса крючков и наживок, на которые можно ловить человека. Вот только шакал с удовольствием закусит ими всеми. А такой, как Брэдли, даже не задумается над тем, что тут что-то неправильно. Обычно они приспосабливают мораль, убеждают себя, что в их случае, конечно же, есть повод сделать исключение. А этот, вы знаете, отрицает её вовсе? По словам Брэдли, мораль – изобретение слабаков, внедрить которую в умы помогли церковники, чтобы властвовать над обманутыми недалёкими людьми. Прибежище и спасение лузеров, заставляющая могучих не действовать в полную силу. Мда… Он считает, что хитрость и подлость – это тоже сила. В природе, мол, звери не наделены разумом, а значит, только физические способности имеют значение. Человек же может и должен использовать все, что ему дано – и если удалось обманом одолеть того, у кого крепче мускулы, то ты совершеннее с точки зрения эволюции, а значит прав. Люди для него – пыль. Честность – миф. Пощада – слабость. Впиться кому-то в глотку во сне – метод. А цель – победа, поскольку она даёт власть, а та – наслаждения и удовольствия. И такой человек… Дальнейшее случилось очень быстро: на ведущей к полигону дороге показался стремительно мчащийся найтмер, который затормозил с лихим разворотом, взметнув целый шлейф пыли, буквально в паре шагов от беседующих. Люк его откинулся и изнутри машины выскочил человек с ярко рыжей шевелюрой, скуластый и с заострёнными чертами лица. Он широко и вроде бы довольно, но всё равно как-то зло улыбался. Пятый рыцарь стоял, точно громом поражённый. - Здравствуйте, господа. Сэр Сузаку! – с этими словами рыжий ему кивнул. Торбека он не стал награждать персональным приветствием, - Вы, вижу, беседовали… Не обо мне ли, случайно шла речь? - С чего вы взяли!? – спросил сэр Крейтон громко. - С того, что у любезного пятого рыцаря есть одна особенность – когда он оживлённо и горячо говорит о чём-то, то это наверняка или Охота, - последнее слово было произнесено как бы с большой буквы и явно не без издёвки, - или некий Лукас Брэдли. И, раз при моём появлении лорд Торбек столь красноречиво замолчал, то вариантов остаётся совсем немного. Ну да что поделать, раз уж он так неравнодушен к моей персоне… Торбек, делая шаг вперёд и выпятив грудь, прошипел: - Ты подслушивал нас, мерзавец! - Вот как? И каким же образом? Не потрудитесь доказать своё обвинение? - Не знаю точно способа – иначе не допустил бы этого, но я совершенно убеждён, что прав! Откровенно сказать Сузаку в этой ситуации был склонен верить скорее сэру Крейтону: для случайного совпадения всё было как-то уж слишком нарочито и даже немного театрально. Торбек подошёл к Брэдли почти вплотную. Он поднял ладонь правой руки, как бы примеряясь, куда нанести удар, и медленно и очень четко проговорил, то глядя в лицо своего противника, то косясь на седьмого рыцаря, как на свидетеля: - Вы бесчестный человек – от такого легко ждать всякого, в том числе и шпионства. - Всё ещё надеетесь на поединок? – поинтересовался Брэдли с лёгким смешком, - Дуэли строго запрещены правилами нашего Ордена. И я о них помню. А также о каре – «вплоть до исторжения из рыцарства». Хотите, чтобы и вам освежили память? Лорд Вальдштейн возможно… Крейтон Торбек был похож на белого медведя в зоопарке, которому мальчишка вот уже двадцать минут к ряду показывает нос и улюлюкает из-за массивных прутьев клетки. Даже его волосы будто взъерошились, как пушится хвост у разозлённого кота. С лёгким присвистом, заставляя себя выдохнуть, пятый рыцарь произнёс:   - Если бы я позволил себе опуститься до ваших стандартов, то вы давно бы уже были мертвы – и никто бы даже не узнал, что и как с вами сталось. - Но вы никогда не осмелитесь. Ведь ради этого надо будет отказаться от иллюзии о своём нравственном превосходстве, закопать в землю лелеемое чувство исключительности. Ступай своей дорогой, черная пантера, для тебя тут нет добычи. Ха-ха-ха! - Сэр Сузаку. Я не желаю… не могу позволить себе оставаться в обществе этого человека ещё хотя бы одну минуту, так что… - Какое чудесное лицемерие! Просто прелесть что такое! Выходит, при лорде Куруруги вы не готовы меня выносить, а вот при первом рыцаре, на конклавах можно и потерпеть? - Не юродствуйте, Брэдли! Это совершенно другое! - Разве? Это ведь вы, а не я, настаиваете на том, что мораль всегда должна быть единообразна и однозначна, а тех, кто проявляет гибкость именуете… дайте-ка вспомнить… шакалами, кажется? - Я отправляюсь на учебный прокат. Если там, на трассе, твой найтмер случайно окажется на линии огня моей машины, то пеняй на себя! - О нет, я пока потолкую с лордом Куруруги – уверен, у нас найдётся много интересных тем для разговора. Вы же не против? – естественно, Брэдли и не думал дожидаться ответа. Торбек что-то растёр каблуком, посмотрел на Сузаку с трогательной и даже несколько забавной надеждой: - Упаси вас бог хоть в чём-то довериться этому человеку! Всего вам наилучшего, сэр! – с этими словами он ушёл, и уже спустя минуту-другую над полигоном разнеслись звуки скрипа колёс и пулемётный лай… - Наконец-то этот старый олух нашёл себе другое занятие… Знаете, а ведь я почти дословно могу рассказать, о чём он вам сейчас вещал. Лорд Лукас Брэдли – человек и крокодил! Хм… Послушайте, Куруруги, от дружбы с таким как он вы не получите ничего, кроме очередной порции поучений и назидательной чепухи. Это потребность такого типа людей. А Фостер? Ему просто необходим кто-то, чтобы не так одиноко было переживать фрустрацию и встречать старость, надвигающуюся на него, как айсберг по курсу корабля! Неужели вы хотите в эту трясину? Каждый, кто здесь оказался, во всяком случае, из молодых - человек с дерзанием. И это сила. Глупость, ошибочное мнение, будто две могущественные личности, стоящие на позициях разумного эгоизма, обязательно станут соперничать друг с другом. Вовсе нет. Сотрудничество намного продуктивнее. Поле отнюдь ещё не поделено до конца. Зачем биться до крови и смертельного риска с равным, когда вокруг полно тех, кого прижать вовсе не составит труда? Ресурсов для возвышения достаточно. - Почему вы думаете, что мне это интересно? И вообще я не последую совету Торбека? - Потому, что человек, который поймал и убил Зеро, должен быть неглупым. А тот, кто в этот же день добился персональной аудиенции у императора и купил себе за счёт сделанного место в дюжине – ещё и амбициозным. Видите, я неплохо осведомлен. А ещё – искренне интересуюсь вашей персоной. В своих видах, разумеется, но всё же. Уверяю, тому же Торбеку нет до вас, как самостоятельной личности, никакого дела. Чёрт, до чего я ненавижу этого ублюдка! - Тогда почему… - Не соглашаюсь на поединок? Он мастеровитее меня в найтмере… пока что. И очень меткий стрелок. Но время работает против него. Через год я так поставлю себя, чтобы Вальдштейн не был помехой. Через два – приму вызов и прикончу его, потому что к тому моменту он обязательно сдаст. Простой расчёт и гарантированный результат – надо только немного набраться терпения. Но как же оно уже надоело! Да, это ведь вы недавно посещали Испанию? - совершенно неожиданно переменил тему Брэдли, - Там много любопытного случилось. Такого, о чём стоило бы знать больше подробностей. О вашем спутнике загадочном, например. Поделитесь? Я в свою очередь тоже не премину скормить вам что-то ценное из того, что известно мне. - Зачем вам это нужно? Седьмого рыцаря сильно напрягла информированность сэра Лукаса. Всё что касалось лорда Кингсли, явно было не той темой для беседы, которая вызвала бы у Сузаку положительные эмоции. И дело не только в пережитом, но и в том, что ему очень сложно составить внятную версию того, кем являлся таинственный человек с повязкой на глазу, а главное – куда он теперь исчез. - Вы ведь совсем не это хотите узнать! Зачем мне? Тут может быть тысяча причин. Самая простая: любые сведения о том, что происходит в таких сферах, и о подоплёке чего знают немногие, имеют цену. В некоторых обстоятельствах - очень большую. Нет. Вы спрашиваете, зачем это нужно вам, для чего со мною делиться? Хотя и тут всё понятно. Просто вы мне не доверяете. Что ж, это уже превращается в общее место: другие рыцари излагают вам свою социально-философскую концепцию и систему взглядов на мир – не буду и я исключением. Вам нарисовали картину человека, с которым нельзя иметь дело. Тот же Торбек, патетический болван, уходя, даже фактически вслух это крикнул. Между тем, как партнёр я выгоднее любого из дюжины – поскольку очень хорошо сознаю, что за услуги надо платить услугами. Где другие будут требовать от вас нечто во имя долга, чести, совести эт сетера, я рассчитаюсь. Точно и аккуратно, потому что от этого зависит моя репутация и перспективы дальнейшего совместного ведения дел. - Стоит ли верить посулам человека, которого считают бесчестным? Это же прямо подписываться на то, чтобы оказаться обманутым. - Ха! Не думал, что вы настолько не доверяете собственному разуму. Вас так легко обвести вокруг пальца? Пока я считаю, что вы – обладатель живого и деятельного рассудка, в чём мне смысл рисковать? Вы, кажется, в плену одной химеры, от которой даже сильным людям бывает трудно отказаться: будто в этом мире на что-то и кого-то ещё можно по-настоящему рассчитывать, кроме как на себя. Но гарантий нет! Не спасают родственные узы. Не выручают обеты и клятвы. Не защищает государство и закон. Кто силён и ловок, тот легко его нарушает без особенных последствий. А на самом деле настоящий закон вообще существует на свете только один. Его открыл старина Дарвин в прошлом веке. Естественный отбор. Выживает сильнейший. А ещё точнее – самый приспособленный. Так живёт природа. И это работает всегда и везде. Мы строим города и прокапываем каналы между океанами, но до тех пор, пока в нас есть биология, пока мы живые – нам тоже существовать в этой системе. Всякий преследует свои эгоистические интересы – и при том вид выживает и торжествует, а каждое следующее поколение оказывается совершеннее предыдущего. Сила даёт право. Я, конечно, говорю не только о вульгарных возможностях начистить кому-то физиономию, сохранив свою в целости. Могущество вашего ума, сила накопленных вами материальных ресурсов, собранной информации. Правил нет – их устанавливают победители предыдущего раунда. Но именно поэтому все равны – любой способ хорош. Не дошёл до него, не смог воплотить в жизнь – значит проиграл. И тот, кто оказался лучше тебя, имеет теперь все возможности повелевать, перекраивать твои планы и судьбу в целом по своему вкусу. Лузер должен винить только самого себя – все рождаются двуногим куском мяса, способным только сосать грудь и пачкать пеленки. Мир сильных – правильный мир. Тот, кто больше не может двигать его вперёд, отходит в сторону, если мудр, или падает с вершины, если утратил навык точного расчёта. Воля, упорство, смекалка, инициатива – и никаких выдуманных сдержек. Так Британия покорила большую часть мира – и правит им, подняв на знамя идею неравенства. Мы притягательны – и вы сами тому пример. Нумерованный, ставший рыцарем Круга. Быть британцем значит быть сильным. Повелевать кем-то, стоять выше. И всякому – желтокожему, чернокожему, рыжему, хе-хе, хочется именно этого, не важно, какой раньше была история вхождения их народов в империю. - А как же цивилизаторская миссия и бремя белого человека? - Боже, зачем вы вспоминаете про эту чушь? Пропаганда – только и всего. Или вы искренне полагаете, что, скажем, ваша, японская культура в чём-то принципиально ущербна по сравнению с английской? В этом есть своя польза, но я бы предпочёл, чтобы мы всё же были тут чуть откровеннее. Да, верите или нет, но страшный и лукавый Лукас Брэдли тоже иногда предпочитает честность. В человеческом стаде разные масти, но одни принципы. Пока нумерованные считают, что между ними и британцами действительно лежит непреодолимая пропасть – расовая, национальная, или ещё какая-то, они всегда будут ориентированы на восстание. Никому не хочется навечно быть вторым сортом. Тогда в узде их сможет удерживать только страх. Тоже метод со своими тонкостями, он работает. Но всё уж слишком сильно зависит от исполнителя. Он должен быть… таким, как я: не колеблющимся, творческим и, пожалуй, находящим в этом известное удовольствие. Если станет заметно, что вас пугают через силу, переступая какие-то внутренние преграды, то разве будете вы бояться по-настоящему? Гораздо лучше, когда все будут ясно понимать: всё что есть – это просто иерархия, лестница, по которой можно подниматься, кем бы ты ни был. Тогда систему не нужно будет подпирать извне – у неё появятся внутренние ребра жесткости. Размоет нацию в её нынешнем виде? И чёрт с ней! Когда-то для добропорядочного англичанина поставить на одну доску с собой шотландца, или, тем более, ирландца было немыслимо. Теперь редко кто обратит внимание на подобные нюансы происхождения. Так же со временем будет и с новыми этносами. Всё пойдёт в общий плавильный котёл. Сильный негр, индус, или японец превзойдёт слабого, неготового и не умеющего приспосабливаться белого британца, хотя бы он мог проследить свою родословную от эпохи Вильгельма Завоевателя. Исторически это неизбежно. - Официальная позиция правительства Империи, как я понимаю, существенно отличается от ваших взглядов. - Тем хуже для них, потому что я прав. Если же вы намекаете на то, что мне лучше держать свой язык за зубами, то здесь, в Круге, ситуация иная. Тут имеет значение мнение только одного человека – Его Величества Чарльза Британского. А оно куда ближе к моей точке зрения, чем к той напыщенной болтовне, которую можно услышать в исполнении какого-нибудь очередного пуриста во время трансляции парламентских дебатов. По-настоящему большое могущество даёт тебе возможность говорить то, что думаешь – одна из причин, по которой я хочу его однажды достигнуть. Не знаю, слышали ли вы речь императора во время государственной церемонии похорон принца Кловиса – она была весьма красноречива. Да и сам состав Круга тоже говорит о многом. Женщины… они служат в вооруженных силах – но чтобы почти половина состава? Это явно выходит за рамки традиции. Причём одна из них полька, другая имеет норвежские корни, да к тому же и возраст у неё таков, что даже в прежние века её взяли бы разве только на детский крестовый поход. Желтокожий азиат – прошу, не обижайтесь, я только обозначаю место, которое вы занимаете под солнцем. И во главе всего – этнический немец, представитель нации – нашего главного конкурента в борьбе за глобальное господство. Его Величество интересует эффективность, а не сантименты. Поэтому и я здесь, а Торбек может хоть плащ свой сожрать со злости. - Значит, вы считаете, что все люди равны? - Что!? Ни в коем случае! Я просто хорошо понимаю, что основная разница между ними определяется отнюдь не цветом, толщиной губ или разрезом глаз. Общество - всегда пирамида. В стае есть вожак и зашуганная омега. Иногда она может не выдержать, наброситься на лидера с воем – и за счёт внезапности, или численного превосходства, если таких много, даже повалить его. Все эти утопические идеи, революции, «свобода, равенство и братство» – всё потом неизбежно возвращается на круги своя. Удел одних – брать от жизни то, что пожелают. Других – остатки. Любые искусственные конструкции, которые пытаются что-то иное положить в свою основу, непременно рухнут, немногим раньше или немногим позже. - Мировые религии существуют уже который век – и, думаю, это не случайно. - Вера! – Брэдли фыркнул, - Кто-то, не могу сейчас вспомнить, сказал о ней очень точно: это вздох угнетённой твари, дурман слабых, позволяющий им забыть о собственном ничтожестве, заслониться от него мечтой о том, что там, на другой стороне, всё будет иначе и «последние станут первыми». Нет. Не станут. И придумали это всё тоже сильные – как инструмент, облегчающий их господство, позволяющий фанатизмом перебарывать даже инстинкты и посылать на гибельный бой или на выжимающий все соки труд людей, которые сами будут рады собственной смерти. Но слишком многие не бездарные, со способностями и потенциалом люди в итоге купились на сказку. Испугались неизвестности, неопределённости. Вдруг и правда есть Бог? И ад, где, если не соблюдать правила, не сдерживать себя ими, вас ждут тысячелетия медленной проварки в котле с размахивающими большой поварёшкой чертями в роли кулинаров. Ха! - А может дело не в страхе, а в надежде? - Да какая разница!? Это всё вымысел от начала и до конца – и в нашем столетии только необразованный дурак станет это отрицать. Или тот, кто не может найти в себе сил, зависящий от этого, как от опиума или гашиша. - Значит, по-вашему, не существует ни души, ни посмертия? - Не существует антропоморфного Создателя, который оценивает нас, как школьный учитель. Мы – продукт длительного и довольно хаотичного в частностях процесса – не образ и подобие божие. Сейчас это, право даже, смешно. Давно уже раскопаны неандертальцы с их массивными носами, челюстями и надбровными дугами, всякие полуобезьяны, что были до них. Так каков же наш господь бог? Почему не переделаны ещё статуи и витражи на шерстатый и клыкастый манер? Или то были пробные Адамы с Евами, неудачные образцы – но ведь всемогущий бог не мог ошибиться даже единожды! Играл? Забавлялся? Но он всеблаг и не балуется с человеческими судьбами. Или нет? Хм… Будь на свете на самом деле сущность с возможностями, властью, которую мы бы могли назвать божественной, ей бы было не больше дела до людей, чем нам до муравьёв. Посмертное воздаяние, божий суд… Быть в состоянии повелевать траекториями движения планет – и тратить при этом время на детальный разбор биографии каждого скучнейшего «Джона Смита»? Помилуйте! На третьей дюжине в ад захочется послать их всех – и отправиться куда-нибудь, зажигать звёзды!    Мы привыкли считать: фундаментально то, что неизменно. Эволюция действует миллионы лет. А наши представления о боге множество раз трансформировались за пару-тройку тысячелетий. Так что обладает объективной реальностью, а что вымышлено людьми? Все эти заветы, заповеди, грехи… Уже сейчас это всё вызывает массу вопросов. Почему среди семи смертных грехов есть вполне безобидное обжорство, которым ты причиняешь вред только себе, собственному здоровью, но нет, скажем, предательства – преступления Иуды? Уныние в этом списке всё чаще заменяют на лень – иначе такой императивный оптимизм тоже смотрится более чем странно. - Наши интерпретации могут быть изменчивыми. - Конечно. Ведь само явление изменчиво. И всегда уступает вечному природному правилу. Победила церковь хоть один названный ею порок? Нет – и никогда этого не добьется! Мораль всегда уступает силе. Победителей не судят. Если ты слаб, то твои пристрастия должны сопрягаться с общественными вкусами. Если велик, то любые твои девиации не только оправдают, но и начнут копировать. Догматы непреложны только в головах. Ни одного епископа, распутничающего с юными послушниками, отчего-то не поразила небесная молния, а римскими папами были Борджиа с их инцестом и отравители Медичи. Имеют значение только ваши желания, Куруруги. Добьётесь успеха – найдётся кому написать вам биографию, красивую хоть до святости. Убирать морщины и фурункулы с посмертной маски – тоже ремесло, хотя я бы за такое платить не стал. Так чего вы хотите, сэр? Ха-ха! Чего изволит ваше сердце? Чувствую себя джинном из сказки. Нет, конечно, добиваться своих целей вам придётся самому. Но умные люди всегда найдут то, чем смогут обменяться к взаимной выгоде. Так живёт и цветёт торговля. Ну, по рукам? – и десятый рыцарь с подчёркнутой порывистостью и улыбкой до ушей протянул Сузаку ладонь. - Предпочитаю никогда не подписываться на сделки, сути которых не понимаю до конца. - Всё же боитесь обмана. Хм! Боитесь… меня, - глаза Брэдли сверкнули, - Осторожность имеет свойство становиться робостью, а она – путь к поражению. Кто не рискует… Хотя в чём-то я вас понимаю. Хорошо, давайте в открытую. Все мы стремимся к чему-то и избрали Круг в качестве средства достижения цели. Он при этом не монолитен. Номера условны. Всё решается только одним – благоволением императора и умением исполнять его поручения так, чтобы он был доволен вами. А в идеале – одновременно разочарован в ваших соперниках. В этой игре для поднятия своего реноме и дискредитации противника любые средства хороши. И всякий стремятся держать при себе всё, что ему удалось узнать. Каждый – одиночка. Ну, или вообще не участвует в борьбе, как Аня, или Фостер. Если я буду в курсе того, что оказалось известно вам, а вы будете знать то, что удалось выведать мне, то мы оба в плюсе. - Я – новичок, бывший всего на одном задании. Есть гораздо более сведущие люди. А вы ищите дружбы со мной. Это странно. Неубедительно. - Всё просто. Другие не хотят вступать со мной в альянс – или просят взамен слишком много. Вам нет нужды сомневаться в моих намерениях – потому что я их не скрываю. Вы ничего не теряете. И вот ещё: чтобы показать, что сотрудничество со мной действительно приносит пользу, сделаю небольшой дружеский жест. Мне он ничего не стоит, а вот вы, уверен, оцените. Я слышал, что между вами и покойной принцессой Юфемией были более близкие отношения, чем просто между рыцарем и его патроном. Не нужно, не отвечайте. Я просто делюсь информацией, а как ею пользоваться – решайте сами. В Пендрагоне для членов Круга практически нет закрытых дверей. В том числе можно свободно посетить фотоархив императорской фамилии. И запросить любые хранящиеся там материалы. На ваш предмет страсти там тоже имеется хорошее досье. Так… кажется Торбек, наконец, закончил – пора и мне поразмяться. Обдумайте мои слова, лорд Куруруги. Если не так страшен чёрт, как его вам малюют, то отчего бы не ответить положительно на предложение о приятельстве? А если Лукас Брэдли и впрямь столь ужасен, то уверены ли вы, что хотите иметь такого врага? До встречи, сэр. Не буду форсировать события, но хорошо бы она оказалась скорой.