Седьмой рыцарь

В ночь, последовавшую за этим разговором, седьмой рыцарь так и не смог заснуть. Примерно около часа он сидел, пробуя сжиться с новой информацией, переварить её, придумать что-то. Потом решил: нет, сейчас не выйдет, весь результат бесплодных усилий – нарастающая тяжесть в голове. Сузаку пытался заснуть – и не смог, только непрестанно переворачивался с боку на бок. Он включал и гасил свет. Пробовал читать – однако смысл абзацев и фраз расплывался, потом – считать число букв на странице, чтобы монотонная работа всё же усыпила его, но то и дело сбивался, значки разбегались мелкой мошкарой, и вместо покоя росла подспудная злоба. И без того чувствуешь себя дураком, так теперь вдвойне с этим бессмысленным занятием дегенерата! Наконец, Сузаку вскочил, сделал, всё убыстряясь, несколько кругов по комнате, точно тигр по тесной клетке. А после шумно, почти с криком, выдохнул, наскоро оделся и вышел бродить в ночь. Время было очень позднее, но всё равно лорд Куруруги намеренно избегал основных дорог, где существовал шанс хоть с кем-то встретиться. Нет, он сворачивал на тропы, в закоулки, куда не доходил даже слабый отблеск от фонарей. В тени, где то и дело спотыкался на ровном месте, но отчего-то оставался к этому абсолютно равнодушен. Темнота… Пускай - здесь некого бояться. Всё огорожено, предусмотрено. Нет и не будет в этих рощах ни волка, ни медведя. Сузаку думал. Напряжённо, но результатом раз за разом был круг, возвращение к тому же месту. Разговор с Янгером вроде бы не привнёс в положение лорда Куруруги ничего нового, да, наверное, на самом деле и не мог этого сделать. Но он добил мечту. Поломал последние перья, которые ещё позволяли ей худо-бедно, ковыляя, но держаться на крыле. Сузаку не желал актёрствовать, он не чувствовал в себе ни навыка, ни таланта к этому ремеслу. Однако самым важным было иное. Механику всякого процесса можно освоить, себя – принудить, приучить постепенно. Вот только для чего? В той системе, которую описал Янгер, можно было добиться собственного возвышения, «утопить» кого-то, имеющего не слишком значительный статус. Пожалуй, у седьмого рыцаря при желании получилось бы облагодетельствовать каких-то избранных, приглянувшихся чем-то лично ему людей. Но не многомиллионный народ! Не страну! Интриганство и политика иногда кажутся вещами близкими, но всё же между ними пролегает пропасть. Да, существуют мосты, связывающие два берега, однако Орден рыцарей Круглого стола к ним не относится.  Ловкачество, как это назвал Янгер, искусство «иллюзиониста» позволяет, пуская пыль в глаза, срывать разовые куши, хотя бы даже и крупные, выигрывать – но не переписывать правила. Не воплощать последовательно в жизнь свои замыслы. Обхитрить известное число конкретных людей – реально. Систему в целом – нет. По воззрениям Янгера тебе никогда нельзя открывать карты, а попытка решить те задачи, которые единственно и являются важными для Сузаку, неизбежно приведет к этому. Нет истинной власти у рыцаря Круга! Она есть только у императора, но… Теперь седьмой рыцарь понимал, на какой тонкой ниточке всё это время висели его надежды и расчеты. Он исходил из того, что между рыцарем и сюзереном обязательно должны существовать особые связи. Не такие, как в чиновной среде или вооруженных силах. Не формальные. И тут он оказался совершенно прав! Возрождённая традиция создала такой единственный в своём роде заповедник общественных отношений, которые были актуальны и в ходу века назад. Но только особые совершенно не обязательно близкие. Ты всерьёз рассчитывал стать… кем? Другом императора Чарльза, ради которого он готов будет сделать любое одолжение? «Вы хорошо послужили мне, лорд Куруруги. И должны быть вознаграждены. Я вам за это власть над Японией подарю. Как? Хотите Японию?» – чушь, чепуха! Как ты мог вообще верить в это так долго, годами!? А как на такие «подарочки» отреагирует правительство? Или парламент страны, в которой Великую хартию вольностей написали ещё в XIII веке? Нет, император способен провести того, кого считает нужным, своего человека, на пост генерал-губернатора колонии, но не первого попавшегося приятеля-фаворита. Долгим, окольным путём – ещё может быть. Но, что всего важнее, Дюжина – не клуб друзей Его Величества. В реальности император создал для себя удобный инструмент, свою исключительную зону, собственный Круг, в который никому со стороны вмешиваться не позволено. И он пользуется им так, как монарх делал бы это и в эпоху Средневековья, своим единоличным произволом - в том, что касается внутренней механики. Однако, всё становится совершенно иначе, когда дело касается взаимодействия с внешним миром. Там ты - или проводник его воли, или актёр в спектакле на историческую тему. И только! Ты всё перепутал, Сузаку Куруруги! Понадеялся на награду, но сам по себе белый мундир - это она и есть. Бенефиция, возможности, которые предоставляются тебе, покуда ты служишь, а дальше сам пользуйся ими, как знаешь. Кто желает и умеет – тот обретает нечто за счёт статуса рыцаря Круглого стола. Кто не хочет, или не способен – не имеет никакой власти. Ведь можно прямо по именам посмотреть. Фостера держат здесь найтмеры и ностальгия. Торбек нуждается в лицензии на убийство, но только чтобы ему её дала не Сикрет Сервис, которая может потребовать вести нечистую игру, нарушающую его принципы Охотника. Янгер наслаждается своим непрерывным спектаклем, где он из ничего одним своим лицедейством вызывает в людях разные образы и эмоции – и играет ими, как карточной колодой, решая всё новые задачи. Брэдли обрёл себе индульгенцию, прикрытие разом перед законом и общепринятыми этическими нормами, а также возможность за казенный счёт тешить своё эго и удовлетворять извращённые страсти. Параллельно он, прагматично, не рассчитывая на императорское благорасположение и вообще на случай, подслушивает, выпытывает, выменивает и копит информацию (а возможно и торгует ею), чтобы однажды из фигуры превратиться в игрока. Любые сведения, когда ты так близко от трона, могут оказаться ценными, а некоторые – бесценными. В самом деле, если бы сэр Лукас узнал всё то, что известно Сузаку – о Зеро и его личности, о гиассе, то обрёл бы просто громадное могущество. А что ты сам? Почему ты не можешь воспользоваться… Но как? Шантажировать? Кого? Чем? Императора? Сколько проживёшь тогда? Продать – возможно, но к цели тебя это не приблизит ни на йоту. Громадный риск свернуть себе шею. Если информация о гиассе разойдётся… Причём ты не знаешь сам, как это работает, не понимаешь, скольких новых Зеро можешь породить, даже не подозревая об этом? И как много подлости людской потенциально всколыхнёшь, вытащишь на свет… Занятно, что именно тем, кого ты больше уважаешь, кто тебе ближе, по сравнению с другими, белый мундир ничего не дал в смысле влияния и веса. Что вообще он делает? Вырывает тебя из прежнего твоего мира, зачёркивает старый статус. Майор. Капитан. Или вообще штатская девчонка, которой так-то полагалось бы быть простой школьницей. Всё это растворяется, исчезает, закрывается. Ты воспаряешь, но высота, на которую тебе удалось подняться, отныне неизменна. Любое отклонение ведёт только вниз. Рыцарь круга не может стать кем-то ещё – это нарушит самую суть его отношений с императором, личной верности и зависимости, создаст конфликт интересов. Если же снять мундир, то всё вернутся на круги своя, карета обернётся тыквой. Даже хуже – потому что будет клеймо разжалованного, лишившегося милости. Кто будет продвигать такого? Всё, лорд Куруруги. Путешествие окончено, ты пришёл, достиг цели. Седьмой рыцарь. Номера условны. Ну… можно стать однажды Первым, взвалив дополнительный груз обязанностей на спину. Император. Если он готов нечто тебе доверить и поручить, то ты на коне. Но, в сущности, ведь это возможно и без клятв и Круга. Если нет, то ничего нельзя с этим поделать. Жди верным псом, пока на тебя обратят внимание. Служи. Ты сам попросил его, самостоятельно сделал выбор. Если майор Куруруги в один день непременно стал бы подполковником, то седьмой рыцарь может ожидать милости до седых волос – и так и не получить её. И не узнать, чем прогневал, отчего пришёлся не ко двору? Тебе никто и ничего не обязан объяснять. Ты дал клятву. Взял слово. Теперь держи – или уходи. Это было глупо, даже безумно, но в этот момент Сузаку действительно горячо захотелось уйти – в самом прямом смысле: найти выход – и прочь из Пендрагона. Куда? Отыскать Ллойд-Асплунда, напроситься к нему в качестве пилота-испытателя, ведь он явно не остановится на Ланселоте. Назад в Новый Токио: где-то там подвизаться по военной линии, доучиться – ведь должны же когда-нибудь восстановить Академию Эшфорд… наверное. Нелепые планы, картинки-открытки без жизни, но седьмому рыцарю было сейчас важно не столько куда, сколько откуда. Да даже не так. Всё отдать за час полной и истинной свободы! Сбросить все обязательства, как змея старую кожу. Идти по дороге через ночную свежесть пешком до ближайшей железнодорожной станции – и только ты решаешь, что будешь делать. Ничьей воли нет над тобой, ничто не довлеет над сердцем и разумом – и в том числе свои же прежние неудачи, всё ложное и неправильное. Но Сузаку Куруруги не знал, где выход. Он вообще, можно сказать, заблудился, затерялся на неосвященных тропках среди массивных стволов. Хм. Символично. А ещё больше то, что ему всё равно. Значит, будет ходить, пока не рассветёт, и солнечные лучи вновь вернут ему способность ориентироваться. Вообще же… Можно ли говорить, что заблудился, если не было цели и маршрута, когда не знал изначально, куда идти? Сузаку сел на ближайшее поваленное дерево.  Холодно – и изо рта при дыхании идёт пар. На ум пришла старая солдатская песня – японская, не британская: Марш сквозь снег. Тихо, глядя сквозь кроны деревьев на единственную видимую отсюда звезду, он пропел последний куплет: Отказавшись от своей жизни, Я бросаюсь в атаку, готовый к смерти, А если воинская удача мне изменит, и я не погибну, То долг, как шёлковый шарф, из тех, что посылают на фронт, Медленно-медленно начнёт затягиваться у меня на шее. А вообще нам не дадут вернуться живыми. Потом встал, обхватил руками голову, резко отпустил. Ну что, куда пойдёшь? Вперёд… Через день он немного успокоился, хотя до конца меланхолия и не ушла. Через два - даже подумал: может быть, он ещё может… что-то. Нет ничего глупее, и позорнее, чем сдаться, особенно самому себе! Пойти к императору! Предложить себя! Убедить! …И что ты докажешь ему? Потом он всё хотел написать письмо школьным товарищам, решил, что правильнее будет на имя Миллисенты Эшфорд – она всё про всех знает как президент Академии. А вот ему неизвестно даже, все ли они живы. Пять раз подступался, выжимал из себя два-три новых предложения: вдвое меньше, чем предполагал, вдесятеро – чем хотел бы сказать, в сто раз – чем думал. Перечитывал. Сумбур. Нет главной мысли, стержня, на который крепится остальное. А на третий день он вдруг решился, оставил всё, не поехал на полигон – и отправился в архив. Впрочем, внезапно – не значит случайно. Седьмой рыцарь чувствовал, что главная проблема – не вокруг, а внутри. Он утратил направление. А без этого – всё суета, круговерть, докука. Он искал в себе утёс, неизменное, несомненное. Точку опоры. И не находил ничего, в чём был бы уверен до конца. Прежние поступки и мотивации перекатывались цветными стёклышками в калейдоскопе, надежда, связывавшая их воедино, пропала. Если не ступени, ведущие к цели, то тогда – бессвязная, почти смешная мешанина. Сохранялись нравственные установки, стремление не запятнать честь, общие представления о том, что хорошо, а что  дурно и достойно порицания, но как-то разрозненно, расчленено. Можно ли вообще увязать всё это между собой в реальной жизни? И была Юфи. Вот тут Сузаку ещё знал, чувствовал и видел главное – для него, для неё. То, по сравнению с чем прочее не существенно. Аксиому. Он пошёл в архив потому, что рядом с памятью о ней его сердце не смело малодушничать. Чтобы печаль упорядочила, сковала ледком и позволила вымести изнутри весь мусор. А радость придала немного надежды на то, что хвост нити отыщется. Юфемия… Какая она была оптимистка! Всегда светлая. Ему и теперь делается теплее… Фотоархив оказался похож на маленькую библиотеку: тишина, стеллажи и сурового вида немолодая дама, надзирающая за всем этим сквозь толстые стёкла очков. Впрочем, были и существенные различия: как таковой отсутствовал читальный зал, или некое его подобие, не имелось и стойки. Кроме того, даже это небольшое и по существу техническое помещение, которое едва ли часто посещалось не то что членами правящего дома, но и вообще кем-либо, архитекторы дворцового комплекса постарались сделать уникальным и выразительным. Понимая, что вычурные украшения смотрелись бы тут нелепо, и, вероятно, стремясь уменьшить количество света, который мог бы негативно сказаться на сохранности фотографий, они придали хранилищу вид эдакого скриптория средневекового монастыря. Многочисленные колонны, вокруг которых и группировались шкафы, сводчатый потолок, строгий серо-бежевый цвет массивных блоков (Сузаку так и не смог уяснить себе наверняка, подлинных или декоративных). Окон имелось три - узких, точно бойницы. В целом там, где не было включено искусственное освещение, царил полумрак. Столиков же с лампами (какой-то дополнительный источник освещения, вероятно, существовал, но сейчас не работал) стояла всего-навсего пара, один из которых и занимала смотрительница. Седьмой рыцарь решил сразу же перейти к сути. Вроде бы, чтобы его требование звучало более веско, как у человека, который точно знает, что он в своём праве, но на деле скорее от нетерпения, нарастающего в нём всё сильнее: - Добрый день. Как один из рыцарей Его Величества я хотел бы получить доступ к некоторым хранящимся у вас фотоматериалам. Сузаку отчего-то ожидал неудовольствия и споров со стороны архивной матроны, думал, что ему придётся требовать и доказывать своё право, но вместо этого последовал лишь краткий ответ «Что именно вас интересует, милорд?», причём сказанный вполне дружелюбным тоном. - Мне нужно ознакомиться с… Тут он запнулся. Лучшим вариантом для него было бы, если б его просто оставили один на один со стеллажом Юфемии. Он явился по глубоко личному делу и меньше всего хотел выдать это постороннему. В сущности, придумать какую-нибудь правдоподобную легенду не так трудно, но тогда ему вручат ровно то, что лорд Куруруги попросит, а всё прочее останется недоступным. Новая просьба же вполне может навести на известные подозрения. В итоге Сузаку решил, что самым лучшим будет нагнать таинственности, а выразиться предельно обще. - …С фондом Её Высочества Юфемии Британской. Приватно. Произнося последнюю часть фразы, он вновь было подспудно изготовился к выяснению отношений, но опять ошибся. Напротив, смотрительница ему улыбнулась. Видимо, сидя здесь в одиночестве, она уже окончательно издыхала от скуки. Ещё бы! Если библиотекари могут хотя бы читать собственные книги, то чем заниматься тут?  В любом случае вместо ворчания женщина, имени которой Сузаку так и не удосужился узнать, пустилась в разъяснения основ собственной работы и организации хранения: - Как вам будет угодно, милорд. Только должна сразу предупредить – у нас тут нет ничего, что имело бы ценность как источник некой секретной информации. Все фотографии проходят проверку сотрудниками Секретной службы и, если, допустим, император был запечатлён в ходе посещения штаба ВВС, или военного завода, то подобные вещи переходят на хранение к ним. Мы – это скорее разросшийся до неприличия семейный альбом, нежели нечто иное. Такой большой, что требуется отдельный штат людей для его систематизации и обеспечения сохранности. Самым старым нашим материалам уже свыше столетия, хотя кое-что мы в итоге и передали с позволения Фамилии в ряд музеев. Скажем, сын Её Величества королевы Виктории – император… - Всё это очень занимательно, спасибо, но нельзя ли вернуться к моему запросу? - Ах, да, разумеется! Принцесса Юфемия… Приватно вы говорите? Что ж, тогда это третья колонна справа, шкаф 17. Но я должна дать вам ещё некоторые пояснения относительно нашего устройства. На первом уровне группировка идёт по персоналиям в алфавитном порядке. Но далее имеются различия. Для правящих монархов, их супругов, а также отдельных представителей Фамилии, занимавших крупные государственные посты, существует тематическая группировка. Скажем, Коронация, Свадьба, или Юбилей – во время празднования 50-летия Его Величества было сделано очень много фотографий. В остальных случаях материалы объединяются по годам. Если бы вы сообщили, что именно ищете, хотя бы в общих чертах, я могла бы дать совет, который сэкономит вам много времени. Альбомы за год  обычно весьма объёмны… - Благодарю за пояснения, но я справлюсь сам. С этими словами Сузаку, заметивший огонёк любопытства и нетерпения в глазах смотрительницы, поспешил завершить разговор и решительно прошёл мимо. Вот он, нужный стеллаж. На его счастье – с тыльной стороны колонны, так что седьмой рыцарь по большей части оказался скрыт ею от глаз куратора фотоархива. Было бы смешно просить её отвернуться – и невыносимо ловить на своём плече подсматривающий взгляд. Это… невероятное, странное и пленительное свидание – вот для чего он явился сюда. Буквально увидеть ещё раз свою любимую. И пускай никого… Никто… Слегка вытянув руки – и заметив, что они у него ощутимо подрагивают, Сузаку кончиками пальцев ощупывал изящно оформленные корешки. Что взять? С чего начать? Конечно, ему больше всего мечталось взглянуть на такую Юфи, какую знал он сам, но… это казалось неправильным, преждевременным. Как сразу подглядеть в книге финал повествования. После этого можно и даже нужно будет немедленно уйти. Он не сможет возвратиться к веселой и беззаботной маленькой девочке после юной девушки, прекрасной возлюбленной, что так недавно жила – и погибла.  Откровенно же говоря, Сузаку просто боялся сразу принять на себя удар этих неизвестных ему ещё, но уже заранее мучительно дорогих кадров, разом сладкого и горького непредвиденного подарка судьбы. Подумав, седьмой рыцарь решил всё же пропустить самые первые годы жизни, взяв тот альбом, в котором Юфи должно уже было исполниться шесть. Куруруги держал фолиант бережно, хотя он вовсе не был ветхим, а, положив на стол, не сразу решился открыть. Сузаку нависал над ним с робостью ребёнка, получившего от родителей подарок, о котором и просить их не смел. Даже больше того! Точно над ждущими поцелуя устами, к которым хочешь, но именно потому и не смеешь прикоснуться. Положив правую ладонь на обложку, словно при присяге, седьмой рыцарь очень тихо, одними губами, чтобы не слышала хранительница - хотя нет, пожалуй, по совсем другой причине – произнёс «Здравствуй, Юфи». И раскрыл альбом на первой попавшейся странице. В отличие от обыкновенных семейных фотохроник у архива императорской фамилии Британии была одна характерная особенность, о которой куратор сообщить Сузаку не успела, но она сама скоро бросилась ему в глаза. На каждой странице имелся ровно единственный снимок, занимавший её, однако, целиком. За исключением только наиболее старых фотографий, где возможности техники не позволяли добиться чего-то подобного, все относительно свежие кадры целенаправленно готовились к помещению сюда, в хранилище, в самом наилучшем качестве. В целом же, в противовес мельтешению разноразмерных изображений, столь типичному для большинства фотоальбомов, здесь всё было похоже, скорее, на сборник небольших живописных полотен и воспринималось куда более полно. Сузаку увидел лес. Могучие кроны деревьев-гигантов смыкались в лабиринт, переплетение ветвей. Мощные стволы с толстой в прожилках и мхе корой смотрелись колоннами в зале, достойном короля великанов. Таких дубрав и рощ, кажется, в современном мире уже быть не должно – это достояние того овеянного туманом мифов прошлого человечества, когда в морях водились кракены, а в горных пещерах обитали драконы. И всё же на снимке он был – отчётливый и резкий, словно бы лучи света красной строкой специально подчёркивали все сучки и дупла, а в целом, что такое по-прежнему существует, и бывают в действительности пейзажи, будто взятые из древнего сказания. Уже после Сузаку с удивлением прочитает подпись и поймёт: перед ним Пендрагон. За время собственного пребывания в резиденции британской монархии седьмой рыцарь успел скорее разочароваться в ней и пришёл к выводу, что большинство рассказов, которые о нём ходят, бессовестно преувеличивают его достоинства – случайно, или из намеренной верноподданической парадной ретуши.  Он сам ходил по дорогам и тропкам и не увидел ничего… такого. Но ведь снимок не способен лгать. Объяснениями могли быть время года, искусство фотографа или нечто ещё. Однако, наверное, самое важное – это настроение человеческое, которое буквально пропитывало кадр. Меж дубов-колдунов была девочка. Она, вероятно, выпрыгнула в небольшое световое оконце, получившееся на земле там, где солнечные лучи всё же пронзили густую листву. В платьице – желтом, но не цыплячьего цвета, а скорее напоминавшем оттенком цветочную пыльцу, или некоторые сорта мёда, с каким-то возгласом на устах, который уже невозможно было прочесть – и с ясно видимым, сияющим в глазах счастьем. Причём казалось, что оно именно того сорта, которого хватит на всех, и что делиться им будут не раздумывая. Глядя на эту совсем ещё малышку, Сузаку  подмечал в ней черты той, кем она сделается в будущем. Во внешности: стройности, резвости – без особенной грации, но живой настолько, насколько это только возможно. А в первую очередь – в характере. Казалось бы, какой он может быть у неподвижного и немого изображения, как о нём судить? Но седьмой рыцарь смотрел и видел. Эту открытую миру любознательность в черточках нежного девичьего лица. Щедрость на добро, с которой Юфемия, его Юфи пойдёт потом по жизни. Сузаку понял, что любит её и ребёнком. И задумался было вдруг о невероятном, невозможном – а как выглядели бы… их дети? Но сердце застучало так, что  он оборвал собственную мысль… Были новые страницы, тома – и нарастающая лихорадка предвкушения, которую мог ослабить и почти излечить только тот покой, что даровали новые фотографии, живущий в них. Юфемия была собой – и в шесть, и в восемь, и в двенадцать лет. Она нравилась ему везде. Сузаку даже ощущал нечто почти отеческое, наблюдая, как растёт и меняется его принцесса, сохраняя при этом в себе самое главное. Вот общая фотография членов императорского семейства на фоне громадного портрета Чарльза Британского – наверное, он по высоте не уступит двух, а то и трёхэтажному дому. Все отпрыски императора ведут себя очень по-разному. Кто-то принимает вид сдержанно-гордый (это принц Шнайзель), кто-то замер вполоборота, будто черпая вдохновение из величественного образа, но при этом скашивает глаз на камеру (это наследный принц Одиссей Британский), кто-то стоит, задумавшись, отвлечённо и безразлично (это Кловис и Гвиневра). Внезапным бичом - мысль о Лелуше, но его и Наннали нет, фото сделано, когда Юфемии десять, так что они давно уже в Японии. Корнелия стоит прямо, правая рука осторожно касается плеча младшей сестры. А она – улыбается. И не холодно-официальным оскалом, а с искренней гордостью, как бы говоря всем своим видом «Вот, взгляните какой у меня папа!». Сузаку подумал, что не очень хорошо знает о том, какие отношения были между императором-отцом и его дочерью – Юфи никогда не распространялась на эту тему. Седьмой рыцарь хорошо знал: правящий монарх Британской империи может быть суров до жестокости, но это отнюдь не означает, что так же оно было и в случае с Юфемией. Её любви по силам смягчать даже очень твёрдые сердца. Как раз к этой мысли выпал новый кадр: Юфи встречала возвратившуюся откуда-то Корнелию, выходящую из вагона поезда. До этого было несколько снимков, где последняя, уже в алом мундире старшего офицера, оказывалась запечатлена с сестрой, но всякий раз это было некое официальное мероприятие: какой-то военный смотр, торжественный банкет – кажется по случаю получения некой награды. Во всех этих случаях Юфемия, подросшая достаточно, чтобы досконально знать и соблюдать необходимый этикет, была сдержанна в проявлении эмоций. Но здесь, после долгой разлуки, а может и каких-то опасностей, через которые пришлось пройти Британской Львице, о чём Юфи знала (подпись к фото была очень лаконична и гласила «Прибытие Её Высочества Корнелии Британской на вокзал Кинг Генри»), юная принцесса не смогла ничего с собой поделать. На снимке она буквально висела на шее у сестры, крепко её обнимая. С учётом того, что Корнелия была не одна, но в сопровождении ещё нескольких офицеров и своего рыцаря сэра Гилфорда, это смотрелось как явный моветон. Но на лице грозной второй принцессы империи, что блестяще удалось уловить снимавшему, из-под строгости и недовольства мощно пробивалась радость. И покой, который ничто не может дать лучше, чем тепло рук тех, кто нам особенно дорог. Сузаку понял вдруг, что каждый снимок, который он рассматривает, для него – точно чуть заметное Её прикосновение. Она умела нести свет – чистый, ясный, но мягкий, согревающий. Не требующий взамен ничего, даже праведности. Она сочувствовала всему живому. Даже… Этому Человеку. Но не стоит, не теперь о нём! Доброта… Её и звери ощущали. Сузаку хорошо помнил того проклятущего котяру, который кусал его всякий раз, когда только улучал такой шанс. С другими, кажется, черная бестия тоже не была особенно ласковой. У Юфи кот мурлыкал на руках, блаженно закатив глаза… А вот здесь на снимке она кормит маленького кенгурёнка, видимо только недавно покинувшего окончательно сумку. Тот доверчиво тянет лапки даже не к бутылке с соской, а к ней, к левой, свободной её руке. Закатное солнце освещает фигуры – позади Юфемии ещё примерно полтора десятка детей с веселыми и довольными лицами. Подпись под снимком гласит: «Её Высочество принцесса Юфемия Британская вместе с группой сирот во время посещения зоологического сада Аделаиды». Больше всего на этой фотографии внимание Сузаку к себе приковало то, что сама Юфи не была весела. Напротив, в ней читалась печаль – большая, серьёзная, но умытая росой надежды. Скорбь за всех несчастных этой громадной Земли. Взор обращён куда-то вперёд – и отблески заходящего светила населяют глаза Юфемии алыми искорками. Но не такими, как у Того, другого, в момент, когда он выпускает на волю свою демоническую силу, а будто крохотная капелька янтаря. Драгоценноокая моя принцесса… Юфи на новых кадрах была уже почти такой, какую он знал сам. Сузаку был рад, что начал раньше, проследил зримо её жизнь – становление, обретение себя. Но вот и последний том. Седьмой рыцарь порхал по фотографиям, стремительно перелистывая страницы – не мог выбрать, потому что за каждым изображением стояли, выстроившись, воспоминания, готовые ринуться в атаку на его иссохшуюся душу. Но вдруг нечто дивное объяло его, пленило, заставило отвести с осторожностью и каким-то смирением руки. Бело-розовый цветок. Платье, в котором она была в последний, роковой день. Видимо кадр сделали в те минуты, когда принцесса только-только примерила его. Радостная и оживленная, Юфи, наверное, совершила что-то вроде танцевального па, отведя чуть назад и вверх правую руку. Но ракурс был таков и так поймано мгновение, что с точки зрения наблюдателя всё выглядело, как если бы она оглядывалась на кого-то, кто стоит за ней, и призывно протягивала ладонь, маня за собой.  У седьмого рыцаря перехватило дыхание и защемило в груди. Ему чудилось, будто стена, отделяющая мир живых от обители ушедших, вдруг истончилась здесь до толщины тюлевой занавески. Взмахни, отодвинь пальцами, и коснись! Рука Сузаку медленно подошла к самой заветной точке, но между ней и страницей ещё оставалось несколько сантиметров. Он не хотел разрушать иллюзию, хотя она и была наполовину пыткой. Без секунды колебаний сын императора Гэмбу согласился бы на сотню лет в преисподней, где его будут карать без пощады за все прегрешения, включая отцеубийство, если бы только реальной была эта возможность дотронуться, докричаться – и услышать ответ. Любой. На тыльную сторону ладони вдруг что-то капнуло. Не сразу седьмой рыцарь понял, что это – его собственная слеза. Он отдёрнул руку. Изображение стало слегка размываться. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, не сознавая - достаточно лишь утереть глаза, испуганный тем, что опять, вновь теряет... Сузаку Куругури вскрикнул тихим, чуть слышным голосом: - Юфи, не покидай! Из глаз закапало чаще. Перешагнув через перевал собственных чувств, Сузаку рассудил рационально, что к чему, и усталым жестом левой ладони промокнул лицо, ведя к носу. В процессе он прикрыл веки, угол зрения его чуть сместился, и первым, что он разглядел, вновь обретя способность видеть, оказалась подпись, выполненная, как и везде в альбоме, витиеватыми, позолоченными, но читаемыми вполне отчётливо буквами. Она гласила «Её Высочество Юфемия Британская в подвенечном платье». Первый шок был так велик, что не оставил места сомнениям. Говорят, от изумления ахают, вздрагивают, но седьмой рыцарь просто смотрел всё более расширяющимися глазами на короткую строчку. По коже его от по-прежнему самых близких к фотографии ладоней и через всё тело пробежало какое-то покалывание. Не разум, но само сердце напрямую недоумённо взирало сейчас на лист, не смея биться. Мозг силился нагнать чувства. Мятущийся дух его был словно не успевший на поезд пассажир, который бежит за вагоном, крича, хотя и понимает, что состав уже никто не станет останавливать, а опоздание фатально, неизбежно. И всё же сознание стало один за другим подсовывать Сузаку идеи-костыли, чтобы он не рухнул совсем под ударом этой новости навзничь. Подвенечное платье. О нём можно говорить только в одном случае - когда назначена свадьба, или хотя бы помолвка. Юфемия должна была выйти замуж - и он, Сузаку, не знал об этом! Невозможно! Не! Может! Этого! Быть! Чистый, незамутнённый ужас человека, который был уверен в чём-то, как в том, что два плюс два равняется четырём, а теперь видит в ответе пять, овладела седьмым рыцарем. Ошибка! Неточность! Но с чего бы составителю так ошибиться? Такое нельзя просто выдумать, взять из головы! Помарка? Описка!? Нет... Возможно, сбой в работе какой-то автоматики? Едва ли - подобная тиснёная надпись - явно дело рук человека. Кого!? Кто подписывал фотоснимки в альбоме!!? Узнать!!! Выяснить, и... Да, ты сделаешь это. Отыщешь, но прямо сейчас необходимо постичь логику, понять... Иначе ты даже со стула встать не сумеешь - ноги не удержат. Если не технический брак, то... Что!? Слухи? Сплетни? Домыслы? Странно. Ненормально. Никто не станет, исполняя работу для императорского дома, оперировать слухами. Намеренная подтасовка!? Зачем!? Для чего!!? Кого можно обмануть, ложно подписав единственный кадр в запрятанном в недрах архива альбоме? Что-то связанное с Её гибелью? Расследование... Нет! Всё чушь! Чепуха! И... правда? Будто испещрённый острыми шипами червь пробрался к Сузаку Куруруги внутрь черепа, принялся ползать там. Каждая следующая идея, рождавшаяся в нём, вызывала лишь больше смешанной с недоумением, а потому особенно острой боли, а не думать он не мог. Все чувства - взаимные, драгоценные, чистые, как алмазы. А за ними – «подвенечное платье». Свадьба... с другим? Сузаку не фигурально, а буквально обмирал, сознавал и отмечал это, причём удивительно хладнокровно на фоне главной своей бушующей страсти: вот, теперь он не ощущает, не может нащупать внутренне собственную левую руку. Теперь - правую. Нет! Да нет же! ...Небо, помоги мне! Логика! Вернуться к ней! Рассуждай! Ты не знал. Тебя могли держать в неведении, обманывать. Но не всех же! Никто и нигде не объявлял о свадьбе принцессы - а ведь о такой новости должны бы были говорить. Тайна? Юфи никогда... Кто-то другой - против её воли? Судьба монарших фамилий - браки по расчёту. Но кто!? А главное - она не согласилась бы. Позвала бы Его, своего рыцаря, на помощь! Сбежала - она это проделывала и из-за несравненно меньшего. Корнелия! Британская львица тоже не допустила бы насилия над сестрой. Нет... Но что тогда? Никаких следов, признаков! Что тогда делала Юфи? Она пыталась создать Особую административную зону в Новом Токио, была увлечена и воодушевлена этим  - так, что буквально сияла в самые последние дни. Или причина на самом деле была иная? Но кто!? Если есть принцесса, то нужен принц – Британский императорский дом точно не согласился бы на меньшее. Только его не было. Никто не приезжал, не знакомился с Юфемией, не… Возможно ли, что в нашем столетии, а не в средневековье, всё решили и согласовали вообще без участия самих новобрачных? Нет. Такая свадьба – чистая политика, а значит, тут мог, должен был вмешаться ещё и парламент. Правительство. Принц Шнайзель точно обязан был быть в курсе. Да! Вспомни: Ллойд-Асплунд как раз когда шла организация будущего торжественного провозглашения автономии на стадионе Нового Токио, в ответ на твоё беспокойство сказал, что у Белого принца большие планы на бывшую Японию, и ключевая роль в них – у Юфи. А ещё, что, если бы премьер-министр предполагал возможность сколь-либо серьёзного риска, то не позволил бы проводить церемонию. Чтобы и Шнайзель был не в курсе? Фантастика! Но даже не это было главным для седьмого рыцаря. Кроме доводов рассудка существовала ещё и другая сторона. Всё, что Сузаку знал, что он испытал вместе с Юфемией… Если от первого мгновения оно не было целиком ложным – а это немыслимо, между ними существовало то… что нельзя подделать, всё говорило ему: Юфи пошла бы на что угодно, отказалась от титула, порвала со всем, что имела как принцесса, если бы ценой был брак с посторонним незнакомцем. Впрочем, возможно, Он не был для неё неизвестным? Раньше, прежде, чем они встретились в Одиннадцатой зоне… Нет! Во всех альбомах - никаких следов! Ни одной обмолвки! Его нет – этого загадочного другого. Он не существует! Его нет! И тут в вихре, круговерти мыслей и эмоций, бушевавших ураганом у седьмого рыцаря внутри, появилось окно. Глаз бури. Идея. Откровение, не доказанное ничем – и в то же время Сузаку сразу понял, что это – правда, всё так и есть. И рядом с этой открывшейся истиной прочее мгновенно сделалось несущественным до полной ничтожности. Всё замерло – снаружи и внутри. Мир остановился. Сущее стало для Сузаку тишиной, в которой таится основание для крика, что повергнет в прах горы. Мгновением, которое тянется так, что ты успеваешь устать от самого себя, как глубокий-глубокий старец. Да. Он прав. Всё верно. Интуиция, совокупность фактов и обстоятельств… Действительно, никакого неведомого принца нет. Есть лишь он. Сам Сузаку Куруруги – сын Гэмбу и наследник престола Японской империи. Всё сошлось воедино. Паззл, хотя и не полный, соединился, образовывая общую раму картины. Седьмой рыцарь догадался обо всём. О причинах, по которым такой счастливой и беззаботной, несмотря на явную опасность, была вплоть до последнего часа Юфи. О том, почему генерал-губернатор Корнелия, Британская Львица, яростно – и небезуспешно силой давившая неповиновение, вдруг согласилась со внезапно высказанным сестрой предложением об Особой административной зоне в столице колонии. О сущности плана Шнайзеля. Это должно было произойти в тот самый день! Юфи… Сузаку ведь даже казалось тогда, что она всё хочет что-то ему сказать, но сдерживает себя. Там! На той самой трибуне! Она раскрыла бы перед всей многотысячной толпой собравшихся его инкогнито – и сделала ему предложение. Расчёт Белого принца был точен: после подобного последние сомнения у и без того с симпатией относившихся к принцессе токийцев пропали бы. В кратчайшие сроки из автономии родилось бы нечто большее. Государство. Вассальное? Союзное? Несомненно, дружественное по отношению к Британии. Почти наверняка – во многом зависимое от неё. Но отдельное. Со своими императором и императрицей во главе. За всё то же безумное, тяжелое, как скала, мгновение, за долю секунды кристальной ясности, когда он мог смотреть на себя и мир будто со стороны, глазами почти всеведущими, седьмой рыцарь понял: в тот день за какой то час – да что там, за несколько минут, могло наиболее полно воплотиться в реальность его счастье. Все мечты, сокровенные желания, всё то, к чему рвалась душа, чего он стремился достигнуть, прикладывая все свои силы, проливая кровь и пот, веря и сомневаясь. Оно сбылось бы. Получилось, исполнилось – и лучше, чем даже он сам мог бы только себе вообразить. Эта сцена, когда Юфи задала бы самый главный вопрос… Сузаку буквально видел её прямо сейчас – и жуткая досада разливалась в нём из-за того, что не вполне отчётливыми были некоторые детали и подробности. Он запомнил бы каждый штрих. Пронёс бы её в сердце до могилы, рассказал о ней сыновьям, внукам. Момент, после которого можно бы было с уверенность сказать: всё на свете не напрасно, не зря – и в том числе он сам. Жизнь не кончена, лучшее ещё впереди, однако главное – обретено, ключевое – свершилось. А вместо этого… На прозрачную ясность, на его затяжной прыжок во времени с задержкой дыхания, разом и со всех сторон стало давить, сжимать – чтобы потом, но уже иным, все распрямилось, разлетелось обратно. Бомба… ненависти! Теснее, теснее, теснее в груди. Всё! Кончилось! Седьмой рыцарь Его Величества Чарльза Британского лорд Сузаку Куруруги взвыл. Истошно. Уже зная – не будет легче. Без жалости, без нотки скулежа. От огромной, неизъяснимой, не помещающейся в одном единственном живом существе ненависти к мирозданию! Он не знал кто, что, когда и где. Его личность растворилась, пропала, была подхвачена и размыта в этом девятом вале. Он убьёт Зеро! Убьёт Шнайзеля, который знал! Убьёт Корнелию! Убьёт себя! Убьёт! Убьёт!!! Если бы кто-то – кто угодно, вошёл бы теперь в помещение, показался Сузаку на глаза, то он тут же кинулся бы на него, вцепился – и выжал весь дух голыми руками. Абсолютная, катастрофическая несправедливость жизни, осознанная им только что, взывала к одному – уничтожь, прекрати, разрушь её! Ведь всё равно нет воздаяния, сути, смысла. Лицемерная игра, что только унижает тех, кто в ней участвует. Унижает! Унижает!!! От появления из утробы матери и до гроба! Добро!? Зло!? Бессмыслица и абсурд правят бал! А вернее – никто, даже не они, а полный хаос. Мир есть бред. Жестокая усмешка безумца, который там, где должно было быть благое и прекрасное, ставит кровавую кляксу – и размазывает, растирает. Как сейчас сам Сузаку тёр руками своё лицо, не прекращая при этом кричать – и пальцы случайно залезали в разинутый рот, искажая монотонность звука. Воздух вышел из него. Едва ли не весь. Настолько, что он словно бы уменьшился в размерах и потерял упругость, как резиновый пупс. Голова бессильно упала на подбородок – и глаза упёрлись опять в изображение Юфемии, в снимок, запечатлевший принцессу в подвенечном платье. Сузаку не мог больше видеть его. Сердце седьмого рыцаря прыгало так, что он весь превратился в прерывистую кардиограмму. Бережно и с большим усилием закрыв альбом, он тут же поднялся и побежал, походя перевернув при этом столик. Седьмой рыцарь натолкнулся на хранительницу уже выходя из комнаты – медведь шатун в человеческом обличии. Она закричала – и, вероятно, спасла себе этим жизнь. Желание убивать в Сузаку не смогли бы заглушить ни мольбы, ни доводы разума, но только удар изумления слегка оглушил тёмную ненавидящую волю. Неужели он так страшен? Несмотря на свой довольно высокий рост, куратор фотоархива смотрела на седьмого рыцаря снизу вверх, как кролик на удава. Она явно хотела спросить его, в чём дело, возможно даже отчитать за совершенно неподобающее поведение – и боялась настолько, что произносила слова без звука, не выпуская его из своего горла. Но и не двигалась с места, не бежала, загораживая тем самым Сузаку дорогу – и заставляя задуматься, куда же тот всё-таки идёт? Он обратился к имени Юфемии как к подсказке – и не обратил внимания на то, что, глядя поверх лица, однако всё же в сторону перепуганной женщины, говорит вслух. - Юфи… Где…? Куда мне…? - Она в склепе. - Что!? – седьмой рыцарь, не ждавший ответа, прерванный в диалоге с дорогим сердцу образом, вскричал, подавшись вперёд. - Ой! В императорской усыпальнице. Её похоронили там, и… Дальше он уже ничего не слышал и не дал собеседнице продолжить, просто сдвинув её рукой. Он шёл, тычась в стены, оступаясь на ровном месте, будто внезапно ослепший. Но не в зрении было дело, а в отрешенности от мира. Всё вокруг будто бы разом стало не касающимся Сузаку Куруруги, неспособным затронуть его. На взрыв бомбы, извержение вулкана он отреагировал бы теперь лишь вялым поворотом головы. Тем не менее, ноги и подсознание как-то сумели донести его до цели. Седьмой рыцарь ни у кого не спрашивал дороги, не было во дворце и ориентиров, которые могли бы указать направление к склепу. И всё же он вошёл туда. Сузаку ожидал, что его объемлет прохладный сумрак, будто бы в природном гроте, но усыпальница оказалась ярко освещённым помещением с обилием вычурных украшений, статуями и фресками, где перекликались библейские и античные сюжеты. Он представлял себе Её образ в камне, но оказалось, что лишь правившие монархи и их супруги удостоены посмертного запечатления в скульптуре. Последней из их числа была Марианна Британская, исполненная с большим мастерством, однако Сузаку едва задержал на ней взгляд. У принцев и принцесс же оказались на удивление простые монолитные плиты тёмного гранита с выточенным на них массивным крестом и краткой подписью. Могил было до странности много – хотя седьмой рыцарь и знал, что высочайший род довольно многочислен, всё равно он даже немного растерялся, выискивая взглядом тот единственный камень, который был ему нужен. Ужасное волнение вдруг охватило Сузаку. Где Она? Где!? Вдруг не здесь!? Неужели её специально не стали… сочли недостойной, порочащей… Кровавая принцесса – ведь так, говорят, именуют… Негодование и страх, а главное – только что пережитое высочайшее нервное напряжение довели седьмого рыцаря до странной истерики: он заметался, забегал, нарушая громким стуком каблуков долгие годы поддерживаемую тишину. Сузаку вытягивал шею, резко останавливался, словно натыкаясь на незримую преграду – так, что едва удерживался на ногах. Ему казалось, он обязан немедленно сделать что-то. Наверное, из-за своей во всех смыслах слова безумной суеты он так и просмотрел бы искомое, ушёл, решив, что Юфемию действительно отделили в посмертии от её семьи. Но один из разворотов оказался всё же слишком неосторожным. Ноги Сузаку заскользили на мраморном полу, он стал заваливаться на спину - затылком о край императорской гробницы - и, чтобы компенсировать это движение, его тело машинально совершило рывок вперёд и вбок. Он ударился локтями довольно сильно, до кровавых ссадин, какой-то каменный угол вдавливался ему в живот, но голова осталась целой – и даже чуть посвежела от встряски. Седьмой рыцарь попытался было встать, а для этого вновь подался вперёд – и тут увидел. Она была прямо перед ним. Совсем чуть-чуть левее. Скромная и лаконичная плита с надписью «Юфемия Британская», годами жизни и одинаковым для всех «Покойся с миром». Так и не поднявшись с пола, Сузаку протянул руку, ощупал ладонью камень: слегка шершавый, холодный, немой. Она там. Метра полтора вниз, едва ли больше – это ведь не обычный погост, где слой земли сверху должен быть достаточным, чтобы её точно не размыло  дождями. Там… Он пришёл, отыскал – и сам теперь не понимал зачем. Рука вздрагивала в ожидании, но не было ничего, никакого отклика, тока, знака. Да и откуда ему быть!? Романтический полудурок! Тебе ли, столько трупов повидавшему на своём веку, ждать… надеяться? Там сейчас только разложение, тлен! …Здесь, наверное, нет червей, возможно останки спасутся и от гнили – тогда постепенно тело высохнет до состояния мумии, обтянутого пергаментной кожей скелета. Седьмому рыцарю не хотелось этого представлять, он дрожал и чуть мотал головой, но оставался на прежнем месте, в той же позе – и всё думал, думал. Упражнение самураев, требующее воображать умирающим и мёртвым самого себя, оказалось сущим пустяком по сравнению с этим медленно искажающимся в уме лицом любимой, сжимающимися в беловато-бурого червяка, обнажая зубы, губами, западающими и окончательно проваливающимися глазами. Сузаку сжигал последние остатки воли на то, чтобы ухватиться за что-то другое. Хотя бы… За платье! Вспомнить поточнее, каким оно было. …В нём её похоронили? Окровавленном и пробитом? Или заменили? Как вообще всё прошло? Кто присутствовал? Открытым или закрытым был гроб? Не знаешь!? Ты всё, всё пропустил!!! В последний раз седьмой рыцарь брал свою принцессу за руку, чувствуя её угасающий пульс, ещё на Аваллоне. А после – бросил. Чтобы… Когда всё было? В какой день и час!? Очень возможно, что в ту минуту, когда Юфемия была предана земле, Сузаку в очередной раз подавал стакан воды её убийце! Ненавижу! Ненавижу!!! Новая оглушающая волна закрутила его – буквально: он откатился и отдёрнул руку. Сломать, уничтожить это всё! Ему так хочется… Внезапно седьмой рыцарь понял, на кого он сейчас похож, осознал всю свою близость с Зеро, его эмоциями, мыслями, постепенно превратившимися в план: перекроить, ни с кем, кроме своего чувства, не считаясь, весь мир. Не во имя чего-то, но из глубоко личной обиды. Такой, которая ставит вопрос «Или – или?», ты, либо сущее, какое оно сейчас есть? И Сузаку никогда не пойдёт по той же дороге, которую избрал Этот Человек! Нет! Ни за что!!! Если он двинулся туда, то у Сузаку Куруруги обязательно должно быть иное, обратное решение. И оно нашлось… Чувство, не потеряв силы, сменило вектор. Теперь седьмой рыцарь испепеляюще ненавидел себя. И радовался этому. Так благороднее, правильнее. Дело не в фатальной неправильности вселенной, не во врождённом её пороке. Это ты – тот, кто портит, кто не заслуживает счастья, кто мучается потому, что сам себя терзает, подставляет и подводит! Отцеубийца. Ты всегда был неправ. Проклят за своё чудовищное преступление. Лишенный семьи, друзей – и единственный товарищ оказался тем, кто больше, чем просто враг, противоположностью во всём, антонимом, таким, что трудно подобрать этому имя. Зачем ты не отступился от Неё, если любил!? Ну!? Зачем!!? Твоя вина! Ты… Столько раз можно было уничтожить Зеро! Её радость, эмоции… ты был обязан оставаться настороже, не отпускать Юфи с Этим Человеком одну. Правила… Ерунда! Презреть любые правила, если ты, в самом деле, любил! …Почему? Отчего ты, никчёмный сам для себя, дорвавшийся до своей цели – только чтобы обнаружить, что это – пустышка, живёшь, существуешь, а Она – пропала, навеки сокрытая под камнем в затхлости и темноте? Сузаку бредил. Ему виделась принцесса, заточённая в склепе, поражённая проклятием. Но он – не прекрасный принц. Ты зарезал это будущее, эту свою жизнь собственными руками. Не сработает пробуждающий поцелуй… Пускай жертва! Один за одного, равноценный обмен! Почему такого не может быть? Где тот демон, что предложит заключить и скрепить кровью договор, когда он так нужен!? Сузаку молил. Ждал. Не появилось никого. Ничего не случилось. Тогда он лёг, раскинув руки и ноги крестом, на мраморные плиты. Великие любовь и ненависть переплетались в нём, перетекали от кончиков фаланг правых пальцев к левым. Седьмой рыцарь хотел раствориться, диссоциироваться. Белый мундир, белый и гладкий камень. Мир, возьми меня во имя любви! Мир, уничтожь и отторгни меня из-за чудовищной моей ненависти! Но пусть несправедливость, неправильность, окончатся вместе со мной! Прошу! Пусть… На него будто давили многие тонны незримого веса – грехи, страдания, ошибки. Чересчур для человека. Так тяжело. Не нужно мыслей. Не надо чувств. Пускай ноги, живот, грудь обретут ту же гладкость, прочность и холод, как мрамор, на котором они покоятся. Но снимите груз – или пусть он уже, наконец, раздавит, размажет, как муравья. Жертва… А потом Сузаку Куруруги умер. Потому, что выжил. Что всё осталось на кругах своя. Что так же темнела надпись «Покойся с миром» и крест. Надежда и боль, ярость и нежность, всё то, что составляет квинтэссенцию человеческого, угасло у него внутри. Вселенная проигнорировала его. Бог и дьявол остались равнодушны к нему. Нет жертвы – нечего дать. Он – ничто, тень от тени. Призрак. Седьмой рыцарь мог теперь провести точнейшую линию и выразить все нюансы и градации разницы между покоем и равнодушием. Первый оставался его последним желанием. Второе было сутью. Он пошёл к себе – дух, не готовый ещё присоединиться к перешедшим через великую грань на ту сторону, и не желающий беспокоить живущих – и суетиться из-за них сам. Сузаку подумал о разных способах суицида. Застрелиться… Врезаться во что-нибудь в Ланселоте на полном разгоне… Нет. Слишком много шума. Лишнего смысла, который могут тут усмотреть. Он ничего не желает манифестировать. Нужен не восклицательный знак – простая точка. Если бы было снотворное – это подошло бы. Прийти. Принять. Лечь. Уснуть. Да, хорошо. Но его нет. Впрочем, может быть, получится и так? Организм не встанет, не очнётся, если у него нет для этого ни единого повода. Сузаку словно бы позабыл в тот момент о гиассе Зеро, требующем от него оставаться в живых не смотря ни на что… Седьмой рыцарь сделал всё то, что задумал. Добрался, опустился на постель, закрыл глаза. Но отрешённость оказалась внезапно нарушена. Выяснилось, что у него ещё остался вопрос. Странно. Даже смешно бы было, но юмор – удел живых. Любопытство? Нет. Просто… нить, которую нужно обрезать, чтобы последняя связка, шнурок, соединяющий его дух с миром, ушёл в прошлое. Сузаку поднял трубку и набрал номер, сбоку от которого в телефонной книге значилось «ЕИВ канцелярия». Когда-то в иное время он удивился бы собственному спокойствию, тому разом размеренному, холодному и грозному, как темная океанская глубина, голосу, с которым лорд Куруруги заявил, что располагает важной информацией, владеет тайной, о которой может говорить лишь с императором лично - и настаивает на встрече. Но не теперь. Душа Сузаку умерла. Окоченелая и  исковерканная, осталась лежать на беспощадном мраморе императорской усыпальницы, где седьмой рыцарь получил окончательный ответ, вердикт, после которого принял собственное исчезновение и гибель, как высшее милосердие. Даже справедливость. Ныне звучал голос мертвеца, которого подняло из гроба лишь стремление полностью рассчитаться с делами земными, дабы исчезли последние остатки страстей, не желающих упокоиться вместе со всеми прочими. Никакого волнения. Шинигами эхом повторяет всё в его голове, делая пометы в тетрадь. С таким не спорят. На том конце провода возмущённый поначалу собеседник смиряется с неизбежностью. Обеспокоенный, он просит лорда-рыцаря подождать немного, буквально несколько минут. Он доложит - и сразу же перезвонит с ответом. - Да, хорошо. Больше Сузаку не сказал ничего. Через восемь минут и сорок три секунды (седьмой рыцарь не беспокоился - просто мозг не хотел и не был способен заниматься чем-то другим – так почему бы не следить за прыжками стрелок на циферблате?) раздался характерный звон. Сузаку снял трубку, будто уже зная заранее ответ. - Его Величество примет вас. Зелёный зал. Полночь. Шесть часов, немало. Но видно время властно только над живыми. Он же словно бы нащупал незримые для всех остальных песочные часы, надавил, зажал рукой. Стекло хрустнуло и вместо того, чтобы песчинка за песчинкой пересыпалась из верхней чаши в нижнюю, песок устремился разом весь: меж пальцев и по ветру, в никуда. Темнота окутала Пендрагон. Ночь наступила, как если бы некий Великий Фокусник набросил ее на мир, словно покрывало на попугая. Он не делал ничего в эти шесть часов. Их будто не было для него - а может это и в самом деле так? Он встал с места, когда часы показывали23:25. И за десять минут до полуночи приближался через колоннаду к Зелёному залу. Он не стремился к пунктуальности, но в итоге все сошлось с точностью просто поразительной. Двери распахнулись практически под бой часов. Император ждал его. То же место. Сознательно? Да, пожалуй. У него были и право, и возможность избрать любое помещение во дворце и во всем Пендрагоне. И мизансцена почти та же. Чарльз на троне - величественный и гордый, как сама власть. Вершитель судеб. И его рыцарь у подножия, преклонивший колено. Но на сей раз один. Без добычи, без пленника. Этого Человека нет. И в то же время тень его словно бы присутствует, неосязаемо прячется в наиболее тёмных углах. Император начал громким и полным мощи голосом, которым можно бы было чеканить по металлу: - Встань, седьмой рыцарь. Мне сообщили, что ты хотел говорить со мной. Лично и немедленно. Что у тебя есть тайна, которую только мне ты можешь открыть. Я слушаю… - Боюсь, Ваше Величество ввели в заблуждение. У меня нет тайны. - Ты обманул своего императора!?  Чарльз поднялся с места, как бы негодуя, но что-то подсказывало Сузаку, что это лишь видимость. В любом случае он ничего уже не страшился. - Нет. Она есть у вас. Я же пришёл с вопросом. - У меня? Вот как? - Да. Гиасс. Потрясающая сила. Вы не просто знаете о нём, но сами обладаете им. И продемонстрировали это мне. Тогда, в день, когда я привёл… Зеро. В тот момент, когда звуки этого имени сорвались у него с губ, по лицу Сузаку прошла дрожь. - Ничто не мешало вам подождать, повременить до моего ухода. Он был уже нейтрализован, не опасен… Но вы показали мне то, о чём иначе я бы никогда не заподозрил. Прежде – ВВ. Из всех он явился именно ко мне. Уверен теперь – с вашего ведома. Почему? - Я думал, что ты спросишь, отчего я согласился сделать тебя своим рыцарем? Сузаку почувствовал: Чарльз уходит от темы. Седьмой рыцарь, если б ещё был жив, пожалуй, улыбнулся бы в этот момент. В нём поселилась и свила гнездо особого рода безжалостность, что бывает только у тех, кто, не утратив ясности ума, махнул на себя и на целый мир рукой. Сузаку решил показать императору - многое поменялось с их прежней встречи. Теперь он явился сюда совершенно другим. - Нет. Это не важно. Хотя я и заметил тот факт, что совершенно не нужен вам в Круге. Моё первое поручение… Вы послали меня в Испанию не потому, что я стал рыцарем, а как человека, знающего, чем на самом деле является Юлиус Кингсли. И это было до того важно, что все формальности были выброшены в сторону. Когда же я вновь очутился в Пендрагоне, для меня не нашлось работы и задач. Есть плащ, или его нет – вторично. Оказалось, что я не подхожу под формат игры. - Ты сам попросил – и получил искомое. - Верно. И суть здесь в том, что я вам нужен для чего-то. Настолько, что Ваше Величество пожертвовало одной из вакансий в свой избранной дюжине, чтобы держать меня поблизости и не иметь между мной и собой никакого передаточного звена из числа непосвящённых. Я – инструмент. Это понятно. Но для какой работы? Молотку или мастерку ни к чему знать, для какого дела его предуготовил хозяин. Ведь так, Ваше Величество? Но я – не мастерок. Император не спеша спустился с тронного возвышения, приблизился к Сузаку вплотную. Лицо его было непроницаемо. Рост и пропорции таковы, что он нависал над седьмым рыцарем, как каменный утёс. Чарльз Британский смерил Сузаку взглядом и… внезапно гораздо более мягким, чем обычно, одобрительным голосом произнёс: - А ты молодец, лорд Куруруги. Ты нашёл ядро. Сам разгрызть, пожалуй, ты его не сумеешь. Но за способность дойти до него я окажу тебе помощь. Ты прав, мне безынтересно твоё пребывание в Круге само по себе. Рыцари… Избранная дюжина… Они все считают себя такими важными – и близкими ко мне, - Чарльз улыбнулся, - Меж тем все они – инструменты на свой лад и под свой особый материал. Лишь только двое до недавнего времени при этом знали о некоторых моих тайнах. Имён их я называть не стану… - И не нужно, Ваше Величество. Я догадаюсь сам. Один – сэр Генри Вальдштейн. Он ещё из первого состава рыцарей, и вы знаете друг друга много лет. Вальдштейн славится тем, что до конца и при любых обстоятельствах верен слову – так я слышал от человека, которому считаю возможным верить. И он сильно изменился по сравнению с собой же прежним. Сделался замкнутым и молчаливым. Полагаю, это произошло как раз после того, как он стал носителем секрета. - …Интересно. Продолжай. Кто второй? - …Я думаю, что это Аня. Да. Аня Альстрем. Девочка её лет не может пилотировать так хорошо. Здесь что-то кроется, и я думаю, что это - действие гиасса. Вальдштейн же подчёркнуто оберегает её от расспросов и не разглашает информацию о её прошлом, чтобы избежать даже намёка на нечто, способное послужить первой нитью в клубке, который пытливый и талантливый  ум сможет однажды распутать. - Браво, лорд Куруруги. Браво. Вы… возмужали. И кое-что приобрели. - Скорее я кое-что похоронил. Но вы так и не ответили, Ваше Величество… - Справедливое замечание. Хорошо. Да будет так. Ты действительно нужен мне, Сузаку Куруруги. На тебе сошлось много уникальных совпадений и чёрт. Ты близко знал моего сына – достаточно, чтобы понять принципиальное в характере. То, что остаётся неизменным. Ты подвергся воздействию гиасса Зеро, его главное оружие тебе больше не страшно. В отличие от моего собственного. Ты смел и не отступишь из страха, хотя бы вокруг тебя и происходило нечто выше твоего понимания. Наконец, ты ненавидишь Лелуша так, что вся его ловкость – а он хитёр – будет бессильна против этого чувства. Единого, цельного. И ты достаточно умён, чтобы не позволить собою манипулировать. Что и сейчас демонстрируешь. Хм… Ещё недавно я бы сказал, что самые важные доводы – второй и в какой-то мере первый. Теперь – не знаю наверняка. - Он жив, не так ли? - Конечно. Если бы я хотел, то подходящего палача было бы нетрудно отыскать той же ночью. Испания стала тестом, пробным шаром. Теперь пришло время для много более тонкой работы. И несравненно более важной. Скажу так – силу гиасса Зеро получил из источника. Мне нужно добраться до него. Я вторично вычищу память Лелуша и помещу его туда, где он неизбежно окажется замечен. Обратно в Академию Эшфорд. Там придётся со многими поработать, но эффект должен окупить всё. Это наживка. Процесс будут контролировать – умелые люди, но не слишком близко, с дистанции, иначе добыча не клюнет. И далеко не все задействованные фигуры, конечно же, будут обладать полнотой информации. А это означает, что существует риск срыва. Мне нужен тот, кто, зная Лелуша, почувствует в нём Зеро. Кто уничтожит его – но только тогда, когда я скажу, не раньше. И за это время не проиграет ему. Я не вижу лучшей кандидатуры. Сузаку промолчал. - Я предлагаю вам выбор, лорд Куруруги. В прошлый раз вы сами позволили поймать себя на слове. Обменяли Зеро на рыцарство. Вы были слепцом. Теперь сделались зрячим. Итак. Сейчас я предлагаю забрать дар назад. Я перепоручу вам контроль над исполнением Плана, где Лелуш – в самой сердцевине. Награда будет щедрой. Не деньги и не титулы, разумеется, хотя и этого я могу отсыпать горстью, но доступ к новым тайнам, на уровни прежде неведомые. Либо я могу исполнить вашу старую просьбу. Вернее, она уже исполнена. Вы – рыцарь Круглого стола. Если откажетесь, я не стану исторгать вас из ордена. Вам обеспечены близость к трону, почёт – и праздность. Вы более не услышите ничего о гиассе и о Зеро – их всё равно, что не будет существовать. Итак? -  Мне не нужно ни того, ни другого, Ваше Величество. Сузаку Куруруги начал произносить эти слова, ещё не понимая до конца сам, но потом оно пришло - осознание, будто глоток ледяной воды в знойный день. Желанное до дрожи, замораживающее ясностью и пламенем опаляющее душу. Страшное, потому что только такой и может быть мечта, рожденная за гранью надежды. Седьмой рыцарь понял, чего подсознательно хотел получить от императора, зачем напросился на эту встречу. Перед ним стоял властелин памяти. Тот, кто был волен пересоздать жизнь Сузаку Куруруги заново. Попросить его. Затребовать эту награду. Обновление и забвение. Быть может, даже самому придумать себе биографию. Не пробник, не обрубок Юлиус Кингсли - медленно, детально прописать себе детство и юность, где не будет войны, преступления, сиротства, унижения, где никогда рядом с ним не будет стоять Этот Человек, где... Немыслимый простор, уникальный шанс. Жизнь, сделанная под заказ. Очнуться другим - и иметь ещё впереди годы и годы. Ты очень молод. Ты сможешь сделать то, о чём говорят люди от начала мира - и потом горько разочаровываются, когда их попытки оборачиваются крахом: начать всё с чистого листа. Без ошибок, без трагедий, без утрат, без всего того груза, который недавно вдавливал его в пол склепа, заставлял мечтать слиться воедино с мрамором, его блистательной прочностью, хотя бы и исчезнув при этом как человеческое существо. - Так чего же ты хочешь!? Кажется, ему удалось добиться невозможного - удивить и в какой-то мере вывести из равновесия Чарльза Британского. Немыслимой крепости броня величия поддалась, действительная, подлинная эмоция проступила, как капля крови из царапины. Но Сузаку Куруруги было всё равно. Он прощался с самим собой - без сожалений. Со своими прежними целями - и бывшие такими надёжными прутья долга и чести оказались давно протравленными ржавчиной. В будущности иного человека, в которого превратится Сузаку... Нет, он уже мёртв, а сейчас осталась лишь некая промежуточная стадия, неупокоенный дух, застрявший меж миров. Седьмой рыцарь, не имеющий имени. Так вот, в грядущем для него не останется ни идущей от Аматерасу линии предков, ни обязательств по отношению к Японии. Он чувствовал вину перед отцом, но даже это не останавливало его в намерении отречься. Стыд... тоже пропадёт, исчезнет. Он забудет всё. И Её забудет!? Конечно. Свою главную боль, самую страшную вещь, которая и заставила Сузаку Куруруги пожелать стереть самого себя из мироздания. Но... как? И возможно ли это? Имя Юфемии. Однажды в неизвестном грядущем он может услышать его. Увидеть образ. Юлиус Кингсли ведь тоже не сразу начал возвращаться обратно к Зеро. Во взрыве, который уничтожит всё, что он к тому времени выстроит, Сузаку Куруруги вспомнит. И в бессилии признает, что всё оказалось бесполезно, что он только ещё сильнее испортил, что предал... Император может надеть маски на лики, населяющие чью-либо память, переиначить, но не уничтожить. А чувства. Они не всегда рациональны. Невыразимая тоска, причин и поводов для которой как будто нет, продолжит существовать, пробиваться изнутри. Являться во снах. В неясных грёзах наяву. Которые однажды заставят тебя броситься с какой-нибудь скалы, или крыши. Проклятие, а ведь и это не получится – гиасс, приказ Зеро заставит тебя жить! Жить! Цепями свяжет с землёй. Годы пойдут - ненавистные долгие. И не забыть Её... Никак. ...И ты не смеешь! Не хочешь!!! Самое прекрасное, что ты испытывал. Чему был свидетелем. Во что верил. Пусть разбито, погибло невозвратно, пускай несправедливость вливает расплавленный металл во все твои жилы. Но сказать «уберите, вымойте из моей головы Юфемию»? Нет! Нет!!! НЕТ!!! У тебя не выйдет! У него не выйдет! А если выйдет, то нету в тебе души и не было её никогда. Так, помусолил и стёр ластиком карандашного человечка. Я люблю Юфи! Чего бы это ни стоило, что бы ни означало для меня и мира! Люблю... Навсегда! Медленно повернув голову, взглянув императору точно в глаза, Сузаку Куруруги, седьмой рыцарь, произнёс: - Я желаю... того, чего даже вы мне дать не в силах. Но это не важно. ...Вы говорили, что я буду тем, кто Его убьёт, когда всё будет сделано? - Да. - Я согласен.