Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Тишина после Бури

От первого лица Джеймса Рейнора Каюту заливает тусклый свет лампы, её холодное сияние отражается от металлических стен, покрытых царапинами и следами старой краски, что когда-то была голубой — цвет Конфедерации, которую я поклялся уничтожить. Тишина здесь тяжёлая, как свинец, нарушаемая лишь низким гулом двигателей «Гипериона», что несёт нас через гиперпространство к Тарсонису. В руке — стакан с виски, его янтарная жидкость плещется, ловя блики света, но я не пьян. Не сегодня. Я просто пытаюсь заглушить образы, что жгут мне разум: горящая база Дюка на Антиге, крики солдат, чьи лица растворялись в кислоте зергов, визг зерглингов, что рвали всё живое, как бумагу. Я стою у иллюминатора, смотрю на искажённые полосы света — гиперпространство, где звёзды текут, как слёзы, и чувствую себя грязным. Соучастником. Как будто кровь тех солдат — на моих руках, на моём револьвере, на моей душе.       Пустота за иллюминатором — чёрная, как уголь, и такая же холодная. Она молчит, но её молчание громче, чем крики, что до сих пор звучат в ушах. Я вижу их — солдат Конфедерации, мальчишек, что едва умели держать винтовку, их лица, искажённые ужасом, когда зерги хлынули на базу. Я слышу их мольбы по перехваченным частотам: «Помогите! Они везде!» И я ничего не сделал. Ничего, кроме того, что стоял и смотрел, как Менгск и его проклятый эмиттер превратили Антигу в бойню. Моя рука сжимает стакан так, что стекло скрипит, и я заставляю себя сделать глоток. Виски обжигает горло, но не выжигает вину. Не выжигает память о Мар-Саре, о Мило, о шахтёрах, что верили в меня, а теперь лежат в пепле.       Я опускаюсь в кресло, старое, скрипучее, с потёртой обивкой, что пахнет металлом и потом. На столе — мой револьвер, его ствол блестит, как будто насмехается надо мной. Я вычистил его на Антиге, но он всё равно кажется грязным, как будто кровь въелась в металл. «Ты знал, Джим, — шепчу я сам себе, голос хриплый, как песок пустыни. — Ты знал, во что ввязался, когда пошёл за Менгском. Но ты не думал, что это будет так.» Я закрываю глаза, и передо мной снова база Дюка — её стены, рухнувшие под когтями зергов, её турели, что стреляли, пока не захлебнулись в биомассе. И Керриган. Её холодный взгляд, её слова: «Это приказ, Джим.» Она установила эмиттер. Она нажала на спуск. Но я был там. Я не остановил её. Я — соучастник.       Тишина каюты давит, как будто стены сжимаются вокруг меня. Я встаю, подхожу к иллюминатору, мои сапоги гулко стучат по металлическому полу. За стеклом — гиперпространство, его световые полосы текут, как река, что уносит нас к Тарсонису. Я знаю, что там нас ждёт война. Не такая, как на Мар-Саре, где мы спасали людей. Не такая, как на Антиге, где мы стали палачами. Тарсонис — это сердце Конфедерации, их последний бастион, и Менгск хочет его раздавить. Но я не могу избавиться от чувства, что мы летим не к победе, а к пропасти. «Ты всё ещё можешь уйти, Джим, — шепчет голос в голове, и я почти смеюсь над его наивностью. — Уйти? Куда? Назад в пепел Мар-Сары? В пустыню, где нет ничего, кроме смерти?»       Я делаю ещё глоток виски, его горечь — как эхо моей собственной. Матиас, старый шахтёр, всё ещё верит, что его дочь жива на Антиге. Вэнс, этот парень с глазами, полными огня, теперь смотрит на меня, как на предателя. А Керриган… её лицо, её холод, её тень — они преследуют меня, как призрак. Я ставлю стакан на стол, он звякает, нарушая тишину. Мой револьвер лежит рядом, его вес — как обещание. Я не уйду. Не сейчас. Но я не тот слепой солдат, что следовал за Менгском на Мар-Сару. Я вижу его теперь — его улыбку, его расчёт, его игру. И я знаю, что, когда придёт время, я выставлю ему счёт. За всех.       Я смотрю в иллюминатор, где гиперпространство течёт, как река времени, уносящая нас к судьбе. «Гиперион» гудит под ногами, его сталь — единственное, что кажется реальным. Но в груди — буря, что не стихает. За Мар-Сару. За Антигу. За тех, кого я ещё могу спасти. Я сжимаю кулак, и пустота за окном молчит, как свидетель, что видел слишком много.       От первого лица Кэйлен Вэнс Я просыпаюсь, задыхаясь, будто кто-то выдавил весь воздух из лёгких. Койка подо мной скрипит, её ржавый каркас впивается в спину, а холодный металл стены каюты жжёт ладонь, когда я хватаюсь за неё, чтобы не упасть. Сердце колотится, как барабан, эхо кошмара всё ещё бьётся в висках, и я не могу отдышаться. Пот заливает глаза, солёный, едкий, и я вытираю его рукавом, но образы не уходят. База Дюка. Антига. Кровь, что текла по песку, как река. Когти зерглингов, что рвали плоть солдат, как бумагу. Кислота гидралисков, что шипела, пожирая лица, превращая их в дымящиеся куски мяса. И я — не просто свидетель, как на Мар-Саре. Я стою там, в чёрной броне «Сынов Корхала», с красной рукой на груди, и это я нажимаю на кнопку, что вызывает Рой. Это я натравливаю их. Это мои руки в крови.       Я сижу на койке, дыхание рвётся, как будто я пробежал милю под огнём. Каюта тесная, стены покрыты царапинами и пятнами ржавчины, а тусклый свет лампы отбрасывает длинные тени, что кажутся живыми, как те твари из моего сна. Запах металла и пота пропитал воздух, и где-то вдалеке слышен гул двигателей «Гипериона», что несёт нас к Тарсонису. Я смотрю на шкафчик в углу — там висит моя новая броня, чёрная, блестящая, как хитин зергов. Эмблема «Сынов Корхала» — красная рука на нагруднике — ловит свет, и мне кажется, что она не просто красная. Она кровавая. Как пятно, что не отмыть.       «Чёрт возьми, Вэнс, — шепчу я сам себе, голос дрожит, хриплый, как у человека, что слишком долго кричал. — Ты же не хотел этого.» Я встаю, ноги дрожат, и подхожу к шкафчику. Броня висит, как призрак, её гладкие линии — как насмешка над моими старыми доспехами с Мар-Сары, потрёпанными, но честными. Я дотрагиваюсь до эмблемы, пальцы скользят по холодному металлу, и в памяти вспыхивает Антига. Я вижу солдата — мальчишку, не старше меня, — его глаза, полные ужаса, когда зерглинг прыгнул на него. Его крик, когда когти вспороли грудь, и кровь брызнула, как фонтан, заливая песок. Я вижу гидралиска, его шипы, что шипели, впиваясь в другого солдата, его лицо, что пузырилось, растворяясь в кислоте, пока он не рухнул, уже не человек, а дымящаяся груда. И я стою там, в своём сне, сжимая винтовку, но не стреляю. Потому что это мы вызвали их. Мы. «Сыны Корхала». Менгск. Керриган. И я.       Я отшатываюсь от шкафчика, будто он обжёг меня, и прислоняюсь к стене, холодной, как лёд. «Мы спасали людей, — бормочу я, пытаясь убедить себя. — Мы боролись с Конфедерацией. Они бросили нас, бросили Мар-Сару, бросили Антигу.» Но слова звучат пусто, как эхо в пустыне. Я вспоминаю Мило, моего друга, чьё тело осталось где-то в шахтах Мар-Сары. Он верил в нас, в Рейнора, в меня. Он бы не пошёл за Менгском, если бы знал, что мы станем такими же, как те, с кем сражаемся. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, и боль — единственное, что кажется реальным. «Ты солдат, Вэнс, — говорю я себе, голос твёрже, но всё ещё дрожит. — Ты делаешь, что должен. Для людей. Для тех, кто ещё жив.»       Я возвращаюсь к койке, сажусь, и взгляд снова падает на броню. Красная рука смотрит на меня, как глаз, что знает всё — о Мар-Саре, об Антиге, о том, что я стал частью этого. Я вспоминаю слова Рейнора, его хриплый голос на Антиге: «Это не война, это бойня.» Он был прав. Но я не могу остановиться. Не теперь. «Гиперион» летит к Тарсонису, и я знаю, что там нас ждёт ещё больше крови. Я не знаю, смогу ли я снова надеть эту броню, не видя в ней кровь тех, кого мы предали. Но я надену её. Потому что я солдат. Потому что у меня нет другого пути. За Мило. За Мар-Сару. За Антигу. И за себя — того, кем я был до того, как эта война сделала меня кем-то другим.       Коридоры «Гипериона» гудят под ногами, их металлический лязг отдаётся в костях, как напоминание, что этот корабль — не дом, а машина, несущая нас к Тарсонису, к войне, от которой не сбежать. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом машинного масла, пота и чего-то кислого, что я не могу назвать, но чувствую в каждом вдохе. Моя новая чёрная броня осталась в каюте, но её красная рука — эмблема «Сынов Корхала» — всё ещё жжёт мне грудь, как клеймо, даже через потёртую куртку. Кошмар Антиги всё ещё цепляется за меня: крики солдат, визг зергов, кислота, что плавила лица. Я пытаюсь отогнать эти образы, но они липнут, как песок Мар-Сары, въевшийся в кожу. Я иду в столовую, надеясь, что шум голосов, звон посуды, запах кофе — что угодно — заглушат этот проклятый шум в голове. Но когда я вхожу, тишина бьёт сильнее, чем любой крик.       Столовая «Гипериона» — тесное помещение, заставленное длинными металлическими столами, чьи края покрыты царапинами и пятнами от пролитого супа. Тусклые лампы заливают всё желтоватым светом, от которого лица людей кажутся бледнее, чем есть. За столами сидят выжившие с Мар-Сары — шахтёры с потрескавшимися руками и пустыми глазами — и повстанцы с Антиги, чьи взгляды горят, но в них нет тепла. Воздух пахнет переваренным кофе и безвкусным сухпайком, что разогревают в микроволновке, но даже этот запах не может заглушить напряжения, что висит, как дым. Я вижу Матиаса, старого шахтёра, чьи седые волосы торчат, как проволока, а лицо — как карта утрат, выжженная Мар-Сарой. Он сидит в углу, сгорбившись над тарелкой с серой кашей, ложка замерла в его руке, как будто он забыл, что ест.       Я делаю шаг вперёд, мои сапоги скрипят по металлическому полу, и несколько голов поворачиваются ко мне. Их взгляды — смесь усталости и подозрения — жгут, как лазер. Я заставляю себя улыбнуться, но улыбка выходит кривой, как треснувшее стекло. «Матиас, — говорю я, голос звучит громче, чем я хотел, и эхо отдаётся в тишине. — Как дела, старик? Всё ещё держишься?» Он поднимает голову, его глаза — мутные, как пыльная буря, — смотрят на меня, но в них нет ничего, кроме пустоты. Он не отвечает, только опускает взгляд обратно в тарелку, ложка медленно скребёт по металлу, издавая звук, от которого у меня мурашки по спине.       Я сажусь напротив, стул скрипит подо мной, и пытаюсь снова. «Слушай, я знаю, что Антига была… тяжёлой, — говорю я, подбирая слова, как осколки стекла. — Но мы сделали, что должны были. Мы сломали Дюка. Мы спасли людей.» Матиас замирает, его ложка зависает над тарелкой, и я вижу, как его пальцы дрожат. «Спасли? — наконец говорит он, голос хриплый, как ржавый болт. — Ты видел мою дочь там, Вэнс? Ты видел её среди тех, кого вы «спасли»?» Его слова — как удар в грудь, и я чувствую, как кровь отливает от лица. Я открываю рот, чтобы ответить, но слова тонут в горле, как песок.       Я оглядываюсь, ища поддержки, но лица вокруг — шахтёров, повстанцев — как маски. Лилия, ветеран отряда Рейнора, сидит за соседним столом, её тёмные волосы заплетены в тугую косу, а глаза — как сталь, что режет насквозь. Она смотрит на меня, её губы сжаты в тонкую линию, и я знаю, что она думает. Она была на Антиге. Она видела, что мы натворили. «Матиас, — пытаюсь я снова, голос дрожит, несмотря на попытки держать его твёрдо. — Мы сражаемся за будущее. За свободу. Конфедерация бы сожгла Антигу, как сожгла Мар-Сару. Мы дали людям шанс.» Но даже я слышу, как пусто звучат мои слова, как эхо лозунгов Менгска, что я повторял, когда ещё верил в них.       Матиас опускает ложку, его руки ложатся на стол, и я вижу, как вены проступают под кожей, как будто они готовы лопнуть. «Шанс? — шепчет он, и его голос — как ветер, что несёт пепел. — Моя дочь была на Антиге. Она была в лагере, который вы… который вы отдали зергам.» Его слова падают, как камни, и я чувствую, как столовая сжимается вокруг меня, как будто стены давят. Я хочу сказать что-то, объяснить, оправдаться, но всё, что я вижу, — это его глаза, полные боли, и лица других, что смотрят на меня, как на чужака. Повстанцы с Антиги, чьи кулаки сжимаются, шахтёры с Мар-Сары, чьи взгляды — как ножи. Союз, что держал нас вместе, трещит по швам, и я чувствую, как он рвётся прямо здесь, в этой проклятой столовой.       Я встаю, стул лязгает по полу, и я бормочу: «Мне… мне надо идти.» Никто не отвечает. Тишина давит, как пустота космоса, и я иду к выходу, чувствуя взгляды, что жгут спину. Матиас снова смотрит в свою тарелку, его ложка скребёт, как будто он пытается выскрести из неё смысл. Я выхожу в коридор, где гул двигателей «Гипериона» звучит громче, но он не заглушает тень Антиги, что идёт за мной. Я солдат «Сынов Корхала», но сейчас я чувствую себя предателем. За Мило. За Мар-Сару. За Матиаса и его дочь, чьё имя я даже не знаю. Тарсонис ждёт нас, и я не уверен, что у нас хватит веры, чтобы туда дойти.       От лица Сары Керриган Сара Керриган стоит в центре тренировочного симулятора, её фигура в облегающей броне «Призрака» кажется вырезанной из тени. Тусклый свет ламп отражается от чёрного композитного материала, покрытого царапинами от бесчисленных миссий, а её рыжие волосы, стянутые в тугой узел, блестят, как раскалённая проволока. Помещение — тесная камера в недрах «Гипериона», пропитанная запахом перегретого металла и озона, — гудит от работы голографических проекторов. Стены покрыты панелями, мигающими красными и зелёными огоньками, а пол под ногами слегка вибрирует от гула двигателей корабля, несущегося через гиперпространство к Тарсонису. Сара неподвижна, её дыхание ровное, но пальцы, сжимающие винтовку C-10, слегка дрожат, выдавая то, что она прячет даже от себя. Симулятор оживает, и перед ней возникает голограмма базы Конфедерации — точная копия той, что пала на Антиге. Стены, утыканные турелями, коридоры, полные солдат, и где-то в глубине — цель, пси-эмиттер. Она знает этот сценарий наизусть. Но сегодня она добавила новую переменную. Джим Рейнор.       Голографический мир оживает, и Сара движется, как тень, её шаги бесшумны, а винтовка прижата к плечу. Она скользит через коридор, её оптический камуфляж делает её невидимой для датчиков. Турели мигают, но не видят её. Солдаты — голограммы в серой броне Конфедерации — патрулируют, их шаги эхом отдаются в симулированном пространстве. Она знает каждый их шаг, каждую уязвимость. Её разум, отточенный годами тренировок и экспериментов Конфедерации, работает, как машина: рассчитывает углы, траектории, время. Один выстрел — и солдат падает, его голографическое тело растворяется в искрах. Второй, третий — и коридор чист. Она движется к цели, её сердце бьётся ровно, но в груди — холод, как будто кто-то влил туда жидкий азот. Она видит его — Рейнора, голограмму, что стоит у входа в зал с эмиттером. Его потрёпанный плащ, револьвер в руке, глаза, полные боли и гнева. «Остановись, Сара!» — кричит он, его голос — точная копия того, что она слышала на Антиге, когда он смотрел на неё, как на предателя.       Она замирает, винтовка всё ещё прижата к плечу. Её разум говорит: «Это симуляция. Стреляй.» Но её пальцы дрожат, и она ненавидит себя за это. «Ты сделал свой выбор, Джим, — шепчет она, хотя знает, что он — всего лишь проекция. — Ты не понимаешь. Это было необходимо.» Она нажимает на спуск, и голографический Рейнор падает, его тело растворяется в искрах, но его взгляд — тот самый, осуждающий, полный боли — остаётся, как ожог на сетчатке. Она сбрасывает симуляцию, стены базы исчезают, и она снова стоит в пустой камере, но её руки всё ещё дрожат, а сердце колотится, как будто она только что убила настоящего Рейнора.       Сара опускает винтовку, её дыхание сбивается, и она прислоняется к стене, холодной и гладкой, как её собственная броня. Она закрывает глаза, но образы Антиги возвращаются, как непрошеные гости. Крики солдат, визг зерглингов, запах горящего металла и плоти. Она установила эмиттер. Она выполнила приказ Менгска. Это была победа — база Дюка пала, Конфедерация потеряла Антигу. Но почему тогда её руки дрожат? Почему голос Рейнора, его слова — «Это была бойня, Сара!» — звучат в голове, как приговор? Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, и она заставляет себя дышать ровно. «Это была необходимая жертва, — повторяет она, как мантру, как слова, что Менгск вбил в неё. — Конфедерация бросила нас. Они заслужили это. Мы сражаемся за свободу.»       Но слова звучат пусто, как гул коридоров «Гипериона». Она открывает глаза, смотрит на голографический проектор, что мигает, ожидая нового сценария. Она могла бы запустить его снова, добавить больше врагов, больше турелей, больше Рейноров. Но она знает, что это не поможет. Его взгляд — не голограмма, а что-то, что живёт в ней, в её памяти, в её душе, которую Конфедерация пыталась стереть, а Менгск — перековать. Она вспоминает лабораторию, иглы, что вонзались в её кожу, электрические разряды, что жгли её разум, голоса учёных, что говорили: «Ты станешь идеальным оружием.» Менгск освободил её из той клетки, дал ей цель, дал ей имя. Она обязана ему. Но каждый раз, когда она смотрит на Рейнора, она видит в его глазах правду, которую боится признать.       Сара отходит от стены, её шаги твёрдые, но внутри — буря, что не стихает. Она поднимает винтовку, её пальцы больше не дрожат, но холод в груди остаётся. «Гиперион» летит к Тарсонису, и она знает, что там её ждёт новая миссия, новый приказ. Она выполнит его, как всегда. Но взгляд Рейнора, его боль, его гнев — они будут следовать за ней, как тень, что нельзя убить. Она выходит из симулятора, двери шипят, закрываясь за ней, и коридор «Гипериона» встречает её холодом и тишиной. За Мар-Сару. За Антигу. За долг, который она должна заплатить, даже если он разорвёт её на части.       От первого лица Джеймса Рейнора Коридоры «Гипериона» — как артерии какого-то стального зверя, гудят под ногами, их металлические стены покрыты шрамами от старых боёв и небрежных ремонтов. Свет ламп тусклый, мигающий, отбрасывает длинные тени, что скользят за мной, как призраки, которых я не могу отогнать. Воздух тяжёлый, пахнет машинным маслом, потом и чем-то едким, что напоминает мне о горящей Антиге. Мой плащ цепляется за ржавый болт на стене, и я дёргаю его с раздражением, будто это может оторвать меня от мыслей, что жгут, как кислота зерглингов. Я только что покинул свою каюту, где виски не смог заглушить крики солдат Дюка, их лица, растворённые в агонии, их мольбы, что всё ещё звучат в ушах. Я иду, не зная куда, лишь бы не сидеть на месте, лишь бы не смотреть в иллюминатор, где гиперпространство напоминает мне о том, как далеко мы зашли. Тарсонис уже близко, и я чувствую, как война сжимает меня в кулаке.       Я сворачиваю в очередной коридор, и тут они появляются — группа солдат «Сынов Корхала», их чёрные доспехи блестят под светом ламп, а эмблемы красных рук на нагрудниках кажутся мне пятнами крови. Их трое, молодые, с лицами, ещё не тронутыми той усталостью, что въелась в мои. Они замечают меня, и их глаза загораются, как у мальчишек, увидевших героя из легенд. «Маршал Рейнор!» — восклицает один из них, парень с коротким ёжиком волос и шрамом на щеке, его голос полон восторга, от которого меня передёргивает. «Герой Антиги!» Я замираю, мои сапоги скрипят по металлу, и чувствую, как кулаки сжимаются сами собой. Хочется ударить его. Хочется заорать, чтобы он заткнулся. Герой? Я — лицемер, что стоял и смотрел, как зерги рвали людей на части. Но я только стискиваю зубы, и мой револьвер, висящий на поясе, кажется тяжёлым, как грех.       «Парни, — говорю я, голос хриплый, как песок Мар-Сары, и я пытаюсь выдавить улыбку, но она выходит кривой, как треснувшее стекло. — Просто делайте свою работу, ясно?» Они кивают, их лица всё ещё светятся, как будто я только что вручил им медаль. Второй солдат, худощавый, с татуировкой змеи на шее, хлопает себя по груди и говорит: «Мы с вами, сэр! После того, как вы и лейтенант Керриган разнесли базу Дюка, Конфедерация на коленях!» Его слова — как нож в рёбра, и я чувствую, как кровь отливает от лица. Разнесли. Да, мы разнесли её. С помощью пси-эмиттера, что вызвал Рой. С помощью крови, что текла рекой. Я хочу сказать им правду, хочу заорать, что это не победа, а бойня, но их глаза — полные веры, надежды — останавливают меня. Они верят в меня. В Менгска. В наше дело. И я ненавижу себя за то, что не могу разрушить эту веру.       «Вы… просто держитесь, — бормочу я, отводя взгляд, и делаю шаг, чтобы пройти мимо. — Тарсонис будет не прогулкой.» Третий солдат, крепкий, с бородой, что делает его старше, чем он есть, ухмыляется и говорит: «С вами, маршал, мы пройдём через ад! Конфедерация не устоит!» Его голос гудит, как двигатели «Гипериона», и я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Ад? Мы уже в аду, парень. Я киваю, не глядя на него, и иду дальше, мои шаги отдаются эхом, как выстрелы. Их голоса затихают за спиной, но слова «герой Антиги» жгут, как клеймо. Я не герой. Я человек, который не остановил Керриган, не остановил Менгска, не остановил бойню. Я соучастник, и эта правда тяжёлая, как броня, что я больше не хочу носить.       Коридор кажется бесконечным, его стены сжимаются, как будто хотят раздавить меня. Я останавливаюсь, прислоняюсь к холодной переборке, и мои пальцы касаются револьвера на поясе. Он холодный, знакомый, но даже он не может защитить меня от самого себя. «Ты должен был сказать им, Джим, — шепчу я, и мой голос тонет в гуле корабля. — Должен был рассказать, что мы натворили.» Но я молчал. Потому что они верят в меня, а я… я не знаю, во что верю сам. Тарсонис ждёт, и я знаю, что там будет хуже. Я отталкиваюсь от стены, выпрямляюсь, и иду дальше, в темноту коридора, где свет ламп мигает, как звёзды, что видели слишком много. За Мар-Сару. За Антигу. За тех, кого я ещё могу спасти. Но с каждым шагом я чувствую, как часть меня остаётся позади, в том пепле, что мы оставили на Антиге.

Часть II: Стена между ними

Коридоры «Гипериона» гудят под ногами, их стальной лязг отдаётся в костях, как напоминание, что этот корабль — не убежище, а машина войны, несущая нас к Тарсонису. Воздух тяжёлый, пропитан запахом озона и машинного масла, и каждый шаг кажется мне шагом к пропасти. Я иду на мостик, чтобы поговорить с Хорнером о курсе — нужно убедиться, что мы не влетим в патрули Конфедерации, пока летим через гиперпространство. Но в груди — тяжесть, как будто песок Антиги всё ещё цепляется за мои сапоги. Солдаты, что назвали меня «героем Антиги», их восторженные лица — всё это жжёт, как кислота. Я не герой. Я лицемер, который не остановил бойню. Мой револьвер оттягивает пояс, его холодный вес — как напоминание о том, что я мог бы сделать, но не сделал. Я толкаю дверь мостика, и она шипит, открываясь, впуская меня в холодное сияние командного центра.       Мостик «Гипериона» — это сердце корабля, залитое голубым светом голографических панелей, что мигают, как звёзды в космосе. Стены покрыты экранами с данными сканирования, а центральная голографическая карта системы Тарсониса парит в воздухе, её огни отбрасывают тени, что танцуют, как призраки. Пахнет озоном и металлом, с лёгким привкусом кофе, что кто-то из техников забыл на консоли. Я ожидаю увидеть Хорнера, его аккуратный мундир и серьёзный взгляд, но вместо этого мой взгляд падает на неё. Сара Керриган. Она стоит у голографической карты, её фигура в броне «Призрака» — как тень, что сливается с мраком. Её рыжие волосы стянуты в тугой узел, а глаза, холодные, как лёд, скользят по карте, изучая орбитальные платформы Тарсониса. Она не замечает меня — или делает вид, что не замечает. Воздух между нами тяжёлый, как свинец, и я чувствую, как напряжение сжимает грудь, как будто кто-то затянул невидимую петлю.       Я делаю шаг вперёд, мои сапоги гулко стучат по металлу, и она наконец поднимает голову. Её взгляд встречается с моим, и на миг я вижу в её глазах что-то — тень, проблеск, боль? — но она тут же прячет это за маской холодного расчёта. «Джим, — говорит она, её голос ровный, как лезвие, но в нём есть что-то, что я не могу уловить. — Ты здесь за Хорнером?» Я киваю, пытаясь держать лицо твёрдым, но мои кулаки сжимаются сами собой. «Да, — отвечаю я, голос хриплый, как песок Мар-Сары. — Хотел проверить курс. Не хочу, чтобы нас подловили патрули.» Мои слова звучат пусто, как отчёт, и я ненавижу себя за это. Это не то, что я хочу сказать. Я хочу заорать, спросить, как она может стоять здесь, как ни в чём не бывало, после того, что мы натворили на Антиге. Но я молчу, и тишина между нами режет, как нож.       Она отворачивается к карте, её пальцы в перчатках скользят по голограмме, выделяя орбитальную станцию. «Курс стабильный, — говорит она, не глядя на меня. — Хорнер сейчас в машинном отделении. Проверяет двигатели перед выходом из гиперпространства.» Её голос — как сталь, холодный и отточенный, но я вижу, как её рука на миг замирает, как будто она боится, что я скажу что-то ещё. И я хочу. Хочу спросить, как она спит по ночам, зная, что её эмиттер вызвал Рой, что её руки — в крови тех солдат, что кричали, пока зерги рвали их на части. Но слова застревают в горле, как пепел. «Хорошо, — бормочу я, и мой голос звучит, как у чужака. — Я… поговорю с ним позже.»       Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но мои ноги словно приросли к полу. Тишина давит, и я чувствую, как она смотрит мне в спину. «Джим, — её голос вдруг мягче, почти человеческий, и я замираю. — Ты в порядке?» Я оборачиваюсь, и её глаза — зелёные, как яд, — смотрят на меня, но в них нет того холода, что я привык видеть. Там что-то ещё, что-то, что она прячет. Я хочу ответить, хочу сказать, что нет, я не в порядке, что Антига — это пятно, которое не отмыть, что я вижу её в каждом своём кошмаре. Но вместо этого я только пожимаю плечами, выдавливая: «А ты, Сара? Ты в порядке?» Она отводит взгляд, её губы сжимаются в тонкую линию, и я знаю, что ответа не будет.       Я ухожу, двери мостика шипят за моей спиной, и коридор встречает меня холодом и гулом двигателей. Но её взгляд, её голос, её вопрос — они следуют за мной, как тень. Тарсонис ждёт, и я знаю, что там будет хуже. Я сжимаю револьвер на поясе, его вес — единственное, что кажется реальным. За Мар-Сару. За Антигу. За то, чтобы найти ответы, которые я потерял в пепле.       Мостик «Гипериона» — холодное сердце корабля, залитое голубым сиянием голографических панелей, что мигают, как звёзды, но не греют. Стены из стали и феррокрита блестят под светом, покрытые царапинами, как шрамы от старых боёв. Гул двигателей — низкий, почти осязаемый — отдаётся в костях, напоминая, что мы летим к Тарсонису, к войне, от которой нет пути назад. Воздух пахнет озоном, металлом и чем-то едким, как тень Антиги, что въелась в каждую щель этого корабля. Я стою у выхода мостика, моя рука уже на ручке двери, но слова Керриган — «Ты в порядке?» — как крюк, что цепляет меня, не давая уйти. Её голос, мягкий, почти человеческий, пробивает брешь в той стене, что я выстроил между нами. Я замираю, сердце колотится, как барабан, и образы Антиги — крики солдат, визг зергов, кровь, что текла по песку, — хлынули, как прорвавшая плотину река. Я не выдерживаю. Я не могу молчать.       — Сара, — мой голос хриплый, как ржавый металл, и я поворачиваюсь к ней, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       — Ты видела, что мы наделали на Антиге? Ты слышала их крики?       Она стоит у голографической карты Тарсониса, её фигура в чёрной броне «Призрака» — как тень, что сливается с мраком. Её рыжие волосы, стянутые в узел, ловят свет, а глаза — зелёные, как яд — встречаются с моими. На миг я вижу в них вспышку, как будто она хочет что-то сказать, но её лицо тут же становится маской, холодной и непроницаемой. Она отводит взгляд, её пальцы касаются края голограммы, как будто карта может спрятать её от моих слов.       — Это был приказ, Джим, — её голос ровный, но в нём есть трещина, тонкая, как волос.       — Мы сделали, что должны были.       Я делаю шаг к ней, мои сапоги гулко стучат по полу, и гнев, что копился во мне с Антиги, вырывается наружу, как лава.       — Приказ? — я почти кричу, и мой голос эхом отдаётся от стен мостика.        — Это была бойня, Сара! Ты видела тех солдат? Мальчишек, что даже не успели поднять винтовки? Их лица… их лица плавились, пока они кричали! И это мы их туда бросили! Мы вызвали зергов! Я вижу, как её плечи напрягаются, как будто мои слова — это пули, что бьют в броню. Но она не отступает. Она поворачивается ко мне, её взгляд — как лезвие, острое и холодное.       — Мы сломали Дюка, — говорит она, её голос твёрд, но я слышу, как он дрожит на краях.        — Конфедерация бросила Антигу, как бросила Мар-Сару. Они заслужили это.       — Заслужили? — я шагаю ближе, и воздух между нами искрит, как перед ударом молнии.       — А шахтёры? А те, кто был в лагерях? Они тоже заслужили? Ты была на Мар-Саре, Сара! Ты видела, что зерги сделали с людьми! Как ты можешь стоять здесь и говорить, что это было правильно? Мои слова падают, как камни, и я вижу, как её маска трескается. Её губы сжимаются, глаза на миг теряют свой холод, и я вижу в них что-то — боль, вину, что-то, что она прячет даже от себя. Но она быстро берёт себя в руки, её осанка выпрямляется, как будто она надевает броню заново.       — Это война, Джим, — её голос теперь стальной, как клинок.       — На войне есть жертвы. Если бы мы не использовали эмиттер, база Дюка стояла бы до сих пор. Ты хочешь, чтобы Конфедерация продолжала душить сектор? Ты хочешь, чтобы Мар-Сара повторилась?       Я чувствую, как кровь стучит в висках, и делаю ещё шаг, теперь мы стоим так близко, что я вижу, как её пальцы дрожат, сжимая край консоли. «Ты повторяешь слова Менгска, — думаю я, и эта мысль жжёт, как кислота. — Ты стала его тенью.» Но я не могу остановиться.       — Это не война, Сара, — говорю я, мой голос опускается до шёпота, но он тяжёлый, как свинец. — Это убийство. Мы стали такими же, как они. Как Конфедерация. Как те, кто бросил нас на Мар-Саре. Ты видела Мило? Ты видела шахтёров, что верили в нас? Они бы плюнули нам в лицо за то, что мы сделали.       Она отшатывается, как будто я ударил её, и на миг её глаза расширяются, но она быстро опускает взгляд, её пальцы сжимают консоль так, что костяшки белеют. «Ты не понимаешь, — думаю я, глядя на неё. — Или не хочешь понимать.»       — Я сделала, что должна была, — говорит она, и её голос теперь тише, но в нём — сталь, что не гнётся.       — Менгск дал нам шанс. Он дал мне шанс. Ты хочешь, чтобы я вернулась в лаборатории Конфедерации? Чтобы они снова втыкали иглы в мой мозг?       Её слова — как удар под дых, и я замираю. Я знаю о её прошлом, о том, что Конфедерация сделала с ней, как они превратили её в «Призрака». Но это не оправдание. Не для меня.       — Это не даёт нам права убивать невинных, — говорю я, и мой голос дрожит, как будто я стою на краю пропасти.       — Мы должны быть лучше, Сара. Мы должны.       Она смотрит на меня, и на миг я вижу в её глазах что-то человеческое, что-то, что я знал на Мар-Саре, когда мы сражались бок о бок. Но затем её взгляд твердеет, и она отворачивается.       — Иди, Джим, — говорит она, её голос холодный, как космос за обзорным окном.        — Иди и думай, что ты лучше. Но без нас, без Менгска, сектор уже был бы мёртв.       Я стою, чувствуя, как стена между нами становится выше, толще, непроходимой. Я хочу сказать ещё что-то, достучаться до неё, но слова тонут в горле, как пепел. Я поворачиваюсь, мои сапоги гулко стучат по полу, и ухожу, оставляя её одну у карты Тарсониса. Двери мостика шипят за моей спиной, и коридор встречает меня холодом и гулом двигателей. Но её слова, её взгляд — они следуют за мной, как тень. Тарсонис ждёт, и я знаю, что там нас ждёт ещё больше крови. За Мар-Сару. За Антигу. За ту Сару, которую я когда-то знал, и которую, кажется, потерял навсегда.       От лица Сары Керриган Мостик «Гипериона» залит холодным голубым светом голографических панелей, их мерцание отбрасывает тени на стальные стены, покрытые шрамами старых боёв. Гул двигателей, низкий и ритмичный, вибрирует в воздухе, как пульс корабля, несущегося через гиперпространство к Тарсонису. Воздух пропитан запахом озона, металла и лёгким привкусом кофе, что кто-то забыл на консоли. Сара Керриган стоит у голографической карты, её фигура в чёрной броне «Призрака» неподвижна, как статуя, но её пальцы, сжимающие край консоли, выдают напряжение, что она прячет даже от себя. Её рыжие волосы, стянутые в тугой узел, ловят свет, а глаза — зелёные, как яд гидралиска — смотрят на Джима Рейнора, чьи слова — «Это была бойня, Сара!» — всё ещё звенят в ушах, как эхо взрыва. Его гнев, его боль, его взгляд, полный осуждения, бьют в неё, как лазерные лучи, и она чувствует, как её маска — холодная, безупречная — трескается под этим напором. Но она не может позволить себе сломаться. Не здесь. Не перед ним.       Сара выпрямляется, её осанка — как сталь, что не гнётся, и она заставляет свой голос звучать ровно, хотя внутри всё кипит, как лава Мар-Сары.       — Мы сломали Дюка, — говорит она, её слова острые, как клинок, но даются с трудом, как будто она выдавливает их из глубины.        — Мы спасли Антигу от тирании. Это война, Джим, а на войне есть жертвы.       Она видит, как его лицо меняется — гнев вспыхивает в его глазах, как огонь, и он делает шаг ближе, его сапоги гулко стучат по металлическому полу. Его плащ, потрёпанный, но всё ещё гордо носящий следы Мар-Сары, колышется, как знамя, что он отказывается опустить.       — Жертвы? — его голос дрожит от ярости, но в нём есть боль, что режет её, как пси-клинок.       — Это были люди, Сара! Мальчишки, что не заслужили смерти! Ты видела, что сделала твоя машина? Ты видела, как они кричали, пока зерги рвали их на куски?       Сара сжимает консоль так, что её перчатки скрипят, и чувствует, как её сердце колотится, как будто хочет вырваться из груди. Она хочет закричать в ответ, сказать ему, что она видела всё — каждый крик, каждое тело, что падало под когтями зерглингов, каждое лицо, что растворялось в кислоте. Она видела, как база Дюка горела, как её стены рушились, как песок Антиги стал красным от крови. Но она не может позволить себе чувствовать эту боль. Не теперь. Не после того, как Менгск вытащил её из лабораторий Конфедерации, где её разум ломали, как стекло, где её сделали оружием. Она обязана ему. Она обязана держать себя в руках.       — Это была победа, Джим, — её голос холоден, как космос за обзорным окном, но она чувствует, как он дрожит на краях, как будто её собственная ложь душит её.       — Без эмиттера мы бы потеряли Антигу. Дюк бы раздавил нас. Конфедерация бы раздавила нас. Ты хочешь, чтобы всё было зря?       Рейнор смотрит на неё, его глаза — как буря, что готова разнести мостик на части. Он сжимает кулаки, его револьвер на поясе кажется продолжением его гнева, и она знает, что он хочет ударить — не её, а правду, что стоит между ними.       — Победа? — он почти рычит, его голос низкий, как гул двигателей.       — Ты называешь это победой? Мы стали такими же, как они, Сара! Мы использовали зергов, как Конфедерация использовала нас! Как ты можешь смотреть себе в глаза после этого?       Его слова — как удар, и Сара чувствует, как её маска трескается ещё сильнее. Она хочет сказать ему, что не спит по ночам, что видит те же кошмары, что и он — крики, кровь, лица, что растворялись в агонии. Она хочет сказать, что эмиттер был не её выбором, что она лишь следовала приказу, что Менгск дал ей цель, когда Конфедерация отняла у неё всё. Но она не может. Она не может показать слабость, потому что слабость — это смерть. Она поднимает подбородок, её взгляд становится твёрже, как броня, что защищает её.       — Я делаю, что должна, — говорит она, и её голос теперь — как лезвие, что режет всё, включая её саму.       — Ты можешь осуждать меня, Джим. Можешь ненавидеть меня. Но без таких решений мы бы уже были мертвы. Все мы.       Рейнор смотрит на неё, и в его глазах — не только гнев, но и боль, как будто он видит кого-то другого, кого-то, кого он знал на Мар-Саре. Она чувствует, как эта боль впивается в неё, как когти зерглинга, но она не отводит взгляд. Она не может позволить себе дрогнуть. Он качает головой, его плечи опускаются, как будто он несёт на них весь сектор.       — Ты стала его тенью, Сара, — шепчет он, и его голос — как ветер, что несёт пепел.        — Ты стала Менгском.       Он поворачивается и уходит, его шаги гулко отдаются в тишине мостика, а двери шипят, закрываясь за ним. Сара остаётся одна, её пальцы всё ещё сжимают консоль, и она чувствует, как её сердце бьётся, как будто хочет разорвать броню. Она смотрит на голографическую карту Тарсониса, но видит не её, а Антигу — горящую, кричащую, умирающую. Она повторяет про себя слова Менгска: «Это было необходимо. Это было для свободы.» Но они звучат, как ложь, что она говорит себе, чтобы не сломаться. «Гиперион» летит к Тарсонису, и она знает, что там её ждёт новый приказ, новая кровь. Она выпрямляется, её лицо снова становится маской, но внутри — буря, что не стихает. За Мар-Сару. За Антигу. За долг, который она должна заплатить, даже если он уничтожит всё, что от неё осталось.       Двери мостика «Гипериона» шипят, закрываясь за Рейнором с тяжёлым лязгом, как будто захлопнулась крышка гроба. Его последние слова — «Ты стала его тенью, Сара. Ты стала Менгском» — всё ещё звенят в воздухе, острые, как осколки стекла, впивающиеся в её разум. Сара Керриган стоит одна, её фигура в чёрной броне «Призрака» неподвижна, словно вырезана из обсидиана. Голографическая карта Тарсониса парит перед ней, её голубое сияние освещает мостик, отбрасывая тени на стальные стены, покрытые царапинами и пятнами ржавчины. Гул двигателей корабля, низкий и ритмичный, вибрирует в полу, но он не может заглушить бурю, что бушует в её груди. Воздух пропитан запахом озона, металла и лёгким привкусом пролитого кофе, но для Сары он пахнет чем-то другим — стерильной чистотой лабораторий Конфедерации, смешанной с её собственной кровью. Она смотрит на карту, на мигающие точки орбитальных платформ, но видит не их. Перед её глазами — прошлое, осколки, что она пыталась похоронить, но которые возвращаются, как призраки, чтобы напомнить ей, кто она есть.       Её пальцы, всё ещё сжимающие край консоли, дрожат, несмотря на её попытки держать себя в руках. Она закрывает глаза, и тьма под веками оживает. Лаборатория Конфедерации. Холодные, белые стены, что пахнут антисептиком и страхом. Её тело, привязанное к стальному столу, кожа, холодная от ужаса, иглы, что впиваются в её вены, как когти зерглинга. Боль — раскалённая, ослепляющая — разрывает её, как электрические разряды, что бьют через её мозг, выжигая воспоминания, её имя, её жизнь. Она кричит, её голос срывается, но учёные в белых халатах, их лица скрыты масками, не слушают. «Субъект 24601, — говорит один из них, его голос холодный, как лёд. — Псионический потенциал подтверждён. Начинаем нейронную реструктуризацию.» Иглы вонзаются глубже, её кровь капает на белый пол, а электрические импульсы бьют снова и снова, стирая её детство, её семью, её смех, оставляя только пустоту и приказы. «Ты станешь идеальным оружием, — шепчет голос в её голове, и она не знает, её это память или голос машины, что переписала её душу.       Сара открывает глаза, её дыхание сбивается, и она сжимает консоль так сильно, что перчатки скрипят. Голографическая карта Тарсониса мигает перед ней, но она видит лабораторию — стерильные стены, мигающие мониторы, её собственные крики, что эхом отдаются в ушах. Она была их инструментом, их марионеткой, пока Арктур Менгск не ворвался в ту базу, не вырвал её из цепей.       Его голос, бархатистый и уверенный, был первым, что она услышала, когда очнулась. «Ты свободна, — сказал он, его глаза горели, как звёзды. — Ты больше не их оружие. Ты — моя.» Тогда эти слова были спасением, обещанием новой жизни. Она обязана ему. Она обязана следовать его приказам, даже если они ведут к бойне, как на Антиге. Даже если они заставляют её видеть лица солдат, чьи крики всё ещё звучат в её кошмарах — их плоть, растворяющаяся в кислоте, их глаза, полные ужаса, их мольбы, что она не могла заглушить.       — Я сделала, что должна была, — шепчет она, её голос едва слышен, как будто она боится, что мостик услышит её слабость.        — Это была победа. Это было необходимо.       Но слова звучат, как ложь, даже для неё самой. Она смотрит на свои руки, всё ещё в перчатках, и видит не их, а кровь Антиги, что въелась в её кожу, как клеймо. Рейнор был прав — это была бойня. Она видела, как зерги рвали солдат, как их броня плавилась под кислотой, как их крики тонули в визге Роя. Она установила эмиттер, она нажала на кнопку, она выполнила приказ. Но его взгляд — полный боли, гнева, разочарования — преследует её, как призрак. «Ты стала его тенью,» — сказал он, и эти слова жгут, как электрические разряды из её прошлого. Она хочет ненавидеть его за это, хочет закричать, что он не понимает, что без Менгска она была бы всё ещё в той лаборатории, её разум — разбитый, её душа — стёртая. Но она не может. Потому что в глубине души она знает, что он видит правду, которую она боится признать.       Сара отходит от консоли, её шаги гулко отдаются в тишине мостика. Она смотрит на обзорное окно, где гиперпространство течёт, как река света, уносящая их к Тарсонису. Она знает, что там её ждёт новая миссия, новый приказ, новая кровь. Она выпрямляется, её лицо снова становится маской — холодной, безупречной, — но её руки всё ещё дрожат, как будто помнят иглы, что вонзались в её кожу. Менгск дал ей свободу, но она боится, что эта свобода — всего лишь новая клетка. Она боится, что однажды она снова станет чьим-то инструментом, и этот страх — как тень, что следует за ней, даже в темноте космоса. За Мар-Сару. За Антигу. За долг, который она должна заплатить, даже если он разорвёт её на части.       От первого лица Джеймса Рейнора Коридоры «Гипериона» встречают меня холодом и гулом двигателей, что бьются, как сердце этого стального зверя, несущего нас к Тарсонису. Стены, покрытые шрамами старых боёв, блестят под тусклым светом ламп, что мигают, как звёзды, готовые погаснуть. Воздух тяжёлый, пахнет машинным маслом, потом и чем-то едким, что напоминает мне о горящей Антиге. Мои сапоги стучат по металлическому полу, каждый шаг — как удар молота, отзывающийся в груди. Я только что ушёл с мостика, где слова Сары — «Я сделала, что должна» — всё ещё жгут, как кислота зерглинга. Её глаза, холодные, как лёд, и её голос, твёрдый, как сталь, — они подтвердили то, чего я боялся. Она выбрала Менгска. Она стала его тенью. И я не смог до неё достучаться. Мой револьвер оттягивает пояс, его вес — как напоминание о том, что я не сделал, о том, что я позволил случиться. Я толкаю дверь своей каюты, и она скрипит, впуская меня в тесное пространство, что пахнет металлом, виски и моим собственным отчаянием.       Каюту заливает тусклый свет единственной лампы, её жёлтое сияние отбрасывает тени на стены, покрытые царапинами и пятнами ржавчины. Мой стол — заваленный картами, пустыми кофейными кружками и старым коммутатором — выглядит так, будто его не трогали со времён Мар-Сары. Я опускаюсь в кресло, его потёртая обивка скрипит подо мной, и чувствую, как усталость наваливается, как песок пустыни. На столе лежит моя фляга с виски, её серебристый бок блестит, маня, как старый друг, что всегда рядом, когда всё рушится. Я беру её, пальцы обхватывают холодный металл, и на миг я хочу сделать глоток, заглушить крики солдат Антиги, заглушить голос Сары, что звучит в голове: «Это была победа, Джим.» Но я останавливаюсь. Не сегодня. Не теперь. Я ставлю флягу обратно, и она звякает о стол, как выстрел в тишине.       Я поднимаю взгляд и ловлю своё отражение в металлической стене напротив — мутное, искажённое, как в кривом зеркале. Мои глаза, обведённые тенями, смотрят на меня, как на чужака. Щетина на щеках, морщины, что стали глубже после Мар-Сары, потрёпанный плащ, что всё ещё пахнет пеплом Антиги. «Кто ты, Джим? — шепчу я сам себе, голос хриплый, как ржавый болт. — Герой Антиги? Маршал? Или просто дурак, что поверил в Менгска?» Я вижу в отражении человека, который хотел спасти сектор, который сражался за шахтёров, за Мило, за Сару. Но этот человек тонет в пепле, в крови, в бойне, что мы устроили. Я вспоминаю её лицо на мостике, её слова, её взгляд — холодный, но с трещиной, где я видел проблеск той Сары, что стояла со мной на Мар-Саре, что смеялась, что верила в нас. Но она ушла. Она выбрала его.       — Ты не такой, Джим, — говорю я своему отражению, и мой голос дрожит, как будто я пытаюсь убедить не себя, а того, кем я был.       — Ты не он. Не Менгск.       Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, и боль — единственное, что кажется реальным. Менгск и его речи, его обещания свободы, его холодная улыбка — они были маяком, когда я потерял всё на Мар-Саре. Но теперь я вижу его тень — пси-эмиттер, что вызвал Рой, кровь солдат, что кричали, пока их рвали на части, лица шахтёров, что верили в нас, а теперь смотрят на меня, как на предателя. Я не Менгск. Я не могу стать им, даже если это значит идти против него. Против неё. Я встаю, мои шаги гулко отдаются в тесной каюте, и подхожу к стене, где моё отражение смотрит на меня, как судья. Я касаюсь револьвера на поясе, его холодный металл — как обещание, что я ещё могу что-то изменить.       — Ты не такой, — повторяю я, и мой голос твёрже, но в нём всё ещё есть трещина, как в броне, что треснула под ударом. — Ты сражался за людей. За Мило. За Мар-Сару. Ты не станешь палачом. Я отворачиваюсь от отражения, будто оно может осудить меня, и смотрю на флягу. Она манит, но я не беру её. Вместо этого я сажусь обратно в кресло, мои руки ложатся на стол, и я чувствую, как гул двигателей «Гипериона» отдаётся в костях. Мы летим к Тарсонису, к войне, что будет хуже, чем Антига, хуже, чем Мар-Сара. Я знаю, что Сара не вернётся, что стена между нами — это не просто слова, а пропасть, что растёт с каждым днём. Но я не могу сдаться. Не теперь. За тех, кто ещё верит в меня. За тех, кого я ещё могу спасти. Я закрываю глаза, и образы Антиги — кровь, крики, пепел — возвращаются, но я не даю им сломать меня. Тарсонис ждёт. И я найду способ быть не таким, как он. Даже если это будет стоить мне всего.

Часть III: Голоса из Прошлого

      От первого лица Кэйлен Вэнс Сон не приходит, как бы я ни пытался. Койка в моей каюте скрипит, как старый «Стервятник», а тени от тусклой лампы ползают по стенам, напоминая мне о кошмарах, что всё ещё цепляются за разум — Антига, кровь, крики, красная рука на моей броне, что кажется кровавым пятном. Я встаю, мои сапоги гулко стучат по металлическому полу, и выхожу в коридор «Гипериона», где воздух тяжёлый, пропитанный запахом машинного масла, пота и чего-то едкого, что въелось в корабль, как пепел Мар-Сары. Гул двигателей — низкий, ритмичный — отдаётся в костях, напоминая, что мы летим к Тарсонису, к войне, от которой нет пути назад. Я брожу по коридорам, не зная, куда иду, лишь бы заглушить мысли, что жгут, как кислота зерглинга. Мои шаги приводят меня к архивному отсеку — забытому уголку корабля, где пыль оседает на старых терминалах, а свет ламп мигает, как звёзды, готовые погаснуть.       Дверь отсека скрипит, когда я толкаю её, и я вхожу в тесное помещение, заваленное ящиками с оборудованием и старыми датападами, покрытыми царапинами. Воздух здесь спёртый, пахнет ржавчиной и старой электроникой, а стены увешаны кабелями, что свисают, как лианы в джунглях. В центре стоит терминал, его экран тускло светится, мигая зелёным курсором, как будто приглашая меня. Я сажусь на скрипящий стул, мои пальцы касаются клавиатуры, и я чувствую, как сердце стучит быстрее, как будто я стою на краю пропасти. «Что я вообще делаю? — думаю я, и мой голос в голове звучит устало, как у человека, который слишком долго бежал. — Ищу ответы? Или просто пытаюсь сбежать от самого себя?»       Я нажимаю на клавишу, и экран оживает, высвечивая список файлов. «Конфедерация: Захваченные данные. Антига», — гласит заголовок, и моё дыхание замирает. Это файлы, которые мы вытащили из базы Дюка, пока она горела, пока зерги рвали всё на части. Я прокручиваю список, мои пальцы дрожат, и названия мелькают перед глазами: «Отчёты о подавлении», «Псионические исследования», «Досье: Эдмунд Дюк». Я замираю, моё сердце колотится, как молот. Дюк. Человек, чья база пала под натиском Роя. Человек, чья тень всё ещё висит над нами, как проклятье. Я открываю файл, и экран заливает текст, холодный и официальный, как голос Конфедерации, что я ненавидел на Мар-Саре.       Я начинаю читать, и слова впиваются в меня, как когти. «Генерал Эдмунд Дюк. Сигма-5, 2489. Подавление мятежа. Тактика выжженной земли. Потери гражданского населения: 73%. Эффективность: высокая.» Я вижу перед глазами не строки, а образы — горящие поселения, крики людей, что бегут от огня, турели, что стреляют без разбора. Мои пальцы сжимают край терминала, металл холодит кожу, но я не могу остановиться. Я прокручиваю дальше, и новый отчёт бьёт, как пуля: «Антига, 2500. Лагеря для повстанцев. Полный контроль. Казни: 1200 за месяц. Дюк демонстрирует непревзойдённую решимость в устранении инакомыслия.» Я чувствую, как кровь отливает от лица, и вспоминаю Матиаса в столовой, его слова о дочери, что осталась в лагере. «Они заслужили это, — шепчу я себе, повторяя слова Менгска, но они звучат, как ложь, как пепел во рту.       Я откидываюсь на стуле, его скрип режет тишину, и смотрю на экран, где строки отчёта продолжают гореть, как факелы. Конфедерация была прогнившей, её генералы — как Дюк — душили колонии, казнили людей, ломали их, как игрушки. Но мы… мы вызвали зергов. Мы стали такими же. Я чувствую, как гнев и растерянность борются во мне, как два зверя, что рвут друг друга. «Мило бы плюнул мне в лицо, — думаю я, и образ моего друга, его смех на Мар-Саре, его тело, оставленное в шахтах, впивается в сердце, как нож. — Он бы сказал, что мы предали всё, за что сражались.» Я прокручиваю ещё один файл, мои пальцы дрожат, и вижу заголовок: «Секретно: Анализ угрозы повстанцев. Арктур Менгск.» Моё дыхание замирает. Я знаю, что должен остановиться, но не могу. Я нажимаю на файл, и экран заполняется словами, что ждут, как мины, готовые взорваться.       Терминал мигает, его зелёный свет отбрасывает тени на моё лицо, и я чувствую, как «Гиперион» гудит подо мной, неся нас к Тарсонису. Я солдат «Сынов Корхала», но сейчас я чувствую себя мальчишкой, который заблудился в пустыне. Эти файлы — голоса прошлого, что говорят правду, которую я не хочу слышать. Но я продолжаю читать, потому что, может быть, в этих строках я найду ответ. Или хотя бы причину, почему я всё ещё сражаюсь. За Мило. За Мар-Сару. За Антигу. И за себя — того, кем я был, прежде чем эта война сделала меня кем-то другим.

Секретный меморандум Конфедерации: Профиль "Мясник"

Классификация: Строго конфиденциально Код документа: C-SEC-77B-EDuke Автор: Аналитик Службы Безопасности Конфедерации (СБК), идентификатор засекречен Дата составления: 12 февраля 2500 Цель: Анализ оперативной деятельности и психологического профиля генерала Эдмунда Дюка для оценки угроз и рекомендаций Совету Конфедерации

Раздел 1: Оперативная история. Дело № C-SEC-77B-EDuke

Биографическая справка Генерал Эдмунд Дюк (род. 2455, Тарсонис, сектор Копрулу) — старший офицер Вооружённых Сил Конфедерации, командующий 3-м экспедиционным флотом, известный под оперативным псевдонимом «Мясник» в разведывательных кругах СБК. Происходит из влиятельной военной семьи Дюков, чьи представители занимали ключевые посты в Военной Академии Тарсониса с момента её основания в 2412 году. Дюк окончил Академию в 2475 году с отличием, специализируясь на тактике подавления массовых беспорядков и контрпартизанских операциях. Его ранние рапорты (см. Архив C-SEC-22A-2476) свидетельствуют о склонности к жёстким, бескомпромиссным решениям, что отмечалось инструкторами как «выдающаяся решимость» и одновременно как «потенциальная угроза для долгосрочной стабильности».

Субъект демонстрировал исключительные способности в стратегическом планировании и управлении крупномасштабными операциями, что обеспечило ему быстрое продвижение по служебной лестнице. К 2480 году Дюк получил звание полковника и был направлен в зону боевых действий Войн Гильдий, где его действия определили его репутацию как «Мясника».

Участие в Войнах Гильдий: Сигма-5

Операция на планете-колонии Сигма-5 (2489) стала определяющей в формировании оперативного стиля Дюка. Согласно отчётам СБК (см. Документ V-GILD-89C-4512), Дюк, будучи командиром 7-й бронетанковой дивизии, получил задачу подавить восстание шахтёров, требовавших реформ в трудовом законодательстве и автономии от Конфедерации. Восстание, поддержанное местными гильдиями, переросло в полномасштабный вооружённый конфликт, угрожавший поставкам триния с планеты.

Дюк применил тактику, позже названную в военных кругах «выжженной земли». В ходе операции (13–27 марта 2489) он санкционировал орбитальную бомбардировку жилых кварталов, где, по данным разведки, укрывались повстанческие лидеры. Цитата из рапорта Дюка (V-GILD-89R-003):

«Жилые сектора 4-A и 4-B были идентифицированы как узлы сопротивления. Орбитальная бомбардировка проведена с использованием боеприпасов типа "Колосс" для максимальной эффективности. Потери среди гражданского населения составили 87% (примерно 12 400 человек). Считаю это приемлемыми сопутствующими потерями для устранения угрозы и восстановления контроля.»

Операция завершилась полной нейтрализацией повстанческого движения на Сигме-5 за 14 стандартных суток. Поставки триния возобновились в течение 72 часов после завершения активной фазы. Дюк получил орден «За доблесть» и повышение до генерала, несмотря на протесты гражданских организаций и внутренние запросы СБК (см. Отчёт C-SEC-89Q-112) о возможных нарушениях Протокола о гуманитарных операциях (2490).

Психологический анализ

Субъект демонстрирует полное отсутствие эмпатии в принятии оперативных решений, рассматривая гражданское население как потенциальный ресурс противника или препятствие для достижения целей. Его действия на Сигме-5 свидетельствуют о фанатичной приверженности концепции «порядка любой ценой», что коррелирует с его воспитанием в элитарной среде Тарсониса, где колонисты рассматривались как второстепенный элемент в структуре Конфедерации.

Методы Дюка, хотя и эффективны в краткосрочной перспективе (см. Анализ эффективности операций, Документ C-SEC-90A-334), создают долгосрочные риски. Массовые репрессии и высокие потери среди гражданского населения на Сигме-5 спровоцировали рост антиконфедеративных настроений в периферийных колониях, включая Мар-Сару и Антигу. СБК выражает озабоченность, что тактика Дюка способствует радикализации населения и создаёт благоприятную почву для лидеров повстанческих движений, таких как Арктур Менгск (см. Досье C-SEC-99M-AMengsk).

Рекомендации

Ограничить полномочия Дюка в операциях, связанных с гражданским населением, во избежание дальнейшей эскалации протестов.

Провести дополнительное расследование действий Дюка на Сигме-5 (см. Запрос C-SEC-89Q-112) для оценки соответствия Протоколу 2490.

Рассмотреть перевод Дюка на операции в глубокий космос, где его методы могут быть применены без риска для репутации Конфедерации.

Примечание аналитика Субъект остаётся ценным активом для поддержания контроля в условиях кризиса, но его подход к подавлению мятежей создаёт больше врагов, чем устраняет. Долгосрочные последствия его действий могут подорвать стабильность сектора Копрулу, если не будут приняты корректирующие меры.

Раздел 2: Губернаторство на Антиге Прайм. Анализ эффективности

Назначение и контекст В марте 2499 года генерал Эдмунд Дюк был назначен военным губернатором Антиги Прайм в ответ на серию шахтёрских забастовок, вызванных снижением квот на добычу триния и ухудшением условий труда (см. Отчёт C-SEC-99A-231, «Анализ социальной нестабильности на Антиге»). Основной задачей Дюка, согласно директиве Совета Конфедерации (Директива T-SEC-99-017), было «восстановление порядка любой ценой» с целью обеспечения бесперебойных поставок ресурсов и нейтрализации повстанческой активности, связанной с деятельностью группировки «Сыны Корхала» (см. Досье C-SEC-99M-AMengsk). Назначение Дюка, известного своей репутацией «Мясника» после операции на Сигме-5 (см. Раздел 1, C-SEC-77B-EDuke), было обусловлено его доказанной способностью к подавлению мятежей с минимальными затратами ресурсов Конфедерации.

Методы управления Оперативная деятельность Дюка на Антиге Прайм характеризуется крайней степенью репрессий и установлением режима тотального контроля. Согласно данным СБК (Отчёт A-SEC-99R-442), в течение первых трёх месяцев губернаторства Дюк внедрил следующие меры:

Лагеря перевоспитания

Под официальным названием «Центры социальной стабилизации» были созданы изолированные лагеря для содержания инакомыслящих, включая шахтёров, профсоюзных лидеров и подозреваемых в симпатиях к повстанцам. По данным внутренней отчётности (A-SEC-99D-118), в лагерях содержалось до 15 000 человек в период с июня по декабрь 2499 года. Условия содержания характеризуются как «предельно суровые»: недостаток продовольствия, отсутствие медицинской помощи и принудительные работы на триниевых шахтах. Зафиксирована высокая смертность — около 28% заключённых (примерно 4 200 человек) умерли от «истощения, несчастных случаев и дисциплинарных мер» (цитата из рапорта коменданта лагеря №3, A-SEC-99R-447).

Примечание: СБК подтверждает свидетельства гражданских источников (перехваченные сообщения, A-SEC-99C-091) о применении физических наказаний и экспериментальных методов «перевоспитания», включая использование нейронных ингибиторов для подавления воли.

Публичные казни

Для устрашения населения Дюк санкционировал проведение публичных экзекуций лиц, обвинённых в «предательстве» или «саботаже». Согласно статистике (A-SEC-99S-672), за последний квартал 2499 года было проведено 47 публичных казней, включая расстрелы и повешения, транслировавшиеся через планетарную сеть. Меры привели к снижению открытых протестов на 62% (с 184 инцидентов в первом квартале до 70 в четвёртом), однако анализ СБК выявил рост подпольной повстанческой активности на 112% за тот же период, включая диверсии на триниевых шахтах и нападения на патрули Конфедерации.

Графическое описание (18+): Отчёт очевидца (A-SEC-99T-203, анонимный источник) описывает казнь в центральной площади Нового Дрездена, где 12 шахтёров были повешены на глазах у толпы. «Казнь сопровождалась демонстрацией тел в течение трёх дней для "усиления эффекта устрашения". Запах разложения и крики родственников вызвали панику среди населения, что, вероятно, усилило поддержку повстанцев.»

Тотальный контроль

Дюк ввёл систему тотальной прослушки, включающую установку датчиков слежения в жилых районах и на шахтах, а также жёсткую цензуру планетарной сети. Комендантский час с 20:00 до 06:00 был установлен во всех крупных населённых пунктах. Нарушители подвергались немедленному аресту или ликвидации на месте (см. Протокол A-SEC-99P-334). Сеть информаторов, подчинённых Дюку, насчитывала до 2 500 агентов, что позволило выявить 78% подпольных ячеек в первый месяц, но не предотвратило формирования новых (A-SEC-99R-556).

Психологический анализ

Генерал Дюк создал на Антиге Прайм атмосферу всепроникающего страха, которая эффективно подавляет открытое сопротивление, но превращает планету в пороховую бочку, готовую взорваться при малейшей искре. Его методы отражают глубокое презрение к колонистам, которых он в перехваченной переписке (A-SEC-99C-091) называет «пыльными фермерами» и «расходным материалом». Это отношение исключает возможность диалога с населением и способствует радикализации, подпитывая повстанческие движения, такие как «Сыны Корхала».

Субъект демонстрирует непревзойдённую веру в абсолютный контроль как единственный способ поддержания порядка, что коррелирует с его действиями на Сигме-5 (см. Раздел 1, C-SEC-77B-EDuke). Однако его подход игнорирует долгосрочные социальные последствия, создавая цикл насилия, который усиливает антиконфедеративные настроения.

Рекомендации

Ограничить применение публичных казней во избежание дальнейшей радикализации населения.

Провести аудит условий содержания в «Центрах социальной стабилизации» для соответствия Протоколу о гуманитарных операциях (2490).

Рассмотреть замену Дюка на губернатора с менее репрессивным подходом для предотвращения эскалации конфликта.

Примечание аналитика Режим Дюка на Антиге Прайм демонстрирует крайнюю эффективность в краткосрочной стабилизации, но его методы создают условия для полномасштабного восстания. Презрение субъекта к колонистам и его одержимость контролем делают его ценным инструментом для подавления, но опасным для стратегических интересов Конфедерации. Рост активности «Сынов Корхала» под руководством Арктура Менгска напрямую связан с действиями Дюка, что требует немедленного пересмотра его полномочий.

Раздел 3: Психологический профиль и мотивация.

Дело № C-SEC-PSY-14G-EDuke

Идеологическая основа

Генерал Эдмунд Дюк, оперативный псевдоним «Мясник», представляет собой не просто продукт военной системы Конфедерации, но и воплощение крайне авторитарного мировоззрения, сформированного как личным опытом, так и воспитанием в элитарной среде Тарсониса. Анализ переписки (см. Архив C-SEC-95C-112) и рапортов (V-GILD-89R-003) позволяет сделать вывод, что Дюк не является садистом в клиническом смысле, а скорее фанатиком, искренне убеждённым в необходимости «железной руки» для выживания человечества в условиях жестокой галактики. Его идеология базируется на убеждении, что человечество по своей природе слабо, склонно к хаосу и нуждается в строгом контроле для поддержания порядка. Демократические институты и идеи свободы, по его собственным словам (перехваченное сообщение, A-SEC-99C-091), являются «синонимами анархии, ведущей к вырождению».

Эта убеждённость проявляется в его оперативной деятельности (см. Разделы 1 и 2, C-SEC-77B-EDuke), где он рассматривает любое инакомыслие как угрозу не только Конфедерации, но и самому существованию человеческой цивилизации. Его действия на Сигме-5 и Антиге Прайм демонстрируют готовность жертвовать тысячами жизней ради достижения «стабильности», что он считает высшей ценностью.

Одержимость порядком

Дюк демонстрирует маниакальную приверженность дисциплине, которая выходит за рамки профессиональной необходимости. Согласно отчётам подчинённых (A-SEC-99R-447), он лично инспектирует казармы и гарнизоны, наказывая солдат за малейшие нарушения — от неправильно застёгнутого мундира до секундного опоздания на построение. Один из инцидентов (A-SEC-99T-204) описывает, как Дюк приказал подвергнуть сержанта дисциплинарному наказанию (20 ударов плетью) за «неудовлетворительное состояние винтовки», несмотря на отсутствие боевых операций. Его девиз, зафиксированный в перехваченной речи перед офицерами Антиги (A-SEC-99V-312), гласит: «Порядок рождается из страха. Страх — это фундамент, на котором строится сила.»

Эта одержимость распространяется на его управление Антигой Прайм, где он установил режим тотального контроля (см. Раздел 2, C-SEC-77B-EDuke), включая прослушку, цензуру и комендантский час. Его подход создаёт иллюзию стабильности, но, как отмечено в предыдущих отчётах, подпитывает подпольную активность, усиливая поддержку повстанцев.

Ненависть к Менгскам

Ключевая деталь психологического профиля Дюка — его личная и почти иррациональная ненависть к Арктуру Менгску, лидеру «Сынов Корхала». Эта вражда уходит корнями в события Войн Гильдий, когда сенатор Ангус Менгск, отец Арктура, публично осудил методы Дюка на Сигме-5 (см. Архив V-GILD-89P-056). В своём выступлении в Совете Конфедерации (14 апреля 2489) Ангус Менгск назвал Дюка «позором для человечества» и потребовал расследования его действий, обвиняя в военных преступлениях. Хотя расследование было заблокировано (см. Протокол C-SEC-89Q-112), публичное унижение оставило глубокий след в психике Дюка. Перехваченная переписка (A-SEC-99C-091) свидетельствует о его личной обиде: «Менгск-старший был предателем, чьи речи разлагали порядок. Его отродье не заслуживает иного, кроме уничтожения.»

После убийства семьи Менгска Конфедерацией в 2491 году (см. Досье C-SEC-91M-AMengsk), Дюк перенёс свою ненависть на Арктура, рассматривая его не просто как политического противника, но как личное оскорбление своему мировоззрению. В рапорте от 2499 года (A-SEC-99R-556) Дюк называет Арктура «отродьем предателя», чья деятельность на Антиге угрожает «естественному порядку». Его одержимость уничтожением Менгска выходит за рамки профессионального долга, проявляясь в чрезмерной жестокости к любым лицам, подозреваемым в связях с «Сынами Корхала» (см. Раздел 2, данные о публичных казнях).

Психологическая заметка аналитика

Ненависть Дюка к Арктуру Менгску носит глубоко личный характер, коренящийся в его уязвлённой гордости и фанатичной вере в авторитарный порядок. Он видит в Менгске не просто мятежника, а символ хаоса, который угрожает его идеалу «железной руки». Эта одержимость делает Дюка предсказуемым в своих действиях против «Сынов Корхала», но также уязвимым для манипуляций, поскольку его эмоциональная реакция на Менгска может быть использована для провоцирования необдуманных решений.

Субъект представляет собой сложную фигуру: не просто монстр, как его называют в народе, но человек, чья идеология и личные обиды превратили его в инструмент насилия. Его вера в необходимость страха как основы порядка делает его ценным для Конфедерации в условиях кризиса, но его методы создают долгосрочные угрозы стабильности сектора Копрулу.

Рекомендации

Использовать личную ненависть Дюка к Менгску для разработки операций по дезинформации, направленных на провоцирование его на ошибки.

Ограничить его доступ к стратегическим решениям, связанным с Антигой, во избежание эскалации конфликта из-за личных мотивов.

Провести дополнительный анализ переписки Дюка для выявления других личных врагов, которые могут повлиять на его действия.

Примечание аналитика Эдмунд Дюк — это не просто военный, а символ прогнившей системы Конфедерации, где личные амбиции и идеология подавляют гуманизм. Его ненависть к Менгску делает его одновременно мощным оружием и слабым звеном. Если не принять меры, его действия могут спровоцировать полномасштабное восстание, которое Конфедерация не сможет подавить.

Раздел 4: Заключение и рекомендации (Уровень доступа: ОМЕГА)

Архивный отсек «Гипериона» был словно гробница — холодный, тёмный, пропитанный запахом старой электроники и ржавчины. Тусклый свет терминала отбрасывал зеленоватые отблески на лицо Вэнса, пока он сидел, склонившись над экраном, будто археолог, раскопавший давно похороненную тайну. Пыль толстым слоем лежала на ящиках с оборудованием и старых датападах, а в воздухе висела тяжесть — не только от спёртости, но и от того, что он вот-вот узнает нечто, способное перевернуть всё, во что он верил. Или не верил. Его пальцы, покрытые мозолями от винтовки, дрожали, касаясь клавиш, а сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди и само дочитать этот проклятый меморандум. Экран мигнул, высветив заголовок: Раздел 4: Заключение и рекомендации (Уровень доступа: ОМЕГА). Вэнс затаил дыхание. Это был конец досье, часть, предназначенная только для тех, кто носил золотые эполеты и подписывал приказы о казнях с холодной улыбкой. Он прокрутил текст вниз, и перед ним развернулись строки, написанные сухим, официальным языком Конфедерации — языком людей, для которых война была шахматной доской, а жизни — пешками.

Официальное заключение:

«Генерал Эдмунд Дюк демонстрирует исключительную эффективность в выполнении поставленных задач по подавлению мятежей и поддержанию контроля на проблемных мирах сектора Копрулу. Его методы, основанные на строгой дисциплине и устрашении, обеспечивают краткосрочную стабилизацию в зонах конфликта. Рекомендуется продолжать использовать его на территориях с высоким уровнем повстанческой активности, таких как Мар-Сара, Антига Прайм и прилегающие системы. Его действия на Антиге Прайм привели к снижению открытых протестов на 62% за последний квартал 2499 года, что подтверждает его ценность как оперативного актива Конфедерации.

Однако следует учитывать долгосрочные риски, связанные с его методами. Рост подпольной активности на 112% на Антиге Прайм свидетельствует о том, что репрессивные меры могут спровоцировать эскалацию конфликта. Рекомендуется дополнить его действия программами лояльности и пропаганды для смягчения негативного восприятия Конфедерации среди колонистов.

В целом, генерал Дюк остаётся незаменимым инструментом для поддержания порядка в условиях кризиса. Его дальнейшее использование на проблемных мирах одобрено Советом Конфедерации.»

Вэнс сжал челюсти так сильно, что зубы скрипнули. Холодные, выверенные слова отчёта резали, как нож. "Эффективность". "Стабилизация". "Инструмент". Они говорили о Дюке, как о машине, а о людях — как о сорняках, которые нужно выдернуть с корнем. Он вспомнил Мар-Сару — дым над сожжёнными фермами, крики женщин, когда солдатня Дюка уводила их мужей "на допрос". Стабилизация, да? Он фыркнул, и звук эхом отскочил от металлических стен отсека. Но это было ещё не всё. Его взгляд упал на следующий заголовок, и кровь застыла в жилах: Секретная приписка (только для высшего командования СБК).

Тон текста изменился. Сухая формальность исчезла, уступив место чему-то живому, почти отчаянному. Вэнс наклонился ближе, чувствуя, как пот выступает на лбу. Это был голос — не безликого бюрократа, а человека, который видел правду и не мог её скрыть.

Секретная приписка:

«Я вынужден добавить это неофициально, за пределами официального заключения. Методы генерала Дюка — это раковая опухоль на теле Конфедерации. Он не просто подавляет мятежи; он создаёт мучеников. Каждый казнённый им колонист — это не просто число в статистике, это искра, что разжигает пламя восстания. Он превращает недовольных фермеров, шахтёров, обычных людей в закалённых повстанцев, готовых умереть за свои идеалы. Его "порядок" — это иллюзия, построенная на страхе, и она рушится, как карточный домик, стоит лишь ослабить хватку.

      Арктур Менгск — не просто мятежник. Он — симптом нашей болезни. Он использует нашу жестокость как своё главное оружие. Он говорит о свободе, о справедливости, и люди, задушенные "порядком" Дюка, слушают его. Они видят в нём не демагога, а спасителя, потому что мы сами толкаем их в его объятия. Если мы не изменим нашу политику, если мы продолжим полагаться на таких "мясников", как Дюк, мы проиграем. Не потому, что Менгск силён, а потому, что мы сами отдадим ему сектор в руки.

      Я видел отчёты с Антиги. Я читал перехваченные сообщения. Люди там не просто боятся — они ненавидят нас. И эта ненависть — топливо для Менгска. Он использует каждую казнь, каждое сожжённое поселение, каждую разорванную семью как доказательство нашей тирании. И он прав. Мы строим свою собственную могилу, и генерал Дюк с энтузиазмом копает её для нас.» Вэнс отшатнулся от экрана, будто слова ударили его в грудь. Дыхание вырывалось короткими, рваными толчками, а в голове гудело, как от взрыва гранаты. Он провёл рукой по лицу, вытирая пот, но дрожь в пальцах не унималась. "Раковая опухоль". "Мученики". "Мы строим свою собственную могилу". Эти фразы врезались в его разум, как пули, пробивающие броню. Он встал, чуть не опрокинув стул, и зашагал по отсеку, его ботинки гулко стучали по металлическому полу.       — Они знали, — пробормотал он, голос хриплый, будто после долгого крика.       — Они всё знали, проклятье!       Он остановился у стены, где висел старый плакат Конфедерации — голубой фон, золотые звёзды, лозунг "Единство и сила". Теперь он был покрыт трещинами и пылью, как сама их империя. Вэнс сорвал его одним рывком, ткань затрещала, разрываясь в его руках.       — Единство, да? — он швырнул обрывки на пол и сплюнул.       — Сила? Это ваша сила — убивать собственных людей и называть это порядком?       Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он вспомнил Мило, своего друга с Мар-Сары, чья ферма сгорела под "стабилизирующими" залпами Дюка. Вспомнил Антигу, где он видел, как подросток с винтовкой кричал о свободе, прежде чем его заткнула пуля конфедератского снайпера. И теперь этот аналитик — безымянный голос из прошлого — говорил ему, что всё это было не случайностью, а системой. Прогнившей, лживой системой, которая сама породила Менгска. Вэнс вернулся к терминалу, его движения были резкими, почти яростными. Он подключил свой датапад и начал копировать файлы, пальцы летали по клавишам.       — Рейнор должен это увидеть, — бормотал он. — Или Лилия. Кто-то, кто сможет... — Он осёкся. Сможет что? Остановить это? Слишком поздно. «Гиперион» уже летел к Тарсонису, чтобы вонзить нож в сердце Конфедерации. Но что потом?       Экран погас, и отсек погрузился в тишину, нарушаемую лишь далёким гулом двигателей. Вэнс замер, глядя в пустоту. В его голове всплыли слова аналитика: "Менгск — симптом нашей болезни". А что, если он — не лекарство, а новый яд? Вэнс не знал ответа. Но он знал одно: он больше не тот наивный парень с Мар-Сары, что верил в чёрное и белое. Война была серой — грязной, кровавой и бесконечной.       — За Мило, — тихо сказал он, сжимая датапад.       — За Антигу. За всех нас.       Он вышел из отсека, шаги гулко отдавались в коридоре. Впереди ждал Тарсонис, ждала битва. И, может быть, конец. Или новое начало. Вэнс не знал. Но теперь он нёс правду — тяжёлую, как цепи, и острую, как клинок. И он не собирался её отпускать.       Коридоры «Гипериона» встречают меня холодом, их стальные стены блестят под мигающим светом ламп, что отбрасывают длинные тени, похожие на когти зерглингов. Гул двигателей бьётся в ушах, как пульс, напоминая, что мы летим к Тарсонису, к войне, что, кажется, никогда не закончится. Мой датапад, зажатый в руке, тяжёлый, как грех, — в нём файлы Конфедерации, слова безымянного аналитика, что жгут, как кислота: «Мы строим свою собственную могилу, и генерал Дюк с энтузиазмом копает её для нас». Я иду, не разбирая пути, мои сапоги гулко стучат по металлическому полу, а в голове — буря. Антига, Мар-Сара, Дюк, Менгск — всё смешалось в кровавый вихрь, и я не знаю, где правда, а где ложь. Я солдат, но сейчас чувствую себя мальчишкой, который заблудился в пустыне и не знает, кому верить.       Я сворачиваю за угол и чуть не врезаюсь в Лилию. Она сидит на ящике с боеприпасами, прислонившись к стене, её винтовка C-20 разобранная перед ней, как скелет. Её тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, блестят под светом лампы, а руки, покрытые шрамами, методично чистят ствол, движения точные, как у машины. Воздух пахнет оружейным маслом и металлом, и тишина коридора нарушается только скрежетом её щётки. Она поднимает взгляд, её глаза — стальные, острые, как лезвия — фиксируют меня, и я чувствую, как холод пробегает по спине.       — Вэнс, — говорит она, её голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который слишком долго кричал в бою.        — Ты выглядишь, будто увидел зерга в своей койке. Что стряслось?       Я замираю, слова застревают в горле, как песок Мар-Сары. Датапад в моей руке кажется раскалённым, и я не знаю, с чего начать. Но её взгляд — прямой, безжалостный — вынуждает меня говорить. Я делаю шаг ближе, мои ботинки скрипят, и сажусь на ящик напротив, чувствуя, как металл холодит даже через броню.       — Я был в архиве, — начинаю я, голос дрожит, несмотря на попытки держать его твёрдо.        — Нашёл файлы Конфедерации. Про Дюка. Про Антигу. Про всё.       Лилия не прерывает своей работы, её щётка продолжает скрести ствол, но я вижу, как её брови слегка приподнимаются. Она молчит, давая мне продолжить, и я чувствую, как слова вырываются, как вода из прорванной дамбы.       — Они называли его «Мясником», — говорю я, и мой голос становится громче, яростнее. — Он сжёг Сигму-5, убил тысячи людей, называя это «приемлемыми потерями». На Антиге он устроил лагеря, казни, всё, чтобы держать людей в страхе. И знаешь, что самое паршивое? Они знали! Конфедерация знала, что он творит, и всё равно держала его, потому что он «эффективен»! А теперь мы… мы стали такими же, Лилия! Мы вызвали зергов на Антигу! Мы!       Я замолкаю, дыхание рвётся, как после бега под обстрелом. Лилия наконец откладывает щётку, её движения медленные, почти ритуальные. Она смотрит на меня, её лицо — как маска, вырезанная из камня, но в её глазах что-то мелькает — усталость, гнев, может быть, боль. Она усмехается, но в её смехе нет радости, только горечь, как в виски, что слишком долго простояло в бутылке.       — Добро пожаловать в реальный мир, парень, — говорит она, её голос твёрдый, но в нём есть трещина, как в потрескавшейся броне.       — Они все ублюдки. Конфедерация, Менгск, все. Разница лишь в том, под чьим флагом ты умираешь. Так что выбери флаг, за который не так стыдно сдохнуть, и держись за него.       Её слова — как удар в грудь, и я чувствую, как гнев вспыхивает во мне, смешиваясь с растерянностью. Я хочу закричать, сказать, что это неправильно, что мы должны быть лучше, что Мило, мой друг, умер не за это. Но я вижу её глаза, вижу шрамы на её руках, вижу, как она сжимает винтовку, как будто это единственное, что держит её в этом мире.       — Лилия, — говорю я, мой голос тише, но всё ещё дрожит.       — Ты правда думаешь, что всё так просто? Выбрать флаг и умереть? Мы убили людей на Антиге. Мы натравили зергов. Это не флаг, это… это бойня.       Она смотрит на меня, её губы сжимаются в тонкую линию, и на миг я думаю, что она сейчас встанет и уйдёт. Но вместо этого она наклоняется ближе, её глаза впиваются в мои, как лазеры.       — Слушай, Вэнс, — говорит она, её голос теперь как шёпот, но в нём — сталь. — Я была на Мар-Саре, когда Конфедерация бросила нас. Я видела, как они жгли фермы, как стреляли в детей, потому что кто-то сказал слово «свобода». Я была на Антиге, когда мы вызвали Рой. И знаешь что? Я не сплю по ночам, потому что слышу их крики. Но я всё ещё здесь. Потому что, если я остановлюсь, если я начну думать о каждом, кого мы потеряли, я не смогу держать эту винтовку. А без неё мы все — мёртвые.       Я молчу, её слова падают, как камни, и я чувствую, как они раздавливают что-то внутри меня. Я хочу сказать, что она ошибается, что мы можем найти другой путь, но её взгляд — усталый, но твёрдый — говорит мне, что она видела слишком много, чтобы верить в сказки.       — Тогда зачем ты здесь, Лилия? — спрашиваю я, мой голос почти шёпот.       — Если все флаги — дерьмо, зачем ты сражаешься?       Она откидывается назад, её коса качается, как маятник, и она снова усмехается, но теперь в её смехе — тень боли.       — Потому что я выбрала флаг, за который не так стыдно, — говорит она.       — Рейнор. Он не идеален, но он хотя бы пытается быть человеком. Не как Дюк. Не как Менгск. Если мне суждено сдохнуть, я хочу, чтобы это было за него. А ты, парень? Какой флаг ты выберешь?       Я не отвечаю. Мои пальцы сжимают датапад, его холодный металл жжёт кожу, и я чувствую, как правда, что я нашёл в архиве, давит на меня, как пустота космоса. Лилия возвращается к своей винтовке, её щётка снова скребёт по металлу, и звук этот — как эхо войны, что не отпускает нас. Я встаю, мои шаги гулко отдаются в коридоре, и иду прочь, чувствуя, как её слова и файлы Конфедерации сливаются в моей голове в одну мысль: мы сражаемся, но за что? За Мило. За Мар-Сару. За Антигу. Но теперь я знаю, что правда тяжелее любой винтовки, и я не уверен, смогу ли нести её дальше.       Коридоры «Гипериона» — как вены стального зверя, гудят под ногами, их металлический лязг отдаётся в моих костях, будто корабль сам дышит, неся нас к Тарсонису, к войне, что уже дышит мне в затылок. Воздух тяжёлый, пропитан запахом машинного масла, пота и чего-то кислого, что цепляется к горлу, как пепел Антиги. Мои сапоги стучат по полу, каждый шаг — как удар молота, отзывающийся в груди. Датапад в моей руке всё ещё тёплый, будто он впитал жар моих мыслей, слов Лилии, файлов Конфедерации, что я нашёл в архиве. «Мы строим свою собственную могилу», — сказал тот безымянный аналитик, и эти слова жгут, как клеймо. Лилия, её горький смех, её слова — «Выбери флаг, за который не так стыдно сдохнуть» — бьют в голову, как выстрелы. Я толкаю дверь своей каюты, и она скрипит, впуская меня в тесное пространство, где свет тусклой лампы отбрасывает тени, похожие на призраков.       Каюту заливает жёлтый свет, слабый, как умирающая звезда. Мой стол завален пустыми кофейными кружками, обрывками карт Мар-Сары и Антиги, а в углу стоит моя чёрная броня «Сынов Корхала», её красная рука на нагруднике кажется кровавым пятном в полумраке. Винтовка C-10 прислонена к стене, её ствол блестит, как глаз хищника, готового к прыжку. Я падаю на койку, матрас скрипит подо мной, и чувствую, как усталость наваливается, как песок пустыни, но сон — это роскошь, которой у меня нет.       В голове крутятся слова Лилии, отчёты о Дюке, его казни, его лагеря, его «порядок». И Менгск — человек, который обещал нам свободу, но чьи руки теперь в крови Антиги, как и мои. Я был идеалистом, парнем с Мар-Сары, который верил в «священную войну», в красную руку, что поднимет нас из пепла. Но теперь этот парень мёртв, похоронен под обломками Антиги, рядом с Мило, рядом с тысячами других.       Я встаю, не в силах лежать, и подхожу к броне. Мои пальцы касаются её холодной поверхности, проводят по красной руке, и я чувствую, как гнев и боль борются во мне, как два зверя. «Ты не за это сражался, — шепчу я, и мой голос тонет в гуле двигателей.       — Не за Менгска. Не за его флаг.» Я вспоминаю Мило, его смех, когда мы пили дешёвое пиво под звёздами Мар-Сары, его крик, когда шахта обрушилась под огнём Конфедерации. Я вспоминаю Лилию, её стальной взгляд, её шрамы, её слова о том, что она выбрала Рейнора, потому что он хотя бы пытается быть человеком. И Рейнора — его потрёпанный плащ, его гнев на мостике, его борьбу за то, чтобы не стать таким, как Менгск.       Я поворачиваюсь к винтовке, беру её в руки, и её вес — знакомый, твёрдый — успокаивает, как старый друг. Я проверяю затвор, пальцы движутся автоматически, но мысли мои — где-то в другом месте. Конфедерация — это тирания, Дюк — это мясник, но Менгск… Менгск — это зеркало, в котором я вижу нашу собственную тьму. Мы вызвали зергов на Антигу. Мы стали такими же, как они. Но Лилия права: я должен выбрать флаг. Не красную руку Менгска, не звёзды Конфедерации, а людей, что стоят рядом со мной. Лилия, с её винтовкой и горькой правдой. Рейнор, с его упрямой верой в то, что мы можем быть лучше. Мило, чья память — как клинок в моём сердце.       — За вас, — говорю я тихо, глядя на винтовку, и мой голос твёрд, но в нём есть трещина, как в потрескавшейся броне.        — Не за Менгска. Не за его проклятую революцию. За вас.       Я ставлю винтовку обратно, её ствол звякает о стену, и возвращаюсь к койке. Моя броня стоит в углу, её красная рука теперь кажется мне не символом, а предупреждением. Я больше не верю в священные войны, в героев, в чистые идеалы. Они умерли на Антиге, вместе с тысячами других. Но на их месте родилось что-то новое — мрачная, солдатская решимость, холодная, как сталь, и тяжёлая, как правда. Я буду сражаться. Не за флаг, не за Менгска, а за тех, кто рядом. За Лилию, за Рейнора, за память о Мило. За людей, которые всё ещё верят, что мы можем выжить в этой войне монстров.       Я ложусь на койку, свет лампы мигает, отбрасывая тени на потолок, и гул двигателей «Гипериона» убаюкивает, как колыбельная. Тарсонис ждёт нас, и я знаю, что там будет кровь, боль, смерть. Но я не отступлю. Не теперь. Я закрываю глаза, и образы Антиги — крики, пепел, кровь — отступают, сменяясь лицами тех, за кого я буду драться. Моя решимость — не огонь, а угли, что тлеют, но не гаснут. За Мило. За Мар-Сару. За нас.

Часть IV: План для Тарсониса

От первого лица Джеймса Рейнора Мостик «Гипериона» гудит, как улей перед атакой, и воздух здесь тяжёлый, пропитан запахом озона, перегретого металла и напряжения, что можно резать ножом. Стены, усеянные панелями с мигающими огоньками, отбрасывают голубые тени, а голографическая карта Тарсониса парит в центре, её свет — как холодное пламя, освещающее лица собравшихся. Гул двигателей корабля, низкий и ритмичный, бьётся в моих костях, напоминая, что мы уже на подходе к столице Конфедерации, к сердцу зверя, которого мы пришли убить. Я стою у края мостика, мой плащ цепляется за ржавый болт на консоли, и я чувствую, как револьвер на поясе оттягивает, как груз всех моих сомнений. Вокруг — знакомые лица: Лилия, с её винтовкой, прислонённой к бедру, её глаза — как сталь, что видела слишком много; Вэнс, чьё лицо теперь кажется старше, чем на Мар-Саре, его взгляд тяжёлый, как будто он несёт тайну; Керриган, в своей броне «Призрака», её рыжие волосы стянуты в узел, а взгляд — холодный, как космос за обзорным окном. И Менгск. Он стоит у карты, его мундир безупречен, голос — бархатистый, но властный, как у человека, который знает, что все смотрят на него.       — Дамы и господа, — начинает он, его голос режет тишину, как клинок, и все взгляды устремляются к нему.       — Мы стоим на пороге величайшей победы. Тарсонис — сердце Конфедерации, их крепость, их символ. Сегодня мы разобьём его.       Я чувствую, как мои кулаки сжимаются, и образы Антиги — крики, кровь, визг зерглингов — вспыхивают в голове, как выстрелы. «Победа, — думаю я, и горький привкус во рту становится сильнее.       — Как Антига, Арктур? Ещё одна бойня?» Но я молчу, мой взгляд скользит по карте, где орбитальные платформы Тарсониса мигают, как звёзды, готовые взорваться.       Менгск указывает на голограмму, его рука в перчатке движется с точностью хирурга.       — Наш план дерзок, но прост, — говорит он, и в его голосе — уверенность, что могла бы поднять мёртвых. — Мы проведём одновременную атаку на орбитальные платформы и высадим десант в самое сердце Нового Геттисберга, столицы Тарсониса. Первая волна — наши «Призраки» и штурмовики — нейтрализуют командный центр. Вторая волна — бронетехника и авиация — закрепит позиции. Мы ударим быстро, точно и безжалостно.       Я вижу, как Керриган кивает, её лицо — как маска, но её пальцы слегка дрожат, когда она поправляет винтовку. Она уже знает свою роль — пробраться в тыл, как тень, и вырезать всё, что движется. Я хочу поймать её взгляд, сказать ей, что это безумие, что мы не можем снова утопить город в крови, но её глаза смотрят только на Менгска, как будто он её единственный маяк. Лилия наклоняется ко мне, её голос — шёпот, пропитанный сарказмом.       — Дерзок, говоришь? — бормочет она, её коса качается, как маятник.        — Это что, мы просто вломимся в их столицу и скажем: «Эй, сдавайтесь, или мы вас всех порежем»? Гениально.       Я усмехаюсь, но смех выходит горьким, как пепел.       — Это Менгск, — шепчу я в ответ.       — Он любит театр. Но кто заплатит за билеты, Лилия? Мы? Или они?       Она фыркает, но её глаза остаются серьёзными, и я вижу, как её пальцы сжимают винтовку чуть сильнее. Вэнс, стоящий рядом, молчит, но его взгляд мечется между картой и Менгском, как будто он ищет ответы в этих мигающих огоньках. Я знаю, что он нашёл в архиве — он рассказал мне о Дюке, о его лагерях, о его «порядке». И теперь я вижу в его глазах ту же тень, что преследует меня — сомнение, что мы сражаемся за правое дело.       Менгск продолжает, его голос набирает силу, как буря.       — Конфедерация прогнила, — говорит он, и его глаза горят, как угли.       — Они душили нас на Мар-Саре, они казнили наших братьев на Антиге. Тарсонис — это их последний бастион, и мы снесём его! За свободу! За сектор!       Я чувствую, как его слова зажигают искру в солдатах вокруг — их лица светятся, их кулаки сжимаются, как будто они готовы прямо сейчас броситься в бой. Но во мне эта искра гаснет, утопая в воспоминаниях об Антиге, о пси-эмиттере, о крови, что мы пролили. Я смотрю на Керриган, надеясь поймать её взгляд, но она смотрит на карту, её лицо — как сталь, и я знаю, что она уже сделала свой выбор. «Ты не такая, Сара, — думаю я, и моё сердце сжимается, как от удара. — Ты не Менгск. Но почему ты идёшь за ним?»       — Есть вопросы? — Менгск обводит нас взглядом, его улыбка — как лезвие, острое и холодное. Я делаю шаг вперёд, мой голос хриплый, как песок Мар-Сары.       — А что, если мы снова используем эмиттер? — спрашиваю я, и тишина на мостике становится тяжёлой, как свинец.        — Как на Антиге? Ты готов утопить Тарсонис в крови зергов?       Все взгляды устремляются ко мне, и я чувствую, как Лилия напрягается рядом, а Вэнс замирает, как будто я только что бросил гранату. Керриган наконец смотрит на меня, её глаза — как зелёный лёд, но в них мелькает что-то, что я не могу разобрать. Менгск улыбается, но его улыбка не доходит до глаз.       — Джим, — говорит он, его голос мягкий, но в нём — сталь.       — Эмиттер — это оружие, как и твоя винтовка. Мы используем то, что работает. Но Тарсонис — это не Антига. Мы ударим точно, без лишних потерь. Доверяй мне.       Я хочу сказать, что не доверяю, что Антига была бойней, что его «доверие» пахнет кровью, но слова тонут в горле. Лилия касается моего плеча, её пальцы твёрдые, как предупреждение.       — Оставь, Джим, — шепчет она. — Не здесь.       Я киваю, но гнев во мне не утихает, он тлеет, как угли, готовые вспыхнуть. Менгск возвращается к карте, его голос снова наполняет мостик, но я уже не слушаю. Я смотрю на Керриган, на Вэнса, на Лилию, и знаю, что мы летим в пропасть. Тарсонис будет не просто битвой — это будет суд. Для Конфедерации, для Менгска, для нас всех. Я сжимаю револьвер на поясе, его холодный металл — как обещание, что я не стану таким, как он. За Мар-Сару. За Антигу. За тех, кто ещё верит, что мы можем быть лучше.       Мостик «Гипериона» — как сердце стального зверя, бьётся в ритме войны, его голубые голографические панели мигают, отбрасывая тени на стены, покрытые шрамами старых боёв. Воздух густой, пропитан озоном, металлом и напряжением, что сдавливает грудь, как тугая броня. Гул двигателей — низкий, почти осязаемый — отдаётся в моих сапогах, напоминая, что Тарсонис уже близко, его орбитальные платформы — как зубы дракона, готовые разорвать нас. Я стою у края мостика, мой револьвер тяжёлый на поясе, а плащ цепляется за ржавую консоль, будто хочет удержать меня от того, что я сейчас услышу. Арктур Менгск, в своём безупречном мундире, стоит у голографической карты Тарсониса, его глаза горят, как звёзды, а голос — как молот, что бьёт по наковальне. Лилия рядом, её винтовка прислонена к бедру, её лицо — как маска, но я вижу, как её пальцы сжимаются, выдавая гнев. Вэнс, с потемневшим взглядом после архива, стоит чуть дальше, его плечи напряжены, как будто он несёт весь сектор на спине. Керриган — тень в своей броне «Призрака», её рыжие волосы стянуты в узел, а глаза — холодные, как лёд, — смотрят на Менгска, как на единственную правду в этом хаосе.       — Теперь к делу, — говорит Менгск, его голос режет тишину, как клинок, и все взгляды прикованы к нему.        — У каждого из вас есть роль в этом штурме. Тарсонис падёт, но только если мы будем действовать как единый кулак.       Я чувствую, как моё сердце сжимается. Его слова звучат, как проповедь, но я слышу в них эхо Антиги — крики, кровь, визг зергов. «Единый кулак, — думаю я, и горький привкус во рту становится сильнее.       — А кто будет кровью на этом кулаке, Арктур?» Я молчу, но мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони.       Менгск указывает на карту, его рука движется с точностью, как будто он уже видит победу.       — Джим, — он смотрит на меня, его улыбка — как лезвие, острое и холодное.       — Ты и твой отряд возглавите наземный штурм в Новый Геттисберг. Ваша задача — пробить оборону у главных ворот и захватить командный центр Конфедерации. Это сердце их столицы, и вы его вырвете.       Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Наземный штурм. Прямо в пасть турелям, танкам «Осада» и элитным морпехам Конфедерации. Я смотрю на карту, где красные точки обозначают укрепления, и вижу, что это мясорубка. «Снова, — думаю я, и образы Антиги вспыхивают, как выстрелы. — Снова ты посылаешь нас на смерть, Арктур.» Я хочу возразить, сказать, что это самоубийство, но его взгляд — твёрдый, как сталь — заставляет меня проглотить слова.       — Ясно, — говорю я, мой голос хриплый, как песок Мар-Сары.       — Мы пробьёмся. Как всегда.       Лилия фыркает рядом, её голос — шёпот, пропитанный сарказмом.       — Как всегда, да? — бормочет она, её глаза блестят, как лезвия.       — Прямо в ад, Джим. Ты хоть иногда думаешь сказать ему «нет»?       Я бросаю на неё взгляд, но не отвечаю. Она права, но что я могу сделать? Отказаться — значит бросить людей, что идут за мной. Вэнса, Лилию, всех, кто ещё верит, что мы сражаемся за что-то большее, чем амбиции Менгска.       Менгск поворачивается к Керриган, и его голос смягчается, но в нём — что-то, что заставляет меня напрячься.       — Сара, — говорит он, и его тон почти ласковый, как будто он говорит с любимым оружием.       — Ты и твоя команда «Призраков» проведёте диверсию в тылу. Ваша цель — нейтрализовать энергосистему командного центра и вывести из строя их связь. Вы — тень, что откроет нам путь.       Керриган кивает, её лицо — как маска, но я вижу, как её пальцы сжимают край консоли. Она знает, что это значит — красться в темноте, резать глотки, взрывать генераторы под огнём. Это не миссия, это билет в один конец. Я хочу крикнуть, сказать ей, чтобы она отказалась, чтобы она вспомнила, кто она, но её взгляд — холодный, как космос — говорит мне, что она уже слишком далеко. «Ты выбрала его, Сара, — думаю я, и боль в груди становится острее. — Но за что?»       Вэнс делает шаг вперёд, его голос дрожит, но в нём — сталь, которой я раньше в нём не слышал.       — А что, если они будут готовы? — спрашивает он, его глаза горят, как угли.       — Конфедерация не дураки. Они знают, что мы идём. Что, если это ловушка?       Менгск улыбается, но его улыбка — как трещина в стекле, готовая разлететься.       — Тогда мы разобьём их ловушку, — говорит он, его голос твёрд, как броня.       — Конфедерация слаба, Вэнс. Они прогнили изнутри. Мы — их конец. Доверяйте мне.       Я чувствую, как гнев во мне тлеет, как угли, готовые вспыхнуть. Доверять ему? После Антиги? После пси-эмиттера? Я хочу заорать, сказать, что его доверие — это кровь на наших руках, но Лилия снова касается моего плеча, её пальцы — как предупреждение.       — Не сейчас, Джим, — шепчет она, её голос низкий, но твёрдый.       — Сохрани это для боя.       Я киваю, но мои глаза не отрываются от Керриган. Она смотрит на карту, её лицо непроницаемо, но я знаю её слишком хорошо. Где-то под этой маской — та Сара, что сражалась со мной на Мар-Саре, что смеялась под звёздами. Но теперь она — тень Менгска, и я не знаю, как её вернуть.       Менгск заканчивает брифинг, его голос гремит, как гром, обещая победу, свободу, новую эру. Солдаты вокруг кивают, их лица светятся верой, но я вижу только лица тех, кто не вернётся с Тарсониса. Я поворачиваюсь к выходу, мои шаги гулко отдаются в тишине, и чувствую, как револьвер на поясе становится тяжелее. Мы идём в бой, но не за Менгска. За Лилию, за Вэнса, за память о Мило. За тех, кто ещё верит, что мы можем быть лучше, чем эта война. Тарсонис ждёт, и я знаю, что там нас встретит не только Конфедерация, но и правда о том, кем мы стали.       Мостик «Гипериона» — как раскалённая кузница, где сталь гнётся под ударами молота, а воздух дрожит от напряжения. Голубое сияние голографической карты Тарсониса заливает помещение, отбрасывая холодные тени на стальные стены, покрытые шрамами старых боёв. Гул двигателей, низкий и тяжёлый, бьётся в моих костях, как барабан, возвещающий о близости войны. Запах озона, металла и пота пропитал всё, и я чувствую, как он оседает на коже, как пепел Антиги. Я стою у консоли, мой плащ зацепился за ржавый болт, а револьвер на поясе тянет вниз, как груз всех моих сомнений. Лилия рядом, её винтовка — как продолжение её руки, её глаза — как сталь, готовая резать. Вэнс, с его новообретённой мрачностью после архива, сжимает кулаки, его взгляд мечется по карте, будто ищет выход из ловушки. Керриган — тень в своей броне «Призрака», её рыжие волосы стянуты в узел, а лицо — как маска, скрывающая всё, что я когда-то знал. И Менгск — в центре, его мундир безупречен, голос — как раскат грома, а глаза горят, как звёзды, что ведут нас в пропасть.       Он только что раздал роли: я и мой отряд — в мясорубку наземного штурма Нового Геттисберга, Керриган — на диверсию в тылу, где каждый шаг — игра со смертью. Его слова о «едином кулаке» и «великой победе» всё ещё висят в воздухе, но для меня они — как дым, скрывающий правду. Антига. Пси-эмиттер. Кровь, что мы пролили, называя это свободой. Я не могу больше молчать. Мой гнев, что тлел с тех пор, как мы покинули горящую Антигу, вспыхивает, как пламя, и я делаю шаг вперёд, мои сапоги гулко стучат по металлическому полу.       — Арктур, — мой голос хриплый, как ржавый металл, но твёрдый, как броня.       — Этот план — самоубийство. Ты бросаешь нас в мясорубку. Новый Геттисберг — это крепость, а не поле для парада. Мы не выйдем оттуда живыми.       Тишина на мостике становится тяжёлой, как свинец. Все взгляды устремляются ко мне, и я чувствую, как воздух искрит, как перед выстрелом. Лилия поднимает бровь, её губы чуть изгибаются в намёке на улыбку, но её глаза серьёзны, как у человека, который знает, что я только что бросил гранату. Вэнс замирает, его дыхание становится резким, а Керриган… Сара смотрит на меня, её зелёные глаза — как лёд, но в них мелькает что-то, что я не могу разобрать. Боль? Сомнение? Или просто тень той Сары, что я знал на Мар-Саре?       Менгск поворачивается ко мне, его холодная улыбка — как лезвие, что блестит перед ударом. Он скрещивает руки, его осанка — как у короля, уверенного в своей власти.       — Это честь, маршал, — говорит он, его голос гладкий, как шёлк, но с острыми краями.       — Вы поведёте нас к победе. Новый Геттисберг падёт, и Конфедерация вместе с ним. Вы — мой лучший командир, Джим. Я доверяю вам.       Я чувствую, как гнев во мне закипает, как лава. Его слова — как яд, сладкий и смертоносный. «Доверяю, — думаю я, и образы Антиги вспыхивают перед глазами: крики солдат, визг зергов, кровь, что текла по песку.       — Ты доверяешь мне умирать за твои амбиции, Арктур.» Я делаю ещё шаг, мои кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони.       — Честь? — мой голос дрожит от ярости, но я не останавливаюсь.       — Это не честь, Менгск. Это бойня. Ты посылаешь нас на смерть, как пешек, чтобы самому остаться чистым. Мы — не пешки, Арктур. Мы люди. И я не поведу своих людей в мясорубку ради твоей «победы».       Мостик замирает. Даже гул двигателей кажется тише, как будто корабль затаил дыхание. Лилия наклоняется ближе, её шёпот едва слышен.       — Джим, ты только что подписал себе приговор, — бормочет она, но в её голосе — не страх, а что-то похожее на уважение.       Менгск смотрит на меня, его улыбка не исчезает, но его глаза холодеют, как космос за обзорным окном. Он делает шаг ко мне, его тень падает на карту, как туча, закрывающая звёзды.       — Осторожнее, Джим, — говорит он, его голос теперь ниже, но в нём — угроза, как в натянутой тетиве.       — Вы сомневаетесь в нашем деле? В нашей борьбе за свободу? Конфедерация душила нас годами. Они убивали наших братьев, жгли наши дома. Тарсонис — это их конец. И вы, маршал, будете тем, кто его принесёт.       Я чувствую, как кровь стучит в висках, и делаю ещё шаг, теперь мы стоим так близко, что я вижу морщины на его лице, скрытые под маской уверенности.       — Свобода? — я почти рычу, мой голос эхом отдаётся от стен.       — Это не свобода, Арктур. Это твоя месть. Ты используешь нас, как Конфедерация использовала Дюка. И я не хочу, чтобы мои люди стали ещё одной строкой в твоих «приемлемых потерях».       Керриган делает шаг вперёд, её голос — как удар хлыста.       — Джим, хватит, — говорит она, её глаза пылают, но в них — не только гнев, а что-то ещё, что режет меня, как нож.       — Мы делаем это ради сектора. Ради Мар-Сары. Ради Антиги. Ты хочешь, чтобы всё было зря?       Я смотрю на неё, и боль в груди становится невыносимой. «Сара, — думаю я, — ты повторяешь его слова. Ты стала его эхом.» Но я не могу сказать это вслух. Вместо этого я поворачиваюсь к Менгску, мой взгляд — как прицел.       — Если мы идём на Тарсонис, — говорю я, мой голос твёрд, как сталь, — то мы идём за людей. Не за тебя. Не за твою месть. За тех, кто умер на Мар-Саре. За тех, кого мы потеряли на Антиге. И я не позволю тебе сделать нас пешками.       Менгск смотрит на меня, его улыбка исчезает, и на миг я вижу в его глазах что-то — уважение? Или угрозу? Он кивает, медленно, как будто делает мне одолжение.       — Хорошо, Джим, — говорит он, его голос снова мягкий, но в нём — холод.       — Ведите своих людей. Но помните: без победы на Тарсонисе всё, за что мы сражались, рухнет.       Я отворачиваюсь, мои шаги гулко отдаются в тишине мостика. Лилия идёт рядом, её рука касается моего плеча, но она молчит. Вэнс смотрит на меня, его глаза полны вопросов, но он тоже не говорит ни слова. Керриган остаётся у карты, её фигура — как тень, что растворяется в свете. Я выхожу с мостика, чувствуя, как гнев и решимость борются во мне, как два зверя. Тарсонис ждёт, и я знаю, что это не просто битва. Это суд. Для Конфедерации, для Менгска, для нас всех. И я не позволю нам стать пешками в его игре. За Мило. За Мар-Сару. За тех, кто ещё верит в нас.       От лица Сары Керриган Ангар «Гипериона» — как брюхо стального зверя, пропахшее машинным маслом, сгоревшим топливом и предчувствием войны. Громады «Стервятников» высятся в полумраке, их корпуса, покрытые вмятинами и царапинами от Мар-Сары и Антиги, блестят под тусклым светом потолочных ламп, мигающих, как звёзды на грани угасания. Гул двигателей корабля, низкий и ритмичный, отдаётся в стальных переборках, смешиваясь с лязгом инструментов и редкими выкриками техников, что готовят машины к штурму Тарсониса. Воздух тяжёлый, липкий, словно пропитан не только запахом металла, но и напряжением, что сгущается перед бурей. Сара Керриган стоит у входа, её фигура в чёрной броне «Призрака» — как тень, что скользит между светом и тьмой. Её рыжие волосы, стянутые в тугой узел, ловят отблески света, а зелёные глаза, острые, как клинки, ищут одну фигуру среди суеты ангара — Джима Рейнора.       Он стоит у своего «Стервятника», его потрёпанный плащ колышется, пока он проверяет двигатель, его руки, покрытые мозолями и маслом, двигаются с привычной точностью. Его лицо — суровое, с морщинами, что стали глубже после Антиги — освещено слабым светом фонаря, и в его глазах, обычно тёплых, как закат Мар-Сары, теперь — буря. Сара чувствует, как её сердце сжимается, как будто стальные тиски сдавливают его. Она хочет сказать что-то, объяснить, извиниться за Антигу, за пси-эмиттер, за кровь, что они пролили. Но слова — как песок, ускользают, оставляя только горечь. Она делает шаг вперёд, её ботинки тихо стучат по металлическому полу, и останавливается в нескольких шагах от него, её тень падает на корпус «Стервятника», как граница между ними.       — Джим, — её голос мягкий, но дрожит, как струна, готовая лопнуть. Она ненавидит эту слабость в себе, эту трещину в её броне, но не может её скрыть. Не перед ним.       Рейнор замирает, его рука останавливается на гаечном ключе, но он не оборачивается. Его плечи напрягаются, как будто он готовится к удару, и тишина между ними становится тяжёлой, как воздух перед взрывом. Сара сжимает кулаки, её перчатки скрипят, и она чувствует, как её маска — холодная, безупречная — начинает трещать. Она хочет сказать, что ей жаль, что она не хотела, чтобы Антига стала бойней, что она лишь следовала приказам Менгска, потому что он дал ей цель, когда Конфедерация отняла у неё всё. Но слова застревают, как кости в горле, и она ненавидит себя за это.       — Я… — начинает она, но голос ломается, и она проклинает себя за это.       — Я просто хотела…       Рейнор наконец поворачивается, его глаза — как буря, что готова разнести всё на своём пути. Его щетина, его морщины, его взгляд — всё в нём говорит о боли, что она не может не видеть. Он смотрит на неё, и на миг она видит того Джима, что смеялся с ней под звёздами Мар-Сары, что держал её руку, когда она дрожала от кошмаров Конфедерации. Но этот Джим — далеко, за стеной, что они построили между собой.       — Что ты хотела, Сара? — его голос низкий, хриплый, как песок пустыни.       — Сказать, что Антига была ошибкой? Что ты не хотела? Или что Менгск прав, и мы все должны просто следовать за ним?       Она чувствует, как его слова бьют, как лазерные лучи, и её маска трескается ещё сильнее. Она хочет закричать, сказать, что она не знает, как остановиться, как выйти из этой войны, что держит её, как цепи. Она хочет сказать, что боится, что без Менгска она снова станет инструментом, как в лабораториях Конфедерации, где её разум ломали, как стекло. Но вместо этого она делает шаг ближе, её глаза встречаются с его, и в них — мольба, которую она ненавидит в себе.       — Береги себя, Джим, — говорит она тихо, её голос почти шёпот, но в нём — всё, что она не может сказать. Всё, что осталось от той Сары, что он знал.       Рейнор смотрит на неё, его лицо смягчается, но только на миг. Он кивает, медленно, как будто этот жест стоит ему всех сил.       — Ты тоже, Сара, — говорит он, и его голос — как ветер, что несёт пепел.       Он отворачивается, возвращаясь к своему «Стервятнику», его руки снова двигаются, но теперь медленнее, как будто он несёт что-то тяжёлое. Сара стоит, её дыхание сбивается, и она чувствует, как стена между ними — невидимая, но непроходимая — становится ещё выше. Она хочет протянуть руку, коснуться его плеча, сказать, что она всё ещё здесь, что она не потеряна, но её ноги будто приросли к полу. Ангар гудит вокруг, техники кричат, лязгают инструменты, но для неё всё тонет в тишине, где есть только она и он — и пропасть, что их разделяет.       Она поворачивается и уходит, её шаги гулко отдаются в ангаре, а её броня кажется тяжелее, чем обычно. Свет ламп мигает, отбрасывая тени, что танцуют, как призраки. Тарсонис ждёт их, и она знает, что там будет кровь, смерть, может быть, конец. Но в этом коротком моменте, в этих словах — «Береги себя, Джим» — была искра того, что могло бы быть, если бы война не разорвала их на части. Она сжимает кулаки, её глаза горят, как яд гидралиска, и она клянётся себе, что выживет. Не ради Менгска. Не ради свободы. Ради него. Ради той Сары, что он всё ещё видит в ней, даже если она сама её уже не узнаёт.       От первого лица Кэйлен Вэнс Иллюминатор наблюдательной палубы «Гипериона» — как глаз, что смотрит в пустоту, а пустота смотрит в ответ. Тарсонис уже виден — огромный, серо-голубой шар, окутанный кольцом орбитальных платформ, что блестят, как стальные клыки в пасти космоса. Их огни мигают, как звёзды, но холодные, безжизненные, обещающие смерть. Гул двигателей корабля — низкий, почти звериный — бьётся в моих костях, смешиваясь с запахом металла, озона и чего-то едкого, что въелось в стены, как память о Мар-Саре и Антиге. Моя новая винтовка C-10, холодная и тяжёлая, лежит в моих руках, её ствол блестит под тусклым светом ламп, а рукоять всё ещё пахнет заводской смазкой. Я стою один, мои сапоги прилипли к металлическому полу, а сердце колотится, как будто хочет вырваться и сбежать от того, что ждёт нас впереди. Я больше не тот парень с Мар-Сары, что верил в героев и священные войны. Тот Вэнс умер, похоронен под пеплом Антиги, рядом с Мило, рядом с тысячами других. Теперь я — солдат, и эта винтовка — всё, что у меня осталось, чтобы держать мир в фокусе.       За иллюминатором Тарсонис растёт, его облака — как шрамы на теле планеты, а платформы — как цепи, что держат её в плену. Я вижу вспышки — может, патрульные корабли, а может, первые залпы, что встретят нас. Мои пальцы сжимают винтовку, и я вспоминаю архив, файлы Конфедерации, слова безымянного аналитика: «Мы строим свою собственную могилу, и генерал Дюк с энтузиазмом копает её для нас». Я вспоминаю Лилию, её горький смех, её слова: «Выбери флаг, за который не так стыдно сдохнуть». И Рейнора, его гнев на мостике, его крик: «Мы — не пешки». А ещё Керриган, её тень в ангаре, её шёпот: «Береги себя, Джим». Они все — как осколки, что я пытаюсь собрать в нечто цельное, но они режут руки, оставляя кровавые следы.       — За что мы сражаемся, Мило? — шепчу я, и мой голос тонет в гуле двигателей. Я вижу его лицо — смеющееся, под звёздами Мар-Сары, когда мы пили дешёвое пиво и мечтали о свободе. Теперь он мёртв, а свобода — это просто слово, которым Менгск размахивает, как флагом. Я не верю ему. Не верю Конфедерации. Не верю никому, кроме тех, кто стоит рядом.       Я смотрю на винтовку, её чёрный ствол — как обещание, что я смогу защитить их. Лилию, с её шрамами и стальным взглядом. Рейнора, что всё ещё пытается быть человеком, несмотря на кровь на наших руках. Даже Керриган, что ушла за Менгском, но в чьих глазах я видел проблеск той Сары, что мы потеряли. Я не знаю, что нас ждёт на Тарсонисе — триумф или могила. Но я знаю, за что буду сражаться. Не за Менгска, не за его красную руку, не за его месть. За них. За людей, что стали моей семьёй, когда Мар-Сара сгорела.       — Вэнс! — голос Лилии режет тишину, и я оборачиваюсь. Она стоит в дверях, её коса качается, а броня блестит, как чёрный обсидиан. Её глаза — как лезвия, но в них — тень усталости.       — Хватит пялиться в звёзды. Пора готовиться. Тарсонис не будет ждать.       Я киваю, мои пальцы сжимают винтовку чуть сильнее.       — Уже иду, — говорю я, мой голос твёрд, но в нём — эхо боли.       — Просто… хотел взглянуть на него напоследок.       Она подходит ближе, её шаги гулко отдаются в ангаре, и смотрит в иллюминатор, её лицо — как маска, но я вижу, как её губы сжимаются.       — Красивый, да? — говорит она, её голос пропитан сарказмом.       — Как гроб, украшенный звёздами.       Я усмехаюсь, но смех выходит горьким, как пепел.       — Ты когда-нибудь думаешь, Лилия, — спрашиваю я, глядя на Тарсонис, — что мы могли бы просто… сбежать? Бросить всё и улететь туда, где нет войны?       Она смотрит на меня, её глаза — как буря, но в них — что-то мягкое, почти человеческое.       — Каждый день, парень, — говорит она тихо. — Но потом я вспоминаю, что война найдёт нас везде. Так что лучше встретить её с винтовкой в руках. За Рейнора. За тебя. За всех нас. Я киваю, чувствуя, как её слова оседают в груди, как тяжёлый груз, но он — тёплый, как угли. Она хлопает меня по плечу, её рука в перчатке — как якорь, что держит меня на плаву.       — Пошли, Вэнс, — говорит она, её голос снова твёрдый.       — Пора надеть броню и показать Тарсонису, что мы не пешки.       Я отхожу от иллюминатора, Тарсонис остаётся за спиной, его огни — как глаза, что следят за нами. Моя винтовка тяжёлая, но теперь она — часть меня, как шрамы, что я ношу внутри. Я иду за Лилией, мои шаги гулко отдаются в коридоре, и чувствую, как мрачная решимость растёт во мне, как сталь, что закаляется в огне. Тарсонис ждёт. Он будет либо нашим триумфом, либо нашей могилой. Но я знаю, за что сражаюсь. За Лилию. За Рейнора. За память о Мило. За тех, кто стоит рядом, в этой войне монстров. И я не отступлю, даже если бездна смотрит мне в глаза.