Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Пепел и Надежда

      Дата: 29 июня 2500, 03:47 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, скорость 0.8 световой, координаты стабилизированы Крейсер «Гиперион» гудит под моими ногами, его двигатели — как сердце, что бьётся ровно, несмотря на хаос, что мы оставили позади. Мостик залит холодным светом голографических панелей, их голубое сияние отражается от полированных металлических стен, а за обзорным окном — пустота космоса, чёрная, как пепел, что остался от Мар-Сары. Я сижу в кресле капитана, пальцы всё ещё сжимают рукоять управления, хотя автопилот давно взял курс. Запах озона и перегретого металла пропитал воздух, и тишина, нарушаемая лишь гулом систем, кажется обманчивой, как затишье перед бурей. Мы покинули систему Антига четыре часа назад. На борту — выжившие с Мар-Сары, их лица, покрытые сажей и горем, всё ещё стоят перед глазами, и повстанцы Антиги, чьи глаза горят решимостью, но дрожат от страха. Потери среди «Сынов Корхала» минимальны — три раненых, ни одного убитого. База Конфедерации пала, её стены превратились в дымящиеся руины под когтями зергов. Официально: операция успешна. Но в груди — тяжесть, как будто я проглотил кусок того самого пепла, что мы оставили за собой.       Я включаю бортовой журнал, его экран мигает, готовый принять запись. «Капитан Мэттью Хорнер, — начинаю я, голос ровный, как учили в академии Конфедерации.       — Отчёт по операции на Антиге Прайм. Цель достигнута: база генерала Дюка уничтожена. Пси-эмиттер активирован согласно приказу командующего Менгска. Силы Конфедерации нейтрализованы. «Гиперион» в стабильном состоянии, повреждения корпуса минимальны. Курс на Тарсонис установлен. Конец официальной части.» Я замолкаю, пальцы замирают над консолью, и взгляд невольно скользит к обзорному окну, где звёзды — далёкие, холодные — смотрят на меня, как свидетели. Официальные отчёты не говорят всей правды. Они не говорят о криках, что доносились по перехваченным частотам, о крови, что текла по песку, о зерглингах, что рвали солдат, как бумагу. Они не говорят о том, как Мар-Сара горела, когда мы покинули её орбиту, её поверхность — море лавы и пепла, где некогда были шахты, дома, жизни.       Я откидываюсь в кресле, и голос становится тише, как будто я боюсь, что кто-то подслушает. «Личная заметка, — говорю я, и слова звучат тяжелее, чем я ожидал. — Мар-Сара… Я видел её из космоса, когда мы уходили. Она была как рана, пылающая красным и чёрным, как будто кто-то выжег её сердце. Ужасающее зрелище. Но… необходимое. Конфедерация бросила её на растерзание зергов. Они бросили людей — шахтёров, семьи, детей. Они позволили этому случиться. И если бы не Менгск, не «Сыны Корхала», кто бы спас тех, кто сейчас на борту? Кто бы дал им шанс?»       Я замолкаю, пальцы сжимают подлокотник, и в памяти всплывает академия на Тарсонисе, где я, молодой офицер, верил в порядок, в Конфедерацию, в их лозунги о «единстве». Но я видел, как они давили колонии налогами, как их флот стоял в стороне, пока Мар-Сара горела. Войны Гильдий, о которых нам рассказывали на лекциях, истощили Конфедерацию, превратили её в ржавую машину, что держится на страхе и коррупции. Они породили таких, как Дюк — надменных, жестоких, готовых казнить колонистов ради «порядка». И они породили таких, как Менгск — людей, что поднялись из пепла, чтобы сказать «хватит». «Сыны Корхала» — не просто повстанцы, не террористы, как их называют в пропаганде. Это организованная сила, с дисциплиной, с планом, с идеей. Менгск видит сектор, свободный от тирании, и я верю в это. Верю, несмотря на кровь, что осталась на Антиге. Несмотря на зергов, что мы… что мы использовали.       Я встаю, подхожу к обзорному окну, где звёзды смотрят на меня, как глаза, полные вопросов. «Мы сделали, что должны были, — шепчу я, хотя журнал всё ещё записывает.       — Антига была первым шагом. Тарсонис будет следующим. Но… — я замолкаю, горло сжимается, как будто я проглотил песок.       — Какой будет цена? И сколько ещё миров сгорит, прежде чем мы победим?» Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — пустота, что молчит, как свидетель, знающий слишком много. Я возвращаюсь к креслу, мои шаги гулко отдаются в тишине мостика. «Гиперион» летит к Тарсонису, и я знаю, что там нас ждёт война. Но я верю, что она того стоит. Должна стоить. За Мар-Сару. За Антигу. За всех, кто ещё может быть спасён.       Дата: 29 июня 2500, 05:12 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, системы стабилизированы, экипаж на отдыхе Мостик «Гипериона» затих, только гул двигателей да слабое жужжание консолей нарушают тишину. За обзорным окном звёзды — холодные, далёкие — смотрят на нас, как немые судьи, а в их свете я вижу отражение своих мыслей, всё ещё неспокойных после Антиги. Пальцы сжимают стилус, экран бортового журнала мигает, ожидая моих слов, но я медлю. Запах озона и перегретого металла всё ещё витает в воздухе, напоминая о том, что мы оставили позади — пепел Мар-Сары, кровь Антиги, крики, что до сих пор звучат в памяти, хоть и приглушённые. Я закончил официальный отчёт час назад, но мысли всё возвращаются к нему — к Джиму Рейнору, человеку, что стоит на краю лагеря, как тень, чья броня покрыта пылью, а глаза полны боли. Он — загадка, и я чувствую, что должен разобраться в ней, если хочу понять, куда движется наше дело.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос тих, как будто боюсь разбудить спящий экипаж. — О маршале Джиме Рейноре.» Я замолкаю, взгляд скользит к консоли, где голографическая карта сектора Копрулу всё ещё мигает, показывая наш курс к Тарсонису. «Я впервые увидел его на Мар-Саре, в гуще боя, — продолжаю я, и голос становится твёрже, как будто слова помогают мне собраться. — Он ворвался в шахтёрский посёлок, как буря, его револьвер бил без промаха, а голос, хриплый и яростный, поднимал людей из паники. Он не просто солдат. Он… реликвия старого мира. Человек чести, которого сломала система, но не уничтожила.»       Я вспоминаю его фигуру в потрёпанной броне, револьвер в руке, как будто он был продолжением его самого. На Мар-Саре он вытащил дюжину шахтёров из-под когтей зерглингов, прикрывая их отступление, пока «Гиперион» не забрал нас. Его действия были безупречны — быстрые, точные, как у машины, но в его глазах было что-то человеческое, чего я не видел в академии Конфедерации. Горе. Гнев. Вина. Он потерял там людей — Мило, как он называл одного из них, — и я видел, как это жгло его, как лава, что поглотила Мар-Сару. «Он боец, каких мало, — говорю я в журнал, пальцы постукивают по столу. — Его инстинкты, его умение держать людей вместе… Это то, что делает его незаменимым. Но он не видит большой картины.»       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну. Пустота космоса смотрит на меня, а в памяти всплывает Антига. Рейнор, его лицо, искажённое яростью, когда он узнал о пси-эмиттере. Его спор с Керриган, его слова, что донеслись до меня через комм: «Это не война, это бойня!» Он смотрел на горящую базу Дюка, на зергов, что рвали солдат, и в его глазах была не победа, а предательство. Я видел, как он сжал кулаки, как его револьвер дрожал в руке, когда он повернулся к Керриган. Он винил её. Винил Менгска. И, возможно, себя.       «Рейнор не понимает, — говорю я, голос становится резче, как будто я спорю с ним прямо здесь. — Менгск строит новый мир. Конфедерация — это гниль, что отравляет сектор. Они бросили Мар-Сару, они душили Антигу. Эмиттер… да, это было жестоко. Но это был единственный способ сломать Дюка, его машины, его стены. Рейнор видит только кровь, только крики. Он цепляется за обломки старого мира, где честь и долг могли что-то изменить. Но этот мир мёртв. Его сожгли зерги. Его продала Конфедерация.»       Я замолкаю, сердце колотится, и я чувствую, как тень сомнения касается меня, как холодный ветер. А что, если он прав? Что, если цена, которую мы платим, слишком высока? Я отгоняю эту мысль, возвращаюсь к креслу и сжимаю стилус. «Его шок, его горе — это понятно, — продолжаю я, голос становится тише. — Мар-Сара сломала его. Антига добила. Но он нужен нам. Его люди верят ему, следуют за ним, как за маяком. И я верю, что он увидит. Увидит, что Менгск — это единственный путь вперёд. Он должен.»       Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном звёзды молчат, как всегда. Я смотрю на голографическую карту, где точка Тарсониса приближается с каждым часом. Рейнор — загадка, но он часть нашего дела, часть этого корабля, что несёт нас к новой войне. Я верю в Менгска. Верю в «Сынов Корхала». Но взгляд Рейнора, его холод, его боль — они как трещина в моей уверенности. Я откидываюсь в кресле, пальцы всё ещё сжимают стилус, а в груди — смесь надежды и тревоги. «Гиперион» летит вперёд, и я знаю, что впереди нас ждёт буря. Но я верю, что мы выдержим. За Мар-Сару. За Антигу. За новый мир, который мы построим.

Часть II: Анатомия Войны

      Дата: 29 июня 2500, 07:19 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на боевом дежурстве Мостик «Гипериона» окутан тишиной, нарушаемой лишь ритмичным гулом двигателей да редкими щелчками консолей, где техники проверяют данные сканирования. Холодный свет голографических панелей отбрасывает голубые тени на стены, а за обзорным окном звёзды — холодные, безучастные — смотрят на нас, как судьи, что уже вынесли приговор. Пахнет озоном и сталью, и этот запах, такой знакомый из академии Конфедерации, теперь кажется мне чужим, как память о прошлом, которое я отверг. Я сижу за консолью, экран бортового журнала мигает, готовый принять очередную запись. Мои пальцы, всё ещё в перчатках, постукивают по столу, а мысли возвращаются к врагу, которого мы оставили в пепле Антиги, но который всё ещё ждёт нас впереди — Конфедерация. Они — тень, что нависла над сектором Копрулу, ржавая машина, что держится на страхе и лжи. И если мы хотим победить, я должен понять их. Разобрать их на части, как двигатель, и найти слабые места.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос твёрд, но в нём чувствуется напряжение, как у человека, идущего по тонкому льду. — Анализ противника. Часть первая: Конфедерация.» Я замолкаю, взгляд скользит к голографической карте, где система Тарсониса, столица Конфедерации, пульсирует, как сердце, которое нам предстоит остановить. «Их флот — ржавый, но многочисленный, — продолжаю я, стараясь говорить чётко, как в докладе на академии. — Крейсеры класса «Бегемот» — это их хребет. Огромные, неповоротливые, как горы в космосе, они несут батареи лазерных пушек и эскадрильи «Призраков» — истребителей, что могут разнести половину нашего флота, если мы не будем осторожны. Но их броня старая, системы устаревшие, а экипажи… экипажи часто набирают из новобранцев, которых заставляют служить под угрозой казни.»       Я вспоминаю свои годы в академии, где нас учили восхищаться «Бегемотами» — этими стальными монстрами, чьи корпуса, покрытые шрамами от метеоритов, казались символом мощи. Но я видел их изнутри: ржавые коридоры, протекающие топливные линии, офицеры, что пьют, чтобы забыть о коррупции, которой пропитана их система. «Их тактика предсказуема, — говорю я, голос становится резче. — Они полагаются на численное превосходство и тяжёлую артиллерию. На земле — осадные танки, что могут превратить город в кратер за минуту, и «Голиафы» — шагающие машины, вооружённые автопушками. Они впечатляют, но медлительны. Их слабость — в неповоротливости и в том, что их солдаты боятся своих командиров больше, чем врага.»       Образ Антиги вспыхивает в памяти: база Дюка, её стены, утыканные турелями, её «Голиафы», чьи шаги сотрясали песок. Они казались непобедимыми, пока зерги не хлынули через проломы, их когти и кислота превратили машины в дымящиеся обломки. Я качаю головой, пальцы сжимают стилус. «Генерал Эдмунд Дюк — типичный представитель их старой гвардии, — продолжаю я, голос становится тише, но в нём — сталь. — Жестокий, надменный, верный только своим хозяевам на Тарсонисе. Он казнил колонистов, чтобы держать Антигу в страхе, и думал, что его стены защитят его. Но он был предсказуем. Его тактика — это танки, турели, численное превосходство. Никакой гибкости. Никакой фантазии. Менгск знал это. И мы использовали это.»       Я замолкаю, взгляд падает на эмблему «Сынов Корхала» — красную руку на чёрной броне, что лежит рядом на столе. Дюк был врагом, но его солдаты… они были людьми. Я слышу их крики по перехваченным частотам, вижу, как зерглинги рвали их, как кислота плавила их лица. Пси-эмиттер. Менгск. Его приказ. Я отгоняю эти мысли, как назойливых мух. «Конфедерация слаба, — говорю я, голос становится твёрже, как будто я убеждаю сам себя. — Их флот силён, но их дух сломлен. Они держат сектор в кулаке, но этот кулак ржавый, готовый рассыпаться. Мы докажем это на Тарсонисе. Мы должны.»       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну. За ним — пустота, но где-то там, в этой тьме, ждёт Тарсонис, столица Конфедерации, их последний бастион. Я вспоминаю слова Менгска на мостике перед Антигой: «Мы сражаемся не с людьми, а с системой.» Но в груди — тяжесть, как будто песок Антиги всё ещё цепляется за мою броню. Дюк был врагом, но его солдаты кричали, как люди, которых я клялся защищать в академии. Я возвращаюсь к консоли, экран журнала мигает, фиксируя мои слова. «Гиперион» летит к Тарсонису, и я знаю, что там нас ждёт война. Но я верю в наше дело. Верю в Менгска. Верю, что мы разобьём эту ржавую машину. За Мар-Сару. За Антигу. За сектор, который заслуживает свободы.       Дата: 29 июня 2500, 09:23 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на боевом дежурстве Мостик «Гипериона» дышит холодом, его стальные стены блестят под светом голографических панелей, а гул двигателей — как низкий рёв, что никогда не затихает. За обзорным окном — пустота космоса, чёрная, как бездонная пропасть, где звёзды кажутся не маяками надежды, а глазами, что следят за нами. Пахнет озоном, металлом и чем-то ещё — едва уловимым привкусом страха, что витает в воздухе после Антиги. Экран бортового журнала мигает, готовый принять мои слова, но пальцы замирают над консолью, как будто боятся прикоснуться к тому, что я собираюсь описать. Зерги. Это слово — как яд, что отравляет мысли, как тень, что легла на сектор Копрулу. Я видел их на Мар-Саре, видел на Антиге, и каждый раз они были не просто врагом — они были кошмаром, вырвавшимся из самой природы, чтобы пожрать всё человеческое.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос звучит ровно, но в нём дрожит напряжение, как у человека, что стоит на краю обрыва. — Анализ противника. Часть вторая: Зерги.» Я замолкаю, взгляд скользит к голографическому дисплею, где архивные данные с Мар-Сары и Антиги показывают их — чёрные, блестящие, как хитин, тела, когти, что рвут броню, как бумагу, и глаза, красные, как угли, горящие голодом. «Они — биологический кошмар, — продолжаю я, и слова вырываются, как будто я пытаюсь изгнать их из себя. — Не армия, не флот, а нечто… живое. Единое. Они не строят машины, как Конфедерация, не создают оружие. Они выращивают войну. Каждый их солдат — это живое оружие, созданное для одной цели: уничтожать.»       Я вспоминаю Мар-Сару, её песок, пропитанный кровью, и крики шахтёров, что тонули в визге зерглингов. Их когти мелькали, как молнии, разрывая броню и плоть, а гидралиски, их шипы сочились кислотой, плевались смертью, что плавила всё на своём пути. На Антиге было хуже. База Дюка пала за часы, её стены, её «Голиафы», её турели — всё это было ничем против волны зергов, что хлынула, как чёрное море. «Они называют это Роем, — говорю я, голос становится тише, как будто я боюсь, что они услышат. — И это не просто слово. Это… организм. Единый разум, что движет ими, как пальцы одной руки. Мы слышали слухи о чём-то, что называют Сверхразумом — гипотетическим центром управления, что связывает их всех. Если он реален, то это мозг, а зерги — его тело. И это тело не знает усталости, не знает страха.»       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к дисплею, где кадры с Антиги показывают крип — эту ползучую заразу, что расползается по земле, как живая плесень. Она покрывает песок, скалы, даже обломки машин, превращая всё в свою территорию. «Крип, — продолжаю я, голос дрожит, несмотря на попытки держать его под контролем. — Так мы называем эту биомассу. Она как почва для их войны, как корни, что питают их. Где появляется крип, там появляются они — зерглинги, гидралиски, муталиски. Они не строят базы, они заражают планеты. И самое страшное — их способность адаптироваться. На Мар-Саре мы видели, как зерглинги становились быстрее после первого боя. На Антиге гидралиски научились плеваться дальше, точнее. Они учатся. Они меняются. И делают это быстрее, чем мы можем понять.»       Я возвращаюсь к креслу, пальцы сжимают подлокотник, как будто это может удержать меня от воспоминаний. Образ солдата на Антиге, его крик, когда кислота гидралиска растворила его лицо, всё ещё стоит перед глазами. Пси-эмиттер. Это слово жжёт, как раскалённый металл. Менгск использовал его, чтобы натравить их на Дюка, и я знаю, что это сработало. Но какой ценой? Я отгоняю эту мысль, как назойливую муху, и заставляю себя говорить дальше. «Они не воюют, как люди, — говорю я, голос становится твёрже. — У них нет морали, нет сомнений. Они — волна, что смывает всё на своём пути. Но у них есть слабость. Этот Сверхразум, если он существует, — их центр. Если мы найдём его, если мы сможем его уничтожить… может быть, мы остановим их. Может быть.»       Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за обзорным окном — пустота, где где-то скрываются ульи зергов, их биомасса, их голод. Я вспоминаю слова Рейнора, его яростное «Это бойня!» на Антиге, и чувствую, как тень сомнения касается меня. Но я верю в Менгска. Верю в наше дело. Зерги — враг, которого мы должны понять, чтобы победить. И я сделаю всё, чтобы «Гиперион» был готов к этой войне. За Мар-Сару. За Антигу. За сектор, который мы должны спасти, даже если он тонет в крови.       Дата: 29 июня 2500, 11:07 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на боевом дежурстве Мостик «Гипериона» окутан холодным светом, его голографические панели мигают, отбрасывая голубые блики на стальные стены, а гул двигателей — как далёкий гром, что никогда не стихает. За обзорным окном — пустота космоса, чёрная и бездонная, где звёзды кажутся не маяками, а глазами, что смотрят с холодным равнодушием. Пахнет озоном, металлом и лёгким привкусом напряжения, что витает в воздухе, как тень Антиги. Экран бортового журнала мигает, готовый принять мои слова, но я медлю, пальцы застыли над консолью, как будто боятся прикоснуться к тому, что я собираюсь описать. Протоссы. Это слово — как шёпот из легенд, как эхо чего-то древнего, что мы, люди, едва можем понять. Я видел их флот над Мар-Сарой, и даже теперь, спустя недели, этот образ жжёт меня, как луч лазера, — одновременно пугающий и завораживающий.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос твёрд, но в нём дрожит что-то, чего я не могу скрыть. — Анализ противника. Часть третья: Протоссы.» Я замолкаю, взгляд скользит к голографическому дисплею, где архивные данные с Мар-Сары показывают их корабли — золотые, сияющие, как звёзды, что спустились с небес. «Я видел их флот над Мар-Сарой, — продолжаю я, и слова вырываются, как будто я пытаюсь поймать ускользающий сон. — Они появились из ниоткуда, как призраки из легенд. Их корабли — золотой флот, как мы их назвали, — были не похожи ни на что, что я видел в академии Конфедерации. Не сталь, не феррокрит, а что-то… живое, текучее, как будто сами звёзды отлили их из света. Их технологии — непостижимы. Они не гудят двигателями, не дымят топливом. Они просто… существуют, и их присутствие ощущается, как давление в груди.»       Я вспоминаю тот момент, когда «Гиперион» уходил с орбиты Мар-Сары. Мы были в гуще эвакуации, шахтёры кричали, зерги рвали их на части, а затем небо раскололось. Золотые корабли, их корпуса сияли, как расплавленное золото, скользили над планетой, их лучи — яркие, как молнии, — сжигали всё, что попадалось на пути. Крип, зерглинги, целые ульи — всё обращалось в пепел под их огнём. «Они не воюют, — говорю я, голос становится тише, почти благоговейным. — Они выносят приговор. Протоссы — древняя раса, о которой мы знаем лишь слухи. Говорят, они старше нас на тысячелетия, их разумы связаны псионической силой — телепатией, телекинезом, чем-то, что мы, люди, едва можем представить. Они не говорят с нами, не ведут переговоров. Они смотрят на нас, как на насекомых, и если они решают, что мы заражены… они уничтожают всё.»       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну, где пустота космоса смотрит на меня, как безмолвный судья. На Мар-Саре их флот не тронул нас, но я видел, как они сожгли поверхность планеты, превратив её в море пепла. Они не атаковали «Гиперион», не преследовали нас, но их присутствие было как холодный клинок у горла. «Они называют это очищением, — продолжаю я, голос дрожит, несмотря на попытки держать его под контролем. — Всё, что они считают заражённым зергами, подлежит уничтожению. Планеты, города, люди — для них нет разницы. Их корабли — не просто оружие, это… судьи, что не знают пощады. Их лучи могут испарить крейсер, их воины — зилоты, как их называют в отчётах, — двигаются быстрее, чем любой «Призрак», и их пси-клинки режут броню, как бумагу.»       Я возвращаюсь к консоли, пальцы сжимают стилус, как будто это может удержать меня от воспоминаний. Образ золотого флота, его сияние, его тишина, всё ещё стоит перед глазами. «Мы не знаем, почему они появились на Мар-Саре, — говорю я, голос становится твёрже.       — Может, они следили за зергами. Может, они видели в нас угрозу. Но я знаю одно: если протоссы решат, что мы — часть проблемы, они не будут спрашивать. Они просто сотрут нас с лица сектора.»       Я замолкаю, сердце колотится, и тень сомнения, что появилась после Антиги, становится гуще. Зерги — кошмар, Конфедерация — ржавая машина, но протоссы… они — нечто иное. Они не враги в обычном смысле. Они — сила, что неподвластна нам. Я вспоминаю слова Менгска, его уверенный голос: «Мы сражаемся за будущее человечества.» Но как сражаться с теми, кто видит нас как пешки в своей собственной войне? Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — пустота, где где-то скрываются их золотые корабли. Я верю в наше дело, верю в «Сынов Корхала», но протоссы — это напоминание, что война, в которую мы ввязались, больше, чем мы можем понять. И я не знаю, готовы ли мы к тому, что ждёт нас на Тарсонисе. За Мар-Сару. За Антигу. За человечество, которое, возможно, уже обречено.

Часть III: Люди и Призраки

      Дата: 29 июня 2500, 13:22 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на боевом дежурстве Мостик «Гипериона» залит холодным светом голографических панелей, их голубое сияние отражается от стальных стен, создавая ощущение, будто мы плывём в космосе не только телом, но и душой. Гул двигателей — низкий, ритмичный — звучит, как сердце корабля, что несёт нас к Тарсонису, к сердцу Конфедерации. Пахнет озоном, металлом и чем-то ещё — едва уловимым напряжением, что пропитывает воздух после Антиги. Экран бортового журнала мигает, готовый принять мои слова, но я медлю, пальцы застыли над консолью, а мысли возвращаются к человеку, который привёл нас сюда, к человеку, чей голос, как маяк, указывает путь в этой войне. Арктур Менгск. Его имя — как знамя, под которым мы сражаемся, и я не могу не чувствовать благоговения, когда думаю о нём.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос твёрд, но в нём дрожит восхищение, как у новобранца перед первым боем. — О командующем Арктуре Менгске.» Я замолкаю, взгляд скользит к голографической карте на мостике, где Тарсонис пульсирует, как звезда, что ждёт своего часа. «Он — гений, — продолжаю я, и слова вырываются, как будто я пытаюсь поймать его образ. — Не просто стратег, а человек, который видит дальше, чем мы все. Конфедерация держала сектор в кулаке, её коррупция и тирания душили колонии, но Менгск… он объединил нас. Разрозненные ячейки сопротивления, шахтёров с Мар-Сары, повстанцев с Антиги, солдат, что отвергли Конфедерацию, как я. Он взял эти осколки и выковал из них армию. «Сыны Корхала» — это его воля, его видение, его огонь.»       Я вспоминаю, как впервые увидел его на мостике, ещё до Мар-Сары. Его чёрный мундир с алыми акцентами, его осанка, как у человека, что несёт на плечах судьбу целого сектора. Его голос — бархатистый, но твёрдый, как сталь, — проникал в душу, заставлял верить, что мы можем победить. «Мы сражаемся за будущее человечества, — сказал он тогда, его глаза горели, как звёзды за обзорным окном. — Не за власть, а за свободу.» И я поверил. Верю до сих пор. Даже после Антиги, после пси-эмиттера, после криков солдат Дюка, что тонули в визге зергов. Это было жестоко, да. Но необходимо. Конфедерация — это яд, что отравляет сектор, и иногда, чтобы вырезать опухоль, нужно пролить кровь.       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну. Космос смотрит на меня, его пустота — как зеркало, в котором я вижу отражение своих мыслей. «Менгск знает цену войны, — говорю я, голос становится тише, но в нём — убеждённость. — Он не боится принимать тяжёлые решения. На Антиге мы сломали Дюка, сломали его базу, его машины, его власть. Эмиттер… это был риск, но он сработал. Зерги сделали то, что мы не могли сделать сами. И теперь Тарсонис — наш следующий шаг. Менгск видит путь к победе, и я верю, что он приведёт нас к ней.»       Я возвращаюсь к консоли, пальцы сжимают стилус, но в груди — лёгкая тяжесть, как тень, что легла после слов Рейнора. Его яростное «Это бойня!» всё ещё звучит в памяти, его взгляд, полный боли, когда он смотрел на Керриган, на лагерь, на горящую базу. Он не понимает. Он видит только кровь, только жертвы, но не большую картину. Менгск — не просто командир, он — архитектор нового мира. Его речи, его харизма, его умение держать людей вместе — это то, что делает нас сильнее Конфедерации, сильнее зергов. «Он объединил нас, — продолжаю я, голос становится твёрже. — Он дал нам цель. Без него мы были бы просто кучкой бунтарей, раздавленных ржавой машиной Конфедерации. Он — наш маяк. И я следую за ним, потому что верю: мы строим будущее, где колонии будут свободны, где люди не будут жить в страхе.»       Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — пустота, где где-то ждут наши враги. Я вспоминаю Менгска на мостике перед Антигой, его холодную улыбку, когда он отдал приказ Керриган. Это была не жестокость, а расчёт. Он знал, что Дюк не сдастся, что его стены не пробить обычным оружием. Эмиттер был необходим. И я верю, что Тарсонис станет нашей победой. Но тень сомнения, что зародилась после слов Рейнора, всё ещё шепчет: какой будет цена? Я отгоняю эту мысль, как дым, и сжимаю эмблему «Сынов Корхала» — красную руку, что лежит на столе. Менгск — наш лидер, и я верю в него. За Мар-Сару. За Антигу. За сектор, который он освободит, даже если путь к свободе будет вымощен кровью.       Дата: 29 июня 2500, 15:36 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на боевом дежурстве Мостик «Гипериона» затих, его стальные стены холодны под пальцами, а голубое сияние голографических панелей отбрасывает тени, что кажутся живыми, как призраки, о которых я собираюсь писать. Гул двигателей — низкий, почти успокаивающий — контрастирует с напряжением, что витает в воздухе, как запах озона, смешанный с металлом и чем-то неуловимым, что напоминает мне о страхе. За обзорным окном — пустота космоса, чёрная и безмолвная, где звёзды смотрят на нас, как глаза, знающие больше, чем мы. Экран бортового журнала мигает, готовый принять мои слова, но я медлю, пальцы застыли над консолью, как будто боятся прикоснуться к имени, что я должен записать. Сара Керриган. Лейтенант. «Призрак». Человек, чьё присутствие заставляет моё сердце биться быстрее, но не от восхищения, а от чего-то другого — смеси уважения и тревоги, что холодит кожу, как ветер Антиги.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос ровный, но в нём чувствуется осторожность, как у человека, что идёт по минному полю. — О лейтенанте Саре Керриган.» Я замолкаю, взгляд скользит к голографической карте, где Тарсонис, столица Конфедерации, мигает, как маяк, зовущий нас к войне. «Она — оружие, — продолжаю я, и слова выходят медленно, как будто я взвешиваю каждое. — Не солдат, не командир, а именно оружие. Конфедерация создала её в своей программе «Призраков» — проекте, о котором мы слышали только слухи в академии. Псионики. Люди, рождённые с даром, которого боятся даже те, кто его использует. Телепатия, телекинез, способность видеть то, что скрыто, или ломать разум одним взглядом. Они берут этих людей, ломают их, стирают их прошлое и превращают в идеальных убийц. Керриган — одна из них. И, чёрт возьми, она лучшая.»       Я вспоминаю её на Антиге, её фигуру в броне «Призрака», что сливалась с тенями, как будто она была частью самой ночи. Её движения — быстрые, точные, как лезвие, — и её глаза, зелёные, холодные, как лёд, но с чем-то ещё, что я не могу разгадать. Она проникла на базу Дюка, установила пси-эмиттер, и всё это — без единого звука, без единой ошибки. «Её эффективность пугает, — говорю я, голос становится тише, почти шёпотом. — На Мар-Саре она вырезала патруль Конфедерации за минуты, её винтовка и нож работали, как продолжение её воли. На Антиге она прошла через стены, турели, датчики, как будто их не существовало. Она не просто солдат. Она — тень, что приносит смерть.»       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну, где пустота космоса смотрит на меня, как зеркало. Вчера я видел её на мостике, когда она докладывала Менгску. Её голос был холодным, отточенным, как её клинок, но в её осанке, в том, как она избегала взгляда Рейнора, было что-то… человеческое. Это сбивало с толку. «Её присутствие заставляет меня нервничать, — признаюсь я, и слова звучат, как исповедь. — Она входит на мостик, и воздух будто тяжелеет. Её глаза… они видят больше, чем должны. Я не знаю, читает ли она мои мысли, но иногда кажется, что она знает, о чём я думаю, ещё до того, как я сам это пойму. Это часть её силы — или её проклятья. Программа «Призраков» сделала её такой, но я не могу не задаваться вопросом: что осталось от человека, которым она была?»       Я возвращаюсь к консоли, пальцы сжимают стилус, и образ Антиги вспыхивает в памяти — горящая база, крики солдат, визг зергов, вызванных эмиттером, который она установила. Рейнор смотрел на неё тогда, его взгляд был полон боли, а она… она молчала, её лицо — как маска, но я видел, как её рука на миг дрогнула. «Она выполняет приказы Менгска без вопросов, — продолжаю я, голос становится твёрже. — И я уважаю это. Дисциплина, долг — это то, что держит нас вместе. Но её холодность… она как клинок, что режет слишком глубоко. Даже свои боятся её. Солдаты шепчутся, называют её «тенью Менгска». И я не могу их винить.»       Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — пустота, где где-то ждут наши враги. Я вспоминаю её слова на мостике, когда она доложила об успехе на Антиге: «База пала, сэр. Приказ выполнен.» Её голос был ровным, но в нём была трещина, которую я заметил только потому, что смотрел слишком внимательно. Она — оружие, да, но оружие с душой, которая, возможно, всё ещё борется. «Она нужна нам, — говорю я, как будто убеждаю сам себя. — Её навыки, её сила — это то, что даёт нам шанс против Конфедерации, против зергов. Но я не могу избавиться от чувства, что она — как заряженное орудие, что может выстрелить не в ту сторону.»       Я откидываюсь в кресле, пальцы всё ещё сжимают стилус, а в груди — смесь восхищения и страха. Керриган — загадка, как протоссы, как звёзды за окном. Она — часть нашего дела, часть «Сынов Корхала», но её тень длиннее, чем я могу измерить. «Гиперион» летит к Тарсонису, и я знаю, что она будет там, в гуще войны, её винтовка и пси-способности — как буря, что сметает всё на своём пути. Но я не могу не задаваться вопросом: кто она на самом деле? И что будет, когда эта буря выйдет из-под контроля? За Мар-Сару. За Антигу. За человечество, которое мы пытаемся спасти.       Дата: 29 июня 2500, 19:44 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на ротации дежурств Мостик «Гипериона» окутан мягким полумраком, свет голографических панелей приглушён, чтобы дать глазам отдохнуть, но их голубое сияние всё ещё отбрасывает тени на стальные стены, как призраки, что бродят по кораблю. Гул двигателей — низкий, ритмичный — звучит, как сердцебиение, связывающее нас всех: солдат, техников, выживших. За обзорным окном — пустота космоса, чёрная и бездонная, где звёзды — как далёкие маяки, что манят, но не дают ответов. Пахнет металлом, озоном и чем-то ещё — смесью пота, кофе из столовой и усталости, что пропитала воздух после Антиги. Экран бортового журнала мигает, готовый принять мои слова, и я чувствую, как в груди шевелится тепло, несмотря на холод стали вокруг. Этот корабль — не просто машина. Это дом. Это люди, чьи судьбы сплелись в один узел, объединённые надеждой, горем и целью, что пока ещё держит нас вместе. «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос ровный, но в нём чувствуется что-то тёплое, как будто я говорю не только для журнала, но и для себя. — Об экипаже «Гипериона».» Я замолкаю, взгляд скользит к голографической карте, где точка Тарсониса мигает, как звезда, что ждёт нас впереди. «Этот корабль — больше, чем крейсер, — продолжаю я, и слова выходят легко, как дыхание. — Это живое сердце нашего дела. Здесь собрались люди, которых война должна была сломать, но вместо этого она сделала их сильнее. Выжившие с Мар-Сары, повстанцы с Антиги, солдаты «Сынов Корхала» — все они здесь, в этих коридорах, и каждый несёт свою историю, свою боль, свою надежду.»       Я вспоминаю, как час назад ходил по ангару, где техники чинили повреждённые «Стервятники», их сварочные аппараты искрили, как звёзды в миниатюре. Там были шахтёры с Мар-Сары — их лица, покрытые сажей и шрамами, всё ещё хранили тень того дня, когда их мир сгорел в огне зергов. Один из них, старик с седыми волосами, по имени Матиас, сидел у ящика, сжимая старую винтовку, и шептал о своей дочери, что осталась на Антиге. Его глаза были пустыми, но он всё равно помогал техникам, подавая инструменты, как будто работа могла заглушить его горе. «Выжившие с Мар-Сары подавлены, — говорю я, голос становится тише. — Они потеряли дома, семьи, всё, что у них было. Но они благодарны. Каждое утро я вижу, как они собираются в столовой, делят кофе и сухпайки, и говорят о будущем. Они верят в нас. В «Сынов». В Менгска. И эта вера… она как топливо для этого корабля.»       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну, где космос смотрит на меня, как безмолвный свидетель. В памяти всплывает сцена из оружейной, где повстанцы с Антиги чистили винтовки, их голоса гудели, как рой, полный решимости. Они другие — не сломленные, как шахтёры, а закалённые, их глаза горят, как угли, их руки не дрожат, когда они говорят о Тарсонисе. «Повстанцы с Антиги — это огонь, — продолжаю я, голос становится твёрже. — Они видели, как пала база Дюка, видели, как Конфедерация бросила их на растерзание. Они не боятся войны. Они хотят её. Они верят, что Тарсонис — это их шанс отомстить, и я не могу их винить. Их решимость заразительна, как пламя, что распространяется по сухой траве.»       Я возвращаюсь к консоли, пальцы сжимают стилус, и образ солдат «Сынов Корхала» встаёт перед глазами. Они — сердце этого корабля, их дисциплина — как сталь, что держит нас вместе. Я видел их на тренировках, их движения — чёткие, отточенные, их голоса — уверенные, когда они повторяют приказы. «Солдаты «Сынов Корхала» — это наша сила, — говорю я, и в голосе звучит гордость. — Они дисциплинированы, верят в победу, верят в Менгска. Они знают, что мы сражаемся не просто за себя, а за весь сектор. И среди них есть те, кто выделяется. Кэйлен Вэнс, например. Молодой, но уже закалённый в огне Мар-Сары и Антиги. Он — яркий пример нового поколения солдат, тех, кто родился в войне, но не сломался. Его глаза горят, как у тех, кто знает, за что сражается, но я видел, как он смотрел на горящую базу Дюка. Там была боль. Гнев. Но он всё равно идёт вперёд.»       Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — пустота, где где-то ждут наши враги: Конфедерация, зерги, протоссы. Я вспоминаю, как сегодня утром Вэнс помогал шахтёру нести ящик с припасами, как он говорил с ним, пытаясь поднять дух. Это «Гиперион» — корабль, полный разных людей, с разными судьбами, но объединённых одной целью. Пока что. Я откидываюсь в кресле, пальцы всё ещё сжимают стилус, а в груди — тепло, смешанное с тревогой. Эти люди — моя ответственность. Они верят в нас, в Менгска, в свободу. И я не подведу их. «Гиперион» летит к Тарсонису, и я знаю, что впереди нас ждёт война. Но я верю, что мы выдержим. За Мар-Сару. За Антигу. За всех, кто сейчас на этом корабле, и за тех, кто ждёт нас впереди.

Часть IV: Путь к Тарсонису

             Дата: 29 июня 2500, 21:15 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, флот на марше Мостик «Гипериона» окутан полумраком, голографические панели отбрасывают холодное голубое сияние, которое танцует на стальных стенах, словно призраки, что следуют за нами через космос. Гул двигателей — глубокий, ритмичный — звучит, как пульс корабля, что несёт нас к Тарсонису, к сердцу Конфедерации. Пахнет озоном, металлом и лёгким привкусом кофе, который техник пролил на консоль и теперь оттирает рукавом, бормоча ругательства. За обзорным окном — пустота космоса, чёрная, как уголь, где звёзды мигают, как далёкие маяки, обещающие либо спасение, либо гибель. Экран бортового журнала мигает, готовый принять мои слова, и я чувствую, как в груди нарастает смесь предвкушения и тревоги, как перед прыжком в неизвестность. Тарсонис. Это слово — как барабанный бой, что звучит в голове, напоминая о том, что мы на пороге чего-то большего, чем Мар-Сара, чем Антига. Это решающая битва, и я знаю: от неё зависит всё.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная запись, — начинаю я, голос твёрд, но в нём дрожит нота напряжения, как у человека, что знает, какой груз лежит на его плечах. — О следующей цели: Тарсонис.» Я замолкаю, взгляд скользит к голографической карте, где система Тарсониса горит яркой точкой, окружённая орбитальными станциями и флотами Конфедерации, что ждут нас, как стальные волки. «Флот «Сынов Корхала» движется к столице Конфедерации, — продолжаю я, слова выходят чётко, как отчёт в академии. — «Гиперион» во главе, за нами — крейсеры, фрегаты, эскадрильи «Призраков». Мы — не просто повстанцы, а армия, готовая бросить вызов ржавой машине, что душила сектор десятилетиями. Тарсонис — это их крепость, их сердце, их последний бастион. И мы собираемся его сломать.»       Я вспоминаю утренний брифинг на мостике, где Менгск стоял, его чёрный мундир с алыми акцентами сиял в свете панелей, а голос, бархатистый и уверенный, наполнял воздух, как гимн. «Тарсонис — это конец Конфедерации, — сказал он, его глаза горели, как звёзды за окном. — Мы срежем голову змее, и сектор будет свободен.» Его слова зажгли огонь в экипаже, даже в тех, кто ещё вчера смотрел на горящую Антигу с ужасом. Вэнс, молодой солдат, стоял в стороне, его лицо было бледным, но он кивал, сжимая винтовку, как будто она могла защитить его от сомнений. Керриган, её броня «Призрака» отражала свет, молчала, но её взгляд был холодным, как лёд, и я заметил, как она избегала смотреть на Рейнора. А Рейнор… он стоял у стены, его револьвер на поясе, а глаза — полные боли, как будто он уже видел, чем закончится эта война.       «Это будет не просто битва, — говорю я, голос становится тише, как будто я боюсь спугнуть надежду, что всё ещё теплится в груди. — Это будет конец. Конфедерация держала сектор в кулаке, её налоги душили колонии, её генералы, как Дюк, казнили тех, кто осмеливался говорить о свободе. Мар-Сара сгорела из-за их слабости, их предательства. Антига пала, чтобы показать, что мы сильнее. Тарсонис… Тарсонис станет доказательством, что наше дело правое.» Я замолкаю, пальцы сжимают стилус, и образ горящей Мар-Сары вспыхивает в памяти — её лава, её пепел, крики шахтёров, что мы не смогли спасти. Антига — её кровь, её дым, крики солдат Дюка, что тонули в визге зергов. Жертвы. Слишком много жертв.       Я встаю, шаги гулко отдаются в тишине мостика, и подхожу к обзорному окну, где пустота космоса смотрит на меня, как безмолвный судья. «Я верю в Менгска, — продолжаю я, голос становится твёрже, как будто я убеждаю сам себя. — Верю в «Сынов Корхала». Верю, что жертвы Мар-Сары и Антиги не были напрасными. Мы сражаемся не за власть, а за свободу. За людей, что ждут нас в колониях, за шахтёров, как Матиас, за солдат, как Вэнс. Но… — я замолкаю, горло сжимается, как будто песок Антиги всё ещё там. — Эта война не будет чистой. Я видел, что сделал эмиттер. Видел, как зерги рвали базу Дюка, как их кислота плавила броню. И я знаю, что Тарсонис будет хуже. Но мы должны победить. Должны.»       Я возвращаюсь к консоли, пальцы всё ещё сжимают стилус, а в груди — смесь надежды и страха, как огонь, что горит в темноте. Экипаж готовится: техники чинят «Стервятников», солдаты чистят винтовки, шахтёры помогают грузить припасы, их лица полны решимости, несмотря на боль. «Гиперион» — это больше, чем корабль. Это символ. И мы несём его к Тарсонису, к битве, что решит судьбу сектора. «Я молюсь, чтобы мы были правы, — шепчу я, и слова тонут в гуле двигателей. — Чтобы все эти жертвы, вся эта кровь привели нас к свободе. За Мар-Сару. За Антигу. За Тарсонис.» Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — пустота, где ждёт наш враг. Я верю в наше дело. Но в глубине души, где тени Антиги всё ещё шепчут, я задаюсь вопросом: какой будет цена?       Дата: 29 июня 2500, 23:59 по бортовому времени       Статус: В пути к системе Тарсонис, все системы в норме, экипаж на ночной ротации Мостик «Гипериона» погружён в тишину, нарушаемую лишь мягким гулом двигателей, что звучит, как дыхание спящего гиганта. Голографические панели приглушены, их голубое сияние едва касается стальных стен, отбрасывая тени, что кажутся призраками прошлого — Мар-Сары, Антиги, всех тех миров, что мы оставили в пепле. Пахнет озоном, металлом и лёгким ароматом кофе, что всё ещё витает в воздухе после смены техников. За обзорным окном — космос, чёрный, как бездонная пропасть, где звёзды сияют, как далёкие искры надежды, но их холодный свет не греет. Я стою у окна, руки в перчатках упираются в холодный металл подоконника, и чувствую, как сердце бьётся в такт гулу корабля. Экран бортового журнала мигает на консоли, но эта запись — не для отчёта, не для Менгска, не для экипажа. Эта запись — для меня. Личная. Как исповедь, которую я не могу произнести вслух.       «Капитан Мэттью Хорнер, личная заметка, — начинаю я, голос тих, почти шёпот, как будто боюсь разбудить тени, что прячутся в углах мостика. — Я смотрю на звёзды, и они кажутся мне судьями. Они видели всё: Войны Гильдий, падение Мар-Сары, бойню на Антиге. И теперь они смотрят на нас, на «Гиперион», на наш путь к Тарсонису.» Я замолкаю, взгляд скользит по звёздам, их свет — холодный, но завораживающий, как будто они знают ответы на вопросы, что жгут меня изнутри. «Я вступил в ряды «Сынов Корхала» не ради славы, не ради власти, — продолжаю я, и слова выходят медленно, как будто я выкапываю их из глубины души. — Я хотел построить лучший мир. Мир, свободный от тирании Конфедерации, от её налогов, что душили колонии, от её генералов, что казнили людей за слово «свобода». Мир, где шахтёры, как Матиас, не будут терять дочерей, где солдаты, как Вэнс, не будут смотреть на горящие базы с болью в глазах. Я верил в это. Верю до сих пор.»       Я вспоминаю, как покинул академию Конфедерации, как сжёг свой мундир, как его голубая ткань тлела в огне, а я смотрел на неё, чувствуя, как рушится всё, во что я верил. Тогда я был молод, полон идеалов, но видел, как Конфедерация бросает колонии на растерзание, как её флот стоит в стороне, пока миры горят. Менгск дал мне цель. Его голос, его речи, его видение нового сектора — они были как маяк в той тьме. Но теперь, после Мар-Сары, после Антиги, после пси-эмиттера, что вызвал зергов, я чувствую, как тень сомнения касается меня, как холодный ветер. «Правильный ли путь мы выбрали? — шепчу я, и слова тонут в гуле двигателей. — Антига пала, но какой ценой? Я видел лица солдат Дюка, слышал их крики, когда зерги рвали их на части. Я видел взгляд Рейнора, его боль, его гнев. Он назвал это бойней. И я… я не могу сказать, что он неправ.»       Я отхожу от окна, шаги гулко отдаются в тишине, и сажусь в кресло капитана, пальцы сжимают эмблему «Сынов Корхала» — красную руку, что лежит на столе. Её ткань грубая, но тёплая, как напоминание о том, за что мы сражаемся. «Менгск говорит, что это цена свободы, — продолжаю я, голос становится твёрже, как будто я пытаюсь убедить себя. — И я верю ему. Верю, что Тарсонис станет концом Конфедерации, началом нового сектора. Но… какой будет цена окончательной победы? Сколько ещё миров сгорит? Сколько ещё шахтёров, солдат, детей мы потеряем, прежде чем увидим этот новый мир?»       Я вспоминаю экипаж: Матиаса, чьи руки дрожали, когда он говорил о своей дочери; Вэнса, чья вера в «Сынов» треснула, как стекло, но он всё ещё чистит винтовку с решимостью; Керриган, чьи холодные глаза скрывают что-то, что я не могу понять; Рейнора, чья боль — как зеркало, в котором я вижу свои собственные сомнения. Они все здесь, на «Гиперионе», и они верят в меня, в наше дело. Я не могу их подвести. «Я верю в «Сынов Корхала», — говорю я, и голос мой звучит, как клятва. — Верю в Менгска. Верю, что мы сражаемся за правое дело. Но я не могу не задаваться вопросом: что будет, когда мы победим? Какой мир мы построим на этом пепле?»       Экран журнала мигает, фиксируя мои слова, а за окном — звёзды, что молчат, как свидетели, знающие слишком много. «Гиперион» летит к Тарсонису, и я знаю, что впереди нас ждёт война — грязная, кровавая, беспощадная. Но я надеюсь, что она приведёт нас к свободе. Надежда — это всё, что у нас осталось. За Мар-Сару. За Антигу. За тех, кто ещё верит в нас. Я откидываюсь в кресле, пальцы всё ещё сжимают эмблему, а в груди — огонь, смешанный с тревогой, что не даёт мне покоя. Тарсонис ждёт. И я молюсь, чтобы мы были готовы к тому, что нас там встретит.