Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Город в Ожидании

От лица Шахтера Элиаса Бэквотер на Мар-Саре — это не город, а шрам на красной, как кровь, пустыне, где сборные модули из ржавого металла и пластика жмутся друг к другу, как напуганные звери. Ветер, сухой и злой, гонит по пустым улицам красную пыль, что хрустит под ногами, как кости, и забивается в каждую щель — в одежду, в лёгкие, в душу. Небо над головой — мутное, цвета ржавчины, глушит свет звёзд, а тишина, что повисла над городом, — тяжёлая, как перед бурей, готовая лопнуть от крика или выстрела. Дома молчат, их окна заколочены досками или завешены рваными тряпками, и только редкий скрип ставень или далёкий лай бродячей собаки нарушает мёртвое затишье. Бэквотер затаился, как загнанный зверь, напуганный слухами о бойне на аванпосте, о «тварях с когтями», что рвут людей на куски, и молчанием Конфедерации, что бросила их на произвол судьбы.       Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как карта каньонов Мар-Сары, изрезанная морщинами и шрамами от десятилетий работы в шахтах, сидит на пороге своего сборного модуля. Его спина сгорблена, как будто тяжесть пыли и лет придавила его к земле, а руки, узловатые, покрытые коркой грязи и мозолями, лежат на коленях, сжимая старую жестяную кружку. Кофе в ней давно остыл, горький, как его мысли, и пахнет металлом, как всё на этой проклятой планете. Его глаза, выцветшие, как выгоревшая пустыня, смотрят на улицу, где ветер гоняет обрывки бумаги, пластиковые бутылки и рваный плакат Конфедерации, прилепленный к стене напротив. Лозунг «Порядок и Процветание» на плакате почти стёрся, буквы выцвели, как надежды Элиаса, и он усмехается — сухо, горько, как человек, который знает, что его обманули. «Порядок, — думает он, и его мысли — как красная пыль, что оседает в лёгких. — Какой, к чёрту, порядок, когда нас бросили умирать?»       Ветер усиливается, завывая, как призрак, и приносит с собой запах шахт — серы, металла и пота. Элиас кашляет, его грудь хрипит, как старый двигатель, и он прижимает кружку к губам, но не пьёт. Он вспоминает, как вчера в «Ржавом Клыке», единственном баре Бэквотера, люди шептались о тварях, что напали на аванпост. Кто-то говорил, что это звери, сбежавшие из лабораторий Конфедерации, кто-то — что это инопланетяне, а старый пьянчуга Билл клялся, что видел, как они разорвали патруль, оставив только кровь и кости. Но все сходились в одном: Конфедерация молчит. Ни дропшипов, ни солдат, ни даже проклятого сообщения по радио. Только тишина, что хуже любого крика. «Они нас бросили, — думает Элиас, и его пальцы сжимают кружку так, что металл гнётся. — Как крыс в шахте, когда порода обваливается.»       Он смотрит на улицу, где пыль кружится, как танец смерти, и замечает, как что-то белое, лёгкое, катится по земле, подгоняемое ветром. Это не очередной обрывок мусора, не рваная газета, а что-то плотное, почти блестящее, как будто не из этого мира. Ветер прижимает лист к его ноге, и он наклоняется, его суставы скрипят, как ржавые петли. Его пальцы, грубые, как кора, поднимают бумагу, и он хмурится, чувствуя её странную гладкость. «Что за чёрт? — думает он, и его сердце, давно забитое пылью, бьётся чуть быстрее. — Это не местное. Это… что-то новое.» Он держит лист в руках, его края шуршат под пальцами, и в этом шорохе — как шепот надежды, что он давно похоронил. Город вокруг молчит, но пыльный ветер воет, как будто знает, что этот лист изменит всё. Бэквотер на Мар-Саре — это город-призрак, где красная пыль, как кровь, оседает на всём: на ржавых стенах сборных модулей, на потрескавшихся тротуарах, на душах тех, кто ещё осмеливается дышать этим воздухом. Ветер воет, как раненый зверь, гоняя по пустым улицам обрывки мусора и рваные плакаты, что обещают то, чего никогда не было. Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как каньоны Мар-Сары, изрезанные морщинами и шрамами от шахт, сидит на пороге своего модуля, сжимая в узловатых руках лист плотной, почти глянцевой бумаги, что ветер притащил к его ногам. Его жестяная кружка с остывшим кофе стоит рядом, её горький запах смешивается с вонью серы и металла, что пропитала всё вокруг. Напротив, на стене заброшенного склада, висит плакат Конфедерации — выцветший, рваный, с лозунгом «Порядок и Процветание», что звучит, как насмешка над этим умирающим городом. Элиас смотрит на него, его выцветшие глаза сужаются, и горькая усмешка кривит его губы, как трещина в пустыне. «Порядок, — думает он, и его мысли — как пыль, что забивает лёгкие. — Какой порядок, когда нас бросили, как крыс в шахте?» Листовка в его руках шуршит, её гладкость чужда этому миру, и он пока не решается развернуть её, словно боится, что она — ещё одна ложь.       Его разум уносит его в прошлую ночь, в «Ржавый Клык» — единственный бар Бэквотера, где запах дешёвого виски и пота заглушает вонь шахт, а тусклые лампы отбрасывают свет, как будто стыдясь освещать лица людей. Там, за липкими столами, шахтёры, фермеры и бродяги шептались, их голоса — как шорох крыс в углах. Старый Билл, чьи руки дрожали от выпитого, клялся, что видел на аванпосте «тварей с когтями», что разорвали патруль Конфедерации, оставив только кровь и кости. «Они не звери, — хрипел он, его глаза блестели, как у безумца. — Это что-то хуже. Инопланетяне, говорю вам!» Молодая официантка Клара, чьи волосы были такими же красными, как пыль Мар-Сары, фыркнула, но её голос дрожал: «Билл, заткнись. Это, небось, Рейнор, маршал наш, спятил. Слышала, он весь аванпост вырезал, а потом сбежал.» Элиас, сидевший в углу с кружкой пойла, молчал, но каждое слово — как нож, что врезался в его усталую душу. Все в баре сходились в одном:       Конфедерация их бросила. Ни дропшипов, ни солдат, ни даже проклятого сообщения по радио. Только тишина, что тяжелее любого крика. «Они нас продали, — думал он тогда, и его пальцы сжимали кружку так, что металл гнулся. — Как всегда. За минералы, за Тарсонис, за их проклятые дворцы.»       Теперь, сидя на пороге, Элиас смотрит на плакат напротив, его лозунг «Порядок и Процветание» — как плевок в лицо. Ветер треплет его края, и он кажется живым, как будто насмехается над ним, над всеми, кто ещё верит в Конфедерацию. «Порядок, — думает он, и его усмешка становится горче, как кофе в его кружке. — Порядок — это когда мы гниём в шахтах, а они пьют вино на своих кораблях.»       Его взгляд падает на листовку в руках, её гладкость — как вызов этому миру из пыли и ржавчины. Он чувствует, как его сердце, давно забитое песком Мар-Сары, бьётся чуть быстрее, как будто предчувствует перемену. «Что ты такое? — думает он, и его пальцы, грубые, как кора, дрожат, когда он разворачивает лист, словно открывая дверь в неизвестность. — Ещё одна ложь? Или что-то, что наконец-то скажет правду?» Ветер воет, пыль кружится, а Бэквотер молчит, как город-призрак, ждущий голоса, что разбудит его. Бэквотер на Мар-Саре — это город, задыхающийся в красной пыли, где ржавые модули и потрескавшиеся тротуары тонут в зловещем затишье, как будто сам воздух боится шевельнуться. Ветер, сухой и злой, воет, как раненый зверь, гоняя по пустынным улицам обрывки пластика, рваные газеты и красную пыль, что забивается в каждую щель — в одежду, в лёгкие, в душу. Небо — мутное, цвета ржавчины, душит звёзды, а тишина, что накрыла город, — как саван, готовый лопнуть от крика или выстрела. Напротив, на стене заброшенного склада, висит выцветший плакат Конфедерации, его лозунг «Порядок и Процветание» — как насмешка над Бэквотером, где люди попрятались по домам, напуганные слухами о бойне на аванпосте и молчанием властей. Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как каньоны Мар-Сары, изрезанные морщинами и шрамами от шахт, сидит на пороге своего модуля, его узловатые руки сжимают жестяную кружку с остывшим кофе, горьким, как его мысли. Его выцветшие глаза, полные цинизма, всё ещё смотрят на плакат, и горькая усмешка кривит его губы, как трещина в пустыне. «Порядок, — думает он, и его мысли — как пыль, что оседает в лёгких. — Какой порядок, когда нас бросили умирать?» Воспоминания он в «Ржавом Клыке» — о шёпоте в баре, о тварях с когтями, о Рейноре, что якобы сошёл с ума, и о том, что Конфедерация их продала, — жгут, как кислота. Он всё ещё чувствует вкус дешёвого виски, что пил тогда, и тяжесть правды, что Конфедерация молчит, оставив их на растерзание.       Ветер усиливается, завывая, как призрак, и приносит с собой запах серы и металла, что пропитал Мар-Сару, как кровь пропитывает окопы. Элиас кашляет, его грудь хрипит, как старый двигатель, и он ставит кружку на порог, её металл звякает, как эхо далёкого выстрела. Его взгляд скользит по улице, где пыль кружится в вихрях, как танец смерти, и вдруг что-то белое, лёгкое, катится по земле, подгоняемое ветром. Оно цепляется за его сапог, потрёпанный, с дырами, через которые просачивается красная пыль. Это не очередной обрывок газеты или пластика, что обычно носит ветер. Это что-то другое — плотное, почти блестящее, как будто не из этого мира, где всё покрыто ржавчиной и отчаянием. «Что за чёрт? — думает он, и его сердце, забитое пылью Мар-Сары, бьётся чуть быстрее, как будто предчувствует перемену.» Он наклоняется, его суставы скрипят, как ржавые петли, и поднимает лист, его грубые пальцы, покрытые коркой грязи и мозолями, касаются гладкой поверхности. Это не дешёвая бумага, не рваный мусор — это качественный лист, редкость на Мар-Саре, где даже вода — роскошь. Его края шуршат под пальцами, как шёпот, что обещает что-то большее, чем этот умирающий город.       Элиас держит лист, его руки дрожат, не от холода, а от странного предчувствия, что этот клочок бумаги — не просто мусор, а ключ к чему-то, что может разбудить Бэквотер. Он смотрит на него, ещё не разворачивая, и чувствует, как его усталые глаза, привыкшие видеть только пыль и ржавчину, цепляются за эту странную находку. «Это не от Конфедерации, — думает он, и его мысли — как искры в темноте. — Они не тратят такую бумагу на нас, шахтёров. Тогда кто?» Напротив, плакат Конфедерации треплется на ветру, его лозунг «Порядок и Процветание» кажется ещё более лживым, как будто ветер смеётся над ним. Элиас сжимает лист, его пальцы, грубые, как кора, мнут его края, и он чувствует, как что-то внутри него — давно похороненная надежда — шевелится, как зверь, что просыпается от спячки. Ветер воет, пыль кружится, а Бэквотер молчит, но этот лист в его руках — как голос, что готов разорвать тишину.

Часть II: Текст Листовки

Бэквотер на Мар-Саре — это рана на красной пустыне, где ржавые модули и потрескавшиеся тротуары тонут в зловещем затишье, а красная пыль, как кровь, оседает на всём, что ещё осмеливается существовать. Ветер воет, как раненый зверь, гоняя по пустынным улицам обрывки мусора и рваные плакаты Конфедерации, чей лозунг «Порядок и Процветание» звучит как горькая насмешка над городом, что затаился в страхе. Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как каньоны Мар-Сары, изрезанные морщинами и шрамами от шахт, сидит на пороге своего модуля, его узловатые руки сжимают лист плотной бумаги, что ветер притащил к его ногам. Его жестяная кружка с остывшим кофе стоит рядом, её горький запах смешивается с вонью серы и металла, что пропитала этот мир. Напротив, на стене склада, висит выцветший плакат Конфедерации, его рваные края треплются на ветру, как издёвка над надеждами, что давно умерли. Воспоминания о昨晚 в «Ржавом Клыке» — шёпот о «тварях с когтями», слухи о безумном маршале Рейноре, и тяжёлая правда, что Конфедерация бросила их, — жгут, как кислота. Элиас смотрит на лист в своих руках, его гладкость чужда этому миру ржавчины и пыли, и его сердце, забитое песком Мар-Сары, бьётся быстрее, предчувствуя что-то, что может разорвать эту мёртвую тишину. «Это не мусор, — думает он, и его мысли — как искры в темноте. — Это что-то большее.»       Он разворачивает лист, его грубые пальцы, покрытые коркой грязи и мозолями, дрожат, касаясь бумаги, что кажется слишком чистой, слишком дорогой для Бэквотера. Это не дешёвая распечатка, не рваный обрывок, что обычно носит ветер. Плотная, слегка глянцевая бумага блестит под тусклым светом ржавого неба, её края ровные, как лезвие, а цвета — чёрный, как пустота космоса, и кроваво-красный, как пыль Мар-Сары, смешанная с кровью. Вверху листовки — символ, что бьёт по глазам: сжатый красный кулак, окружённый кольцом пламени, чёткий, агрессивный, как удар в челюсть. «Сыны Корхала», — думает Элиас, и название, которое он слышал лишь в шёпотах, вспыхивает в его памяти, как сигнал бедствия. Это не работа местных повстанцев, не их самодельные листовки, что клеили на стены в шахтах. Это — дело рук силы, у которой есть деньги, власть, и, возможно, надежда. «Кто вы такие? — думает он, и его пальцы мнут края бумаги, как будто пытаясь выдавить из неё правду. — И почему вы здесь?»       Его взгляд падает на текст, выведенный крупным, рубленым шрифтом, что кажется вырезанным из железа:

«КОЛОНИСТЫ МАР-САРЫ! ВЫ НЕ ОДНИ!»

      Слова бьют, как молот, и Элиас чувствует, как его грудь сжимается, как будто кто-то разжёг искру в его уставшем сердце. Он читает дальше, его глаза, выцветшие, как пустыня, цепляются за каждую букву:

«Вы работаете в пыли, вы дышите ядом, вы отдаёте свои жизни ради процветания Тарсониса. А что даёт вам Конфедерация взамен? Молчание. Пренебрежение. Смерть.»

      Каждое слово — как нож, что вонзается в его боль: годы в шахтах, где пыль забивала лёгкие, смерти друзей, что гибли под обвалами, и молчание Конфедерации, что не прислала ни одного дропшипа, когда аванпост превратился в бойню. «Они знают, — думает он, и его горло сжимает гнев, смешанный с чем-то, что он давно забыл — надеждой. — Они знают, каково это.» Он читает дальше, текст становится резче, как выстрел:

«Они называют тварей, что рвут ваших братьев на аванпостах, "местными хищниками". ЛОЖЬ! Это зерги — инопланетная чума, о которой Конфедерация знала, но молчала, потому что ваши жизни для них — лишь строка в отчёте!»

«Они говорят о "порядке", но их порядок — это цепи на ваших руках. Они говорят о "законе", но их закон — это дуло винтовки у вашего виска.»

«Но есть те, кто не забыл. Те, кто помнит огонь Корхала. Те, кто не склонит головы. Мы — "Сыны Корхала". И мы пришли за справедливостью.»

      Элиас замирает, его дыхание — хриплое, как ветер, что воет за стенами. Слово «зерги» — как удар, что подтверждает слухи из «Ржавого Клыка», слова Билла о «тварях с когтями». «Зерги, — думает он, и страх, как яд, смешивается с гневом. — Конфедерация знала? И молчала?» Упоминание Корхала — планеты, что Конфедерация сожгла ядерным огнём, — бьёт по его памяти, как молния. Он был тогда молод, но помнит, как шахтёры шептались о миллионах, что погибли за «мятеж». «Они не забыли, — думает он, и его пальцы сжимают листовку так, что бумага трещит. — Кто-то помнит.» Внизу листовки — изображение человека, чьё лицо — как высеченное из камня. Арктур Менгск, его глаза смотрят прямо на Элиаса, решительные, волевые, как будто видят его душу. Под портретом — призыв, выведенный кроваво-красным шрифтом:

«Не верьте их лжи! Не бойтесь их солдат! Поднимите головы! Арктур Менгск идёт. И он принесёт с собой не пустые обещания, а огонь возмездия. СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ!»

      Элиас перечитывает слова, его сердце колотится, как шахтёрский бур. «Свобода или смерть, — думает он, и эти слова — как глоток воды в пустыне, где он задыхался всю жизнь. — Кто ты, Менгск? Спаситель? Или ещё один лжец?» Он смотрит на плакат Конфедерации напротив, его рваные края треплются на ветру, и чувствует, как что-то в нём — давно похороненная надежда — шевелится, как зверь, что просыпается от спячки. Листовка в его руках — как голос, что разрывает тишину Бэквотера, и он знает, что не сможет её выбросить.

Часть III: Рождение Надежды

Бэквотер на Мар-Саре — это шрам на красной пустыне, где ржавые модули жмутся друг к другу, как напуганные звери, а красная пыль, как кровь, оседает на всём, что ещё дышит. Ветер воет, как раненый зверь, гоняя по пустынным улицам обрывки мусора и рваные плакаты Конфедерации, чей лозунг «Порядок и Процветание» — как издёвка над городом, что задыхается в страхе. Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как каньоны Мар-Сары, изрезанные морщинами и шрамами от десятилетий в шахтах, сидит на пороге своего модуля, его узловатые руки сжимают лист плотной, глянцевой бумаги, что ветер притащил к его ногам. Его жестяная кружка с остывшим кофе стоит рядом, её горький запах смешивается с вонью серы и металла, что пропитала этот мир. Напротив, на стене склада, висит выцветший плакат Конфедерации, его рваные края треплются, как насмешка над надеждами, что умерли в этом городе. Листовка в руках Элиаса — не мусор, а нечто иное: плотная бумага, чёрно-красные цвета, сжатый кулак в кольце пламени и слова, что бьют, как молот: «КОЛОНИСТЫ МАР-САРЫ! ВЫ НЕ ОДНИ!» Он только что дочитал её, и слова — «зерги», «ложь», «цепи», «Сыны Корхала», «Арктур Менгск» — жгут его разум, как кислота. Воспоминания о昨晚 в «Ржавом Клыке» — шёпот о тварях, о безумном Рейноре, о предательстве Конфедерации — всё ещё гудят в его голове, как рой ос. «Они знали, — думает он, и его сердце, забитое пылью Мар-Сары, колотится, как шахтёрский бур. — Они знали о зергах и молчали.»       Элиас держит листовку, его руки, покрытые морщинами и красной пылью, дрожат, как будто боятся отпустить этот клочок бумаги, что кажется слишком чистым для этого мира. Его выцветшие глаза, привыкшие видеть только ржавчину и отчаяние, бегают по строчкам снова и снова, цепляясь за слова, что бьют в самое сердце: «Вы не одни» и «Мы пришли за справедливостью». Каждое слово — как глоток воды в пустыне, где он задыхался всю жизнь, где шахты отнимали здоровье, а Конфедерация — надежду. Он перечитывает их, его губы шевелятся, беззвучно повторяя фразы, как молитву, что он давно забыл. «Вы не одни, — думает он, и его грудь сжимается, как будто кто-то разжёг искру в его уставшей душе. — Кто-то знает. Кто-то видит нас.» Его пальцы, грубые, как кора, мнут края листовки, и он чувствует, как гнев, страх, безнадёжность — всё, что копилось годами, — сталкивается с чем-то новым, что он не осмеливался назвать. Надежда. «Я хочу в это верить, — думает он, и его мысли — как трещины в пустыне, что наполняются водой после дождя. — Я должен в это верить.»       Он поднимает взгляд на плакат Конфедерации напротив, его выцветший лозунг «Порядок и Процветание» — как плевок в лицо. Ветер треплет его края, и Элиас чувствует, как его губы кривятся в горькой усмешке, но теперь в ней — не только цинизм, но и что-то острое, как лезвие. «Вы лгали нам, — думает он, и его глаза сужаются, глядя на плакат, как на врага. — Вы бросили нас умирать. А эти… «Сыны Корхала»… они говорят правду.» Он снова смотрит на листовку, на изображение Арктура Менгска, чьё лицо — как высеченное из камня, с глазами, что смотрят прямо в его душу. «Свобода или смерть, — шепчет он беззвучно, повторяя финальный призыв, и его голос — хриплый, пропитанный пылью — дрожит, как будто боится этой правды. — Свобода… или смерть.»       Элиас сжимает листовку, его пальцы оставляют пятна грязи на глянцевой бумаге, но он не замечает этого. Его сердце колотится, как в молодости, когда он впервые спустился в шахту, полный надежд, что давно раздавило порода. «Они знают о зергах, — думает он, и страх, как яд, смешивается с гневом, с желанием верить, что кто-то придёт, что кто-то сражается за них. — Они знают, каково это — жить в пыли, дышать ядом.» Он перечитывает слова «Мы пришли за справедливостью», и они — как свет в темноте шахт, где он провёл всю жизнь. Его руки дрожат, но теперь не от усталости, а от чего-то, что он не чувствовал десятилетиями — от искры, что может разжечь пожар. «Лидди, — думает он, вспоминая жену, что умерла от шахтёрской пыли в лёгких, — если бы ты видела это. Кто-то наконец-то говорит за нас.» Ветер воет, красная пыль кружится, а Бэквотер молчит, но листовка в его руках — как голос, что пробуждает город-призрак, и Элиас знает, что не сможет её отпустить. Бэквотер на Мар-Саре — это рана на красной пустыне, где ржавые модули и потрескавшиеся тротуары тонут в зловещем затишье, а красная пыль, как кровь, оседает на всём, что ещё осмеливается дышать. Ветер воет, как призрак, гоняя по пустынным улицам обрывки мусора и рваные плакаты Конфедерации, чей лозунг «Порядок и Процветание» — как издёвка над городом, что задыхается в страхе. Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как каньоны Мар-Сары, изрезанные морщинами и шрамами от десятилетий в шахтах, сидит на пороге своего модуля, его узловатые руки сжимают листовку, что ветер притащил к его ногам. Плотная, глянцевая бумага, чёрно-красные цвета, сжатый кулак в кольце пламени и слова, что бьют, как молот: «КОЛОНИСТЫ МАР-САРЫ! ВЫ НЕ ОДНИ!» Он только что дочитал её, и слова — «зерги», «ложь», «цепи», «Сыны Корхала», «Арктур Менгск» — жгут его разум, как кислота. Его жестяная кружка с остывшим кофе стоит рядом, её горький запах смешивается с вонью серы и металла, что пропитала этот мир. Напротив, на стене склада, висит выцветший плакат Конфедерации, его рваные края треплются, как насмешка над надеждами, что умерли в этом городе. Воспоминания о昨晚 в «Ржавом Клыке» — шёпот о тварях с когтями, о безумном Рейноре, о предательстве Конфедерации — всё ещё гудят в его голове, как рой ос. «Они знали о зергах и молчали, — думает он, и его сердце, забитое пылью Мар-Сары, колотится, как шахтёрский бур. — Они бросили нас умирать.»       Элиас поднимает голову, его выцветшие глаза, ещё недавно тусклые, как пепел, загораются огнём — слабым, но яростным, как искра в сухой траве. Он смотрит на плакат Конфедерации напротив, его лозунг «Порядок и Процветание» — как плевок в лицо, и в его взгляде больше нет страха, что сковывал его годами. Вместо него — тихая, холодная ненависть, как лезвие, что точилось десятилетиями в шахтах, под обвалами, в пыли, что забивала лёгкие. «Вы лгали нам, — думает он, и его губы кривятся, но теперь это не горькая усмешка, а что-то твёрдое, как камень Мар-Сары. — Вы называли нас пешками, а себя — королями. Но кто-то знает правду.» Его пальцы, грубые, покрытые морщинами и красной пылью, дрожат, сжимая листовку, но теперь это дрожь не слабости, а решимости. Слова «Вы не одни» и «Мы пришли за справедливостью» всё ещё звучат в его голове, как эхо, что разбудило что-то давно спящее. «Я должен в это верить, — думает он, и его мысли — как трещины в пустыне, что наполняются водой после дождя. — Потому что, если это ложь, то у нас ничего не осталось.»       Он аккуратно складывает листовку, его движения медленные, почти благоговейные, как будто он держит не бумагу, а величайшую драгоценность — надежду, что он похоронил вместе с женой, умершей от шахтёрской пыли. Глянцевая бумага шуршит под его пальцами, её чёрно-красные цвета и символ кулака в пламени — как знамя, что он никогда не видел, но уже чувствует своим. Он прячет листовку в карман своей рваной куртки, её ткань, пропитанная пылью и потом, кажется недостойной этого сокровища. «Лидди, — думает он, вспоминая жену, её каштановые волосы и улыбку, что была ярче звёзд, которых не видно под ржавым небом Мар-Сары. — Ты бы поверила. Ты бы сказала, что это наш шанс.» Его взгляд снова падает на плакат Конфедерации, и ненависть в его глазах — как холодный огонь, что готов сжечь всё, что осталось от их лжи.       Ветер воет, красная пыль кружится, как танец смерти, а Бэквотер молчит, но Элиас чувствует, как искра в его груди разгорается. Он сжимает кулак, его суставы скрипят, как ржавые петли, и шепчет, его голос — хриплый, пропитанный пылью, но твёрдый, как никогда:       — Свобода или смерть, — говорит он, повторяя слова листовки, и они — как клятва, что он даёт самому себе.       — Я выбираю свободу.       Он не знает, кто такие «Сыны Корхала», не знает, правда ли всё, что написано, но он знает одно: кто-то заговорил с ним, с шахтёром, которого Конфедерация считала мусором. И этого достаточно, чтобы искра в его глазах стала пламенем. Он сидит, сжимая карман с листовкой, и чувствует, как Бэквотер, этот город-призрак, начинает дышать вместе с ним.       Бэквотер на Мар-Саре — это открытая рана на красной пустыне, где ржавые модули жмутся друг к другу, как загнанные звери, а красная пыль, словно кровь, оседает на всём, что ещё дышит. Ветер воет, как призрак, гоняя по пустынным улицам обрывки мусора и рваные плакаты Конфедерации, чей лозунг «Порядок и Процветание» звучит как горькая насмешка над городом, затаившимся в страхе. Небо — мутное, цвета ржавчины, душит звёзды, а тишина, что накрыла Бэквотер, — как саван, готовый лопнуть от крика или выстрела. Элиас, старый шахтёр, чьё лицо — как каньоны Мар-Сары, изрезанные морщинами и шрамами от десятилетий в шахтах, только что поднялся с порога своего модуля. Его узловатые руки, покрытые коркой грязи и мозолями, всё ещё ощущают гладкость листовки, что он аккуратно спрятал в карман рваной куртки. Листовка — плотная, глянцевая, с чёрно-красным символом сжатого кулака в кольце пламени — жжёт его, как раскалённый уголь, её слова — «Вы не одни», «Мы пришли за справедливостью», «Свобода или смерть» — бьют в сердце, как шахтёрский бур. Напротив, на стене склада, висит выцветший плакат Конфедерации, его рваные края треплются на ветру, а лозунг — как плевок в лицо. Воспоминания о昨晚 в «Ржавом Клыке» — шёпот о тварях с когтями, о безумном Рейноре, о предательстве Конфедерации — всё ещё гудят в его голове, но теперь в его глазах, ещё недавно тусклых, как пепел, горит огонь — холодный, яростный, как искра, что готова разжечь пожар. «Они лгали нам, — думает он, сжимая кулак, его суставы скрипят, как ржавые петли. — Но кто-то наконец-то сказал правду.»       Элиас встаёт, его спина, сгорбленная годами в шахтах, распрямляется, как будто листовка сняла с него часть той тяжести, что давила его к земле. Его сапоги, потрёпанные, с дырами, через которые просачивается красная пыль, хрустят по тротуару, а ветер, злой и сухой, бьёт в лицо, но он не щурится. Его взгляд, теперь твёрдый, как камень Мар-Сары, устремлён вперёд, к бару «Ржавый Клык», что маячит в конце улицы — приземистое здание с неоновой вывеской, мигающей, как умирающая звезда. «Я должен рассказать им, — думает он, и его сердце колотится, как в молодости, когда он верил, что шахты приведут к лучшей жизни. — Они должны знать, что мы не одни.» Листовка в его кармане шуршит при каждом шаге, как голос, что шепчет ему: «Арктур Менгск идёт.» Он не знает, кто такой Менгск, не знает, правда ли всё, что написано, но слова «зерги», «ложь», «цепи» — как ножи, что вскрыли его боль, его гнев, его надежду. «Лидди, — думает он, вспоминая жену, чья улыбка была ярче звёзд, которых не видно под ржавым небом. — Ты бы поверила. Ты бы пошла со мной.»       Он идёт по улице, его шаги — тяжёлые, но решительные, как будто он несёт не только себя, но и всех, кто задыхался в шахтах, кто терял друзей под обвалами, кто слушал молчание Конфедерации, когда твари рвали аванпост. Пыль кружится вокруг, как танец смерти, но Элиас не замечает её — его глаза горят, его кулак сжимается в кармане, касаясь листовки, как талисмана. Он вспоминает шёпот в баре, слова Билла о «тварях с когтями», Клары о Рейноре, и чувствует, как его губы шевелятся, шепча беззвучно: «Свобода или смерть.» Эти слова — как клятва, что он даёт не только себе, но и всем, кто остался в этом городе-призраке. «Кто-то заговорил с нами, — думает он, и его грудь, забитая пылью Мар-Сары, вздымается, как будто он впервые за годы вдохнул чистый воздух. — Кто-то назвал вещи своими именами.»       Он подходит к «Ржавому Клыку», его дверь — ржавая плита металла — скрипит, как старые кости. Внутри — тусклый свет, запах дешёвого виски и пота, и лица шахтёров, фермеров, бродяг, таких же усталых, как он сам. Он чувствует их взгляды, тяжёлые, как красная пыль, но теперь в нём — искра, что может разжечь их всех. «Они должны знать, — думает он, и его рука сжимает листовку в кармане, как величайшую драгоценность. — Это не просто бумага. Это голос.» Он делает шаг вперёд, его голос — хриплый, пропитанный пылью, но твёрдый, как никогда:       — Эй, вы, — говорит он, и его слова режут тишину бара, как нож.       — Послушайте. Есть кое-что, что вам нужно увидеть.       Шахтёры поднимают головы, их глаза — тусклые, но любопытные, как у людей, что давно забыли, что такое надежда. Элиас достаёт листовку, её чёрно-красный символ блестит под тусклым светом, и он чувствует, как его сердце бьётся, как шахтёрский бур. «Менгск идёт, — думает он, и образ этого человека, высеченного на бумаге, как мессия, встаёт перед ним. — И мы будем готовы.» Ветер воет за дверью, пыль кружится, но Бэквотер больше не молчит — голос из пыли заговорил, и Элиас несёт его, как факел, что разожжёт пожар. Эта листовка, этот голос, изменила его, и теперь она изменит других, подготовив почву для прихода Менгска, которого встретят как спасителя.