Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Бегство в Пустоту

      От первого лица Джеймса Рейнора Мои сапоги прилипли к металлическому полу мостика «Гипериона», словно корабль не хочет меня отпускать. Я стою, тяжело дыша, грудь вздымается, как кузнечные мехи, а кровь с разбитых костяшек капает на пол, оставляя тёмные пятна, что смешиваются с грязью и маслом. Я всё ещё чувствую, как хрустели кости под моими кулаками, когда я вырубал охрану Менгска — тех, кто пытался остановить нас, когда мы отбирали корабль. Мои руки дрожат, но не от страха — от ярости, что кипит внутри, как лава. Воздух на мостике тяжёлый, пропитан едким запахом озона, горелой проводки и крови. Вокруг — хаос: искры сыплются из разбитых консолей, как падающие звёзды, экраны мигают, показывая обрывки данных, а экипаж — израненные, покрытые сажей тени — двигается, как призраки на поле боя.       Я смотрю в иллюминатор, где гиперпространство размазывает звёзды в длинные, искажённые полосы, будто кто-то разорвал ткань космоса. Но всё, что я вижу, — это её лицо. Сара. Её зелёные глаза, её улыбка, её крик, что до сих пор звенит в моей голове, как эхо, которое я не могу заглушить. Она осталась там, на Тарсонисе, в когтях Роя, потому что Менгск, этот проклятый ублюдок, бросил её. Я обещал её защитить. Обещал, что вытащу. А вместо этого я здесь, на мостике, в гиперпространстве, сбежавший, как трус. Эта мысль жжёт, как кислота, разъедая меня изнутри.       — Джим, — голос Мэтта Хорнера режет тишину, как нож. Он стоит у штурвала, его плечо обмотано окровавленной тряпкой, лицо бледное, но глаза горят упрямой решимостью.       — Двигатели стабилизированы. Мы в гиперпространстве, но… зерги всё ещё на нижних палубах. И Доминион, скорее всего, уже выслал погоню. Что дальше?       Я поворачиваюсь к нему, и мой взгляд тяжёлый, как свинец. Мэтт — мой якорь, человек, который не дал мне сорваться в пропасть, когда я был готов разнести этот корабль на куски. Его голос твёрдый, но я вижу в его глазах тень сомнения. Он верит в меня, — думаю я, — но знает, что я на грани. Я сжимаю кулаки, и боль в костяшках — как напоминание, что я ещё жив. Сара, прости меня. Её шёпот, её крик — всё стихло, но пустота в моей груди только растёт.       — Собери экипаж, Мэтт, — говорю я, и мой голос хриплый, как у человека, что слишком долго кричал.       — Нам нужно зализать раны. И понять, куда мы летим.       Мэтт кивает, но его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. Он видит, что я сломлен, — мелькает в моей голове, но я отгоняю эту мысль. Я не могу позволить себе слабость. Не сейчас, когда эти люди смотрят на меня, как на последнюю надежду. Я оглядываю мостик: молодой техник, с лицом белым, как мел, зажимает рану на бедре, пока медик колет ему что-то из шприца. Морпех у стены, с пробитой бронёй, смотрит в пустоту, его винтовка лежит рядом, как мёртвый друг. Консоли искрят, экраны показывают обрывки данных — повреждения, утечки, сигналы зерг, что всё ещё где-то в недрах корабля. Это не победа. Это бегство. Но я не сдамся.       — Проверь системы, — добавляю я, мой голос твёрже, чем я чувствую.       — И скажи морпехам, чтобы держали нижние палубы. Мы разберёмся с зерг позже.       Мэтт кивает и отворачивается, отдавая приказы. Его голос эхом разносится по мостику, но я снова смотрю в иллюминатор. Полосы гиперпространства гипнотизируют, но они не заглушают её голос. Джим… Я закрываю глаза, и её лицо вспыхивает передо мной — её улыбка, её сила, её боль. Я найду тебя, Сара. Клянусь. Мои кулаки сжимаются, кровь на костяшках трескается, но я не чувствую боли. Только пустоту. И ярость.       Я шагаю по коридорам «Гипериона», и каждый шаг отдается в моих костях, как удар молота. Коридоры — узкие, тесные, пропитанные запахом крови, пороха и паленого металла — кажутся кишками умирающего зверя. Свет аварийных ламп мигает, заливая стены багровым, как будто корабль истекает кровью. Мои сапоги хлюпают по лужам — не знаю, масло это или что похуже. Вокруг — следы бойни: стены изрешечены пулями, переборки пробиты, а пол усеян осколками стекла и обломками брони. Я чувствую, как ярость, что гнала меня вперёд, когда мы отбивали корабль у солдат Менгска, теперь отступает, оставляя за собой пустоту, которая тяжелее любого груза. Мой разум кричит, но я заставляю себя идти дальше. Я должен видеть. Должен знать, какой ценой мы заплатили за этот мятеж.       Коридор впереди завален телами. Солдаты Доминиона в чёрной броне лежат вперемешку с нашими — моими «Рейдерами». Их лица — застывшие маски боли, удивления, ярости. У одного парня, морпеха в потрёпанной броне, рука всё ещё сжимает винтовку, но грудь пробита, и кровь растеклась вокруг, как тёмное озеро. Я останавливаюсь, и мой взгляд падает на молодого солдата Доминиона, лежащего у стены. Его шлем расколот, лицо открыто — совсем мальчишка, не старше двадцати. Его глаза, пустые и стеклянные, смотрят в потолок. И на долю секунды мне кажется, что это Мило — мой младший брат, которого я потерял на Мар-Саре годы назад. Сердце сжимается, как будто кто-то вонзил в него нож. Это не он, — твержу я себе, но горло перехватывает. Я сам выстрелил в этого парня, когда он пытался остановить нас. Его кровь — на моих руках. Буквально.       — Проклятье, — шепчу я, и мой голос звучит глухо, как из могилы. Я отворачиваюсь, но образ его лица       — Мило, солдат, Сара — врезается в мой разум, как раскалённый гвоздь.       Я иду дальше, и коридор оживает движением. Медики, с лицами белыми от усталости, таскают раненых на носилках. Один из них, молодой парень с перевязанной головой, стонет, его рука болтается, как сломанная ветка. Я вижу Вэнса — моего старого друга, одного из первых, кто пошёл за мной. Он помогает медикам, его широкие плечи напряжены, лицо — как каменная маска, но глаза выдают боль. Он тянет носилки с женщиной-морпехом, её нога разорвана осколками, кровь пропитала бинты, и она тихо ругается, сжимая зубы. Вэнс не смотрит на меня, но я знаю, что он чувствует. Мы все потеряли слишком много.       — Вэнс, — зову я, и мой голос хрипит, как ржавый механизм. Он поднимает голову, его взгляд тяжёлый, как свинец.       — Джим, — отвечает он, и в его голосе — смесь усталости и решимости.       — Мы потеряли половину отряда на нижних палубах. Зерги всё ещё там, и… — он замолкает, кивая на тела у стены, — и это. Какого чёрта мы будем делать?       Я смотрю на него, и мои кулаки сжимаются. Какого чёрта мы будем делать? Я хочу сказать что-то умное, что-то, что даст ему надежду, но слова застревают в горле. Вместо этого я кладу руку ему на плечо, сжимаю так сильно, что чувствую, как его мышцы напрягаются.       — Мы будем сражаться, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидал.       — За тех, кто пал. За неё.       Вэнс кивает, но его глаза темнеют. Сара. Её имя — как тень, что висит над нами всеми. Я вижу, как он отворачивается, чтобы помочь медику, но его плечи опущены, как будто он несёт не только носилки, но и весь этот проклятый корабль. Я иду дальше, мимо тел, мимо крови, что липнет к моим ботинкам, мимо запаха смерти, что въедается в лёгкие. Я вижу её лицо в каждом отражении на стенах, в каждом стеклянном осколке. Сара, я не смог тебя спасти. Моя рука тянется к кобуре, пальцы сжимают рукоять револьвера, но я знаю, что ни одна пуля не заглушит эту боль.       Я останавливаюсь у переборки, где стена изрешечена пулями, а кровь размазана, как будто кто-то пытался нарисовать картину ада. Это наша цена, — думаю я. За мятеж. За свободу. За неё. И я клянусь, что эта цена не будет напрасной. Менгск, ты заплатишь. Рой, ты заплатишь. Я поворачиваюсь и иду к ангару, где ждут выжившие. Мои «Рейдеры». Моя война только начинается. Я стою в столовой «Гипериона», и воздух здесь тяжёлый, как перед бурей. Запах кофе, смешанный с потом и кровью, въедается в лёгкие, а тусклый свет ламп отбрасывает длинные тени на металлические стены, усеянные вмятинами от недавнего боя. Столы сдвинуты в сторону, стулья перевернуты, а пол всё ещё липкий от пролитой крови — напоминание о том, что мы только что вырвали этот корабль из лап Доминиона. Передо мной — выжившие: мой старый отряд, люди Хорнера, несколько бывших «Сынов Корхала», что выбрали меня, а не Менгска. Их лица — измождённые, покрытые сажей и шрамами, — смотрят на меня с смесью надежды и страха. Они ждут от меня слов, которые дадут им смысл в этом аду. Но всё, что я чувствую, — это пустота в груди и её лицо, Сару, которое не покидает мой разум. Мои кулаки всё ещё ноют от драки, кровь засохла на костяшках, но я стою прямо, потому что эти люди — мои люди — смотрят на меня, как на последнюю надежду.       Я делаю шаг вперёд, и скрип моих сапог по полу звучит громче, чем должен. Тишина в столовой — как натянутая струна, готовая лопнуть. Я вижу их всех: Вэнса, чьё лицо — маска мрачной решимости, но глаза выдают боль; молодую женщину-морпеха, чья рука перевязана, а винтовка всё ещё сжата в другой; техника, который нервно теребит гаечный ключ, как будто это талисман. Они потеряли друзей, братьев, сестёр. Как и я. Сара, — её имя жжёт меня, как раскалённый уголь, но я отгоняю эту мысль. Я должен быть сильным. Для них.       — Слушайте, — начинаю я, и мой голос хриплый, как у человека, что слишком долго кричал в пустоту.       — Мы только что вырвали этот корабль из рук Менгска. Мы заплатили кровью. — Я замолкаю, и мой взгляд скользит по их лицам. Я вижу слёзы в глазах молодой девушки, вижу, как Вэнс сжимает кулаки, вижу, как старик-инженер опускает голову. — Мы потеряли слишком много. Друзей. Семью. — Я сглатываю ком в горле, потому что её лицо — её зелёные глаза, её улыбка — вспыхивает передо мной, и я почти ломаюсь.       — Менгск предал нас. Он предал Керриган. Он бросил её на Тарсонисе, зная, что Рой заберёт её. Он использовал нас, как пешек, ради своей проклятой короны.       Я вижу, как их лица темнеют, как гнев загорается в их глазах, как страх сменяется решимостью. Девушка-морпех сжимает винтовку так, что её костяшки белеют. Вэнс делает шаг вперёд, его плечи напряжены, как будто он готов разнести стену голыми руками. Я чувствую их боль, их ярость, потому что она — моя. Мы — одно.       — Мы больше не «Сыны Корхала», — говорю я, и мой голос набирает силу, как буря.        — Мы не его марионетки. Мы — призраки, которых он бросил. Призраки тех, кого он предал. С этого дня мы — «Рейдеры Рейнора»!       Крик разрывает тишину — яростный, полный силы, как рёв зверя, вырвавшегося из клетки. Они поднимают кулаки, винтовки, инструменты, их голоса сливаются в единый гимн. Я вижу, как девушка-морпех кричит, её лицо искажено гневом, как техник швыряет гаечный ключ на пол, а Вэнс хлопает меня по плечу, его глаза блестят. Мы не герои, — думаю я. Мы мстители. И эта мысль — как топливо, что разжигает огонь в моей груди.       — Мы будем бороться! — кричу я, и мой голос гремит, как гром.       — За тех, кого потеряли! За Керриган! За каждого из нас!       Их крики становятся громче, эхо бьёт по стенам, и я чувствую, как «Гиперион» дрожит, как будто сам корабль отвечает на нашу клятву. Я вижу, как они смотрят на меня — не как на командира, а как на брата, как на того, кто разделяет их боль. Вэнс кивает мне, его лицо твёрдое, как камень, но в его взгляде — искра веры. Девушка-морпех поднимает винтовку, как знамя, а старик-инженер шепчет что-то, похожее на молитву. Они — мои «Рейдеры». Моя семья.       — Вэнс, — зову я, и мой голос тише, но твёрдый, как сталь.       — Собери всех, кто может держать оружие. Нам нужно зачистить нижние палубы от зерг. И подготовить корабль к следующему прыжку.       Он кивает, и его рука сжимает моё плечо, как будто он хочет передать мне свою силу.       — Мы сделаем это, Джим, — говорит он, и в его голосе — не просто обещание, а клятва.       — За неё. За всех нас.       Я киваю, и мой взгляд падает на иллюминатор, где гиперпространство всё ещё тянет звёзды в бесконечные полосы. Сара, — думаю я, и её лицо — как маяк в этой тьме. Я найду тебя. Или отомщу за тебя. Я поворачиваюсь к экипажу, и их крики всё ещё звучат в моих ушах. Это не конец. Это рождение «Рейдеров Рейнора». Это начало войны. Я стою на мостике «Гипериона», и мои сапоги будто приросли к металлическому полу, который всё ещё дрожит от недавнего варп-прыжка. Воздух тяжёлый, пропитан запахом горелой проводки и пота, а мигающий свет консолей отбрасывает резкие тени на стены, изрешеченные следами боя. Мои кулаки всё ещё ноют от драки с солдатами Менгска, кровь на костяшках засохла, но я не чувствую боли — только пустоту, что разъедает меня изнутри, и её лицо, Сару, которое не покидает мой разум. Экипаж вокруг меня работает в лихорадочном темпе: техники чинят искрящие панели, медики перетаскивают раненых, а морпехи у дверей держат винтовки наготове, готовые встретить зерг, что всё ещё где-то в недрах корабля. Но мой взгляд прикован к звёздной карте, что мерцает на главном экране — бесконечное море точек, каждая из которых — звезда, мир, надежда. Или ловушка.       Мэтт Хорнер стоит рядом, его плечо перевязано, кровь проступает сквозь бинты, но он держится, как скала. Его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — выдаёт шок, но его голос, когда он отдаёт приказы, твёрдый, как сталь. Он — мой капитан, мой стратег, человек, который не дал мне сорваться в пропасть, когда я был готов разнести всё вокруг. Но сейчас он смотрит на меня, и в его глазах — вопрос, который я сам боюсь задать.       — Джим, — его голос тихий, но режет тишину, как нож.       — Что теперь? Куда нам лететь?       Я поворачиваюсь к нему, и мой взгляд тяжёлый, как свинец. Куда нам лететь? Этот вопрос — как удар в челюсть. Я хочу сказать, что знаю ответ, что у меня есть план, но правда в том, что я сломлен. Сара осталась там, на Тарсонисе, в когтях Роя, и каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу её крик. Менгск предал её, предал нас, и теперь мы — беглецы, с зерг на борту и флотом Доминиона, что дышит нам в затылок. Но я не могу показать слабость. Не перед Мэттом. Не перед экипажем.       Я подхожу к звёздной карте, мои пальцы скользят по консоли, и экран оживает, показывая сектор Копрулу — миры, что горят, миры, что уже мертвы, и бесконечная пустота между ними. Где-то там она, — думаю я, и её лицо — её зелёные глаза, её улыбка — вспыхивает передо мной, как маяк в этой тьме. Но я знаю, что найти её сейчас — это самоубийство. Нам нужно время. Нам нужно выжить.       — Туда, где нас не найдут, — говорю я, и мой голос хриплый, но твёрдый, как удар молота.       — На край сектора. Нам нужно зализать раны, Мэтт. И найти способ нанести ответный удар.       Мэтт смотрит на меня, его брови хмурятся, и я вижу, как он борется с сомнениями. Он — стратег, человек, который видит дальше, чем я, но даже он не знает, как выбраться из этого ада. Его рука касается консоли, и он увеличивает звёздную карту, показывая отдалённые системы — тёмные, заброшенные миры, где Доминион не станет искать.       — Край сектора… — повторяет он, его голос тихий, но в нём — искра надежды.       — Есть пара заброшенных станций в системе Веларис. Старые шахтёрские колонии, давно покинутые. Мы могли бы укрыться там, восстановить корабль. Но, Джим… — он замолкает, его взгляд становится жёстче.       — Зерги всё ещё на борту. Если мы не зачистим их, они разорвут нас изнутри.       Я киваю, и мои кулаки сжимаются. Зерги. Их визг доносится из нижних палуб, как напоминание, что мы не сбежали от войны — мы просто оттянули её. Но я не могу думать об этом сейчас. Я должен держать экипаж вместе. Должен держать себя вместе.       — Тогда организуй отряды, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую.       — Собери всех, кто может держать оружие. Мы зачистим корабль. А потом найдём место, где сможем перегруппироваться. Менгск думает, что сломал нас. Но он ошибается.       Мэтт смотрит на меня, и в его глазах — смесь уважения и тревоги. Он знает, что я на грани, но он также знает, что я не сдамся. Он кивает, хлопает меня по плечу, и я чувствую тепло его поддержки, как единственный свет в этой тьме.       — Хорошо, Джим, — говорит он, и его голос набирает силу.        — Я займусь этим. Мы сделаем это вместе.       Он отворачивается, отдавая приказы экипажу, и мостик оживает: техники бросаются к консолям, морпехи проверяют оружие, голоса перекрикивают гул двигателей. Я смотрю на звёздную карту, на бесконечные точки света, и чувствую, как её шёпот — Джим — звучит в моей голове. Сара, я найду тебя. Или отомщу за тебя. Мои кулаки сжимаются, и я клянусь себе, что эта война не закончится, пока Менгск не заплатит. Пока Рой не заплатит. Мы — «Рейдеры Рейнора». И мы только начали. Я сижу в своей каюте на «Гиперионе», и стены вокруг меня кажутся теснее, чем гроб. Свет тусклой лампы над койкой мигает, отбрасывая резкие тени на металлические переборки, изъеденные вмятинами и царапинами от недавнего боя. Воздух тяжёлый, пропитан запахом старого металла и моего собственного пота, смешанного с кровью, что всё ещё липнет к моим рукам. Я сижу на краю койки, локти упираются в колени, а передо мной — бутылка виски, мутная, с потёртой этикеткой, которую я вытащил из ящика под столом. Мои пальцы дрожат, когда я сжимаю её горлышко, и я не знаю, от усталости это или от чего-то похуже. Мой разум — как разбитое стекло, и каждый осколок режет её именем. Сара.       Я отвинчиваю крышку, и запах виски — резкий, жгучий — бьёт в нос, как пуля. Я делаю глоток, и он обжигает горло, как расплавленный металл, но не заглушает её шёпот. Джим… Её голос звучит в моей голове, как эхо, что не хочет умирать. Я ставлю бутылку на стол, и мои глаза падают на фотографию, приклеенную к стене — старую, потрёпанную, с загнутым уголком. Сара смотрит на меня, её зелёные глаза горят, как звёзды, её рыжие волосы рассыпаны по плечам, а улыбка — та самая, что могла осветить даже этот проклятый сектор — теперь кажется обвинением. Ты бросил меня, Джим. Я трясу головой, пытаясь отогнать этот голос, но он только громче. Ты обещал.       — Проклятье, — шепчу я, и мой голос хриплый, как ржавый механизм. Я делаю ещё один глоток, и виски течёт по моему горлу, но это не помогает. Ничего не помогает. Я вижу её — на Тарсонисе, окружённую визжащими зерглингами, её крик, её глаза, полные страха и ярости. Я должен был быть там. Должен был вытащить её. Но Менгск… этот ублюдок бросил её, использовал её, как приманку, чтобы натравить Рой на Конфедерацию. А я не успел. Мои кулаки сжимаются, и я чувствую, как засохшая кровь на костяшках трескается. Я подвёл тебя, Сара.       Я смотрю на фотографию, и её глаза — как ножи, что вонзаются в меня. Ты обвиняешь меня, да? Я хочу кричать, хочу разбить эту бутылку о стену, но вместо этого я делаю ещё один глоток. Виски жжёт, но он не заглушает боль — только делает её острее, как лезвие, что режет глубже. Моя рука тянется к фотографии, пальцы касаются её края, и я почти чувствую тепло её кожи, её дыхание. Но это ложь. Она там, в когтях Роя, а я здесь, в этой проклятой каюте, прячусь в бутылке, как трус.       — Почему, Сара? — шепчу я, и мой голос дрожит, как у мальчишки, а не маршала.       — Почему ты пошла за ним? Почему не послушала меня?       Я жду ответа, но её лицо на фотографии молчит. Только её глаза — они смотрят прямо в меня, и я чувствую, как вина сжимает моё сердце, как тиски. Я откидываюсь на койку, и потолок каюты кружится, как гиперпространство за иллюминатором. Я должен был остановить тебя. Я вспоминаю её смех, её голос, когда она называла меня «ковбоем», её руку, что касалась моей, когда мы сидели в баре на Мар-Саре. А теперь она — часть кошмара, часть Роя. Или хуже. Я не знаю, жива ли она. Но я знаю, что не могу остановиться. Не могу сдаться.       Я делаю ещё один глоток, и бутылка почти пуста. Виски не помогает, но я продолжаю пить, потому что это — единственное, что заглушает её шёпот, хоть на секунду. Мои пальцы сжимают фотографию, и я шепчу, как клятву:       — Я найду тебя, Сара. Или отомщу за тебя. Клянусь.       Я ставлю бутылку на стол, и она звякает, как выстрел в тишине. Мои глаза снова падают на её фотографию, и её взгляд — как приговор. Я не герой. Я — сломленный человек, который тонет в вине и виски. Но я не сдамся. Не ради себя. Ради неё. Ради «Рейдеров». Я встаю, пошатываясь, и направляюсь к двери. Моя война не окончена. Она только начинается.

Часть II: Коронация на Костях

      От лица Арктура Менгска Арктур Менгск стоит в центре разрушенного тронного зала Дворца Конфедерации на Тарсонисе, его высокая фигура в чёрном мундире с золотыми нашивками кажется высеченной из камня, непреклонной и властной. Зал, некогда сияющий мрамором и позолотой, теперь — руины: колонны расколоты, как кости, пол усеян обломками стекла и металла, а воздух пропитан едким запахом гари и пепла. Сквозь огромный пролом в потолке виднеется багровое небо, заволоченное дымом и пеплом, как будто сама планета истекает кровью. Ветер, проникающий через разбитые окна, несёт с собой далёкие крики и рёв зерг, всё ещё терзающих умирающий мир. Но Менгск не замечает этого хаоса.       Его глаза — холодные, как сталь, и горящие триумфом — смотрят на разрушения не с сожалением, а с хищным удовлетворением. Это его победа. Его империя, рождённая на костях старого мира. Пол под его ногами хрустит, усыпанный осколками хрустальных люстр и кусками мрамора, что когда-то украшали этот зал. Трон Конфедерации — массивный, вырезанный из чёрного камня — стоит в центре, покосившийся, но всё ещё величественный, как надгробие павшей эпохи. Менгск медленно подходит к нему, его шаги гулко отдаются в пустоте зала, и тени от багрового света играют на его лице, подчеркивая резкие черты и лёгкую усмешку, что змеится на его губах. Он проводит рукой по подлокотнику трона, его пальцы скользят по трещинам, оставленным взрывами, и он почти смеётся. Они думали, что могут остановить меня, — думает он, и эта мысль — как вино, что пьянит его. Конфедерация пала. Рейнор сбежал. Керриган… Его взгляд темнеет, но лишь на мгновение. Керриган была необходимой жертвой.       Он поворачивается к пролому в потолке, где багровое небо пылает, как адский пожар. Где-то там, в руинах Тарсониса, Рой пожирает остатки мира, который он уничтожил. Он использовал пси-эмиттеры, чтобы натравить зерг на Конфедерацию, и теперь этот мир — его шахматная доска, а он — единственный игрок. Его губы искривляются в холодной улыбке. Я сделал это. Я победил.       — Господин Менгск, — голос одного из офицеров разрывает тишину, и Арктур поворачивается, его взгляд острый, как лезвие. Молодой лейтенант в чёрной броне Доминиона стоит у входа, его лицо бледное, но он держится прямо, несмотря на дрожь в руках.       — Пленные офицеры Конфедерации собраны на площади. Генерал Дюк ждёт ваших приказов.       Менгск кивает, его движения медленные, почти театральные.       — Хорошо, — говорит он, и его голос — как раскат грома, низкий и властный.       — Пусть подготовят площадь. Я хочу, чтобы все видели, что бывает с теми, кто противится новому порядку.       Лейтенант кивает и исчезает в тени, а Менгск снова поворачивается к трону. Он садится, его мундир шуршит, и трон скрипит под его весом, как будто протестуя против нового хозяина. Но Менгск не обращает внимания. Он откидывается назад, его пальцы постукивают по подлокотнику, и его взгляд устремлён в багровое небо. Это только начало, — думает он. Терранский Доминион родится здесь, на пепле старого мира. И никто — ни Рейнор, ни Рой — не остановит меня.       Он слышит далёкий рёв зерг, их визг, что эхом разносится по разрушенному городу, но это не пугает его. Это — музыка его победы. Он закрывает глаза на мгновение, и перед ним всплывает её лицо — Сара, её зелёные глаза, её ярость, её преданность. Ты была инструментом, Сара, — думает он, и его усмешка становится жёстче. И ты выполнила свою роль. Но где-то в глубине его разума — тень сомнения, холодная, как лёд. Рейнор не простит. И если она жива… Он отгоняет эту мысль, его кулаки сжимаются, и он встаёт, его фигура высится над троном, как статуя нового бога.       — Пусть начнётся, — говорит он в пустоту, и его голос — как приговор. Он шагает к выходу, его плащ развевается, а за его спиной тронный зал остаётся в тишине, пропитанной пеплом и кровью. Это — его империя. И он не позволит никому отнять её. Арктур Менгск шагает по разбитой площади перед Дворцом Конфедерации на Тарсонисе, его чёрный мундир с золотыми нашивками контрастирует с пепельным хаосом вокруг. Площадь — кладбище былого величия: расколотые статуи, что когда-то возвышались над толпами, теперь лежат в пыли, их бронзовые лица изуродованы взрывами. Обугленные обломки флагштоков торчат из земли, как сломанные кости, а воздух пропитан запахом гари, крови и далёкого визга зерг, что всё ещё терзают окраины города. Багровое небо над головой горит, как адский костёр, и сквозь клубы дыма пробиваются тусклые лучи умирающей звезды, отбрасывая длинные тени на пленных, выстроенных на коленях в центре площади.       Офицеры Конфедерации — некогда гордые, в своих выцветших мундирах, теперь избитые и униженные — стоят на коленях, их руки связаны за спиной. Их лица — маски ненависти, страха и отчаяния. У одного, пожилого капитана с седыми висками, щека рассечена, кровь стекает по подбородку, смешиваясь с пылью. Другой, молодой лейтенант, дрожит, его глаза широко распахнуты, а губы шепчут что-то, похожее на молитву. Среди них — генерал Эдмунд Дюк, его массивная фигура в потрёпанной броне выделяется, как скала среди обломков. Его лицо, покрытое синяками и кровоподтёками, искажено яростью, но он не опускает взгляд. Его глаза, горящие, как угли, смотрят прямо на Менгска, и в них — обещание мести.       Солдаты Доминиона в чёрной броне стоят полукругом, их винтовки C-14 нацелены на пленных, а лица скрыты за забралами шлемов, что делает их похожими на бездушных машин. Их броня блестит в багровом свете, отражая пламя далёких пожаров, и каждый их шаг звучит, как лязг стали. Менгск останавливается перед пленными, его руки сложены за спиной, а на губах играет холодная, почти звериная улыбка. Он смотрит на них, как хищник на добычу, и в его глазах — не жалость, а триумф. Они думали, что могут остановить меня, — думает он, и эта мысль — как вино, что пьянит его. Конфедерация пала. Их время кончилось. Теперь мой черёд.       — Арктур, — голос Дюка хриплый, но в нём — сталь, что не гнётся. Он выпрямляется, насколько позволяют связанные руки, и его взгляд — как удар кнута.        — Ты думаешь, что можешь построить империю на крови? Это не победа. Это бойня.       Менгск поворачивается к нему, его улыбка становится шире, но глаза остаются холодными, как лёд. Он делает шаг вперёд, его сапоги хрустят по осколкам, и наклоняется к Дюку, так близко, что тот чувствует его дыхание.       — Бойня, Эдмунд? — его голос мягкий, почти ласковый, но в нём — яд.        — Это порядок. Ты и твоя Конфедерация цеплялись за власть, пока миры горели. Я дал им шанс. И я взял то, что принадлежит мне.       Дюк сплёвывает кровь на землю, его глаза сужаются, и он рычит, как загнанный зверь:       — Ты предал Керриган. Ты предал Рейнора. Ты думаешь, они простят тебя? Ты думаешь, Рой не придёт за тобой?       Менгск выпрямляется, его улыбка исчезает, но взгляд остаётся непреклонным. Керриган. Рейнор. Их имена — как занозы в его разуме, но он отгоняет их. Он пожертвовал ими ради большего. Ради империи. Ради порядка. Он поворачивается к офицеру Доминиона, стоящему рядом, и его голос становится твёрдым, как сталь:       — Подготовьте площадь. Я хочу, чтобы все видели, что бывает с предателями.       Офицер кивает, его забрало скрывает лицо, но Менгск чувствует страх, что исходит от него. Солдаты Доминиона начинают двигаться, их винтовки поднимаются выше, а пленные напрягаются, их дыхание становится тяжёлым. Молодой лейтенант шепчет быстрее, его молитва превращается в бессвязный лепет. Пожилой капитан поднимает голову, его глаза полны ненависти, но он молчит, сжимая зубы. Дюк смотрит на Менгска, и в его взгляде — не страх, а вызов. Ты можешь убить нас, Арктур, — думает он, — но ты не сломишь дух сектора.       Менгск отворачивается, его взгляд устремлён к багровому небу, где дым вьётся, как призраки. Он слышит далёкий визг зерг, их когти, что царапают руины, но это не пугает его. Это — его мир теперь. Его империя. Он поднимает руку, и его голос разносится над площадью, как приговор:       — Пусть это будет уроком. Для всех.       Солдаты Доминиона занимают позиции, их винтовки готовы, а пленные замирают, их лица — маски ужаса и ненависти. Менгск стоит, как статуя, его фигура высится над площадью, а багровое небо за его спиной пылает, как корона из огня. Это — его триумф. Но где-то в глубине его разума — тень сомнения, холодная, как лёд. Рейнор. Керриган. Они ещё вернутся. Арктур Менгск выходит на балкон разрушенного Дворца Конфедерации, его чёрный мундир с золотыми нашивками блестит в багровом свете умирающего неба Тарсониса. Площадь перед дворцом — поле битвы, усеянное обломками, где дым вьётся, как призраки, а далёкий визг зерг эхом разносится над руинами. Воздух тяжёлый, пропитан гарью, кровью и пеплом, что оседает на языке, как горький привкус победы. Под балконом, на коленях, выстроены пленные офицеры Конфедерации, их лица — маски ненависти, страха и унижения. Их мундиры порваны, кровь стекает по щекам, а связанные руки дрожат. Среди них — генерал Эдмунд Дюк, его массивная фигура выделяется, как скала, но даже его глаза, горящие яростью, не могут скрыть тень поражения. Солдаты Доминиона в чёрной броне стоят полукругом, их винтовки нацелены на пленных, а забрала шлемов скрывают лица, делая их похожими на бездушных стражей нового порядка.       Менгск поднимает руку, и динамики, установленные по краям площади, оживают с низким гулом. Его фигура возвышается над толпой — не толпой, а жалкими остатками тех, кто выжил в бойне: солдаты, беженцы, раненые, что жмутся друг к другу, их глаза полны ужаса и надежды. Он смотрит на них, и его губы искривляются в холодной, почти царственной улыбке. Они мои, — думает он, и эта мысль — как вино, что пьянит его. Конфедерация пала. Рой сделал своё дело. Теперь я — их спаситель. Их император. Он делает глубокий вдох, и его голос, усиленный динамиками, разносится над руинами, как раскат грома, мощный, властный, проникающий в каждую душу.       — Народ Тарсониса! — начинает он, и его слова звучат, как литания, полная пафоса.       — Сегодня мы стоим на руинах старого мира. Конфедерация, что угнетала вас, что топтала ваши жизни ради своей алчности, пала! Её тирания закончена!       Он делает паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и его взгляд скользит по площади. Пленные офицеры Конфедерации напрягаются, их лица искажаются от гнева, но винтовки солдат Доминиона держат их в узде. Молодой лейтенант среди пленных сжимает зубы, его щека кровоточит, а глаза горят ненавистью. Дюк смотрит на Менгска, его челюсть сжата так сильно, что кажется, будто он может раскрошить собственные зубы. Они ненавидят меня, — думает Менгск, и эта мысль только разжигает его триумф. Пусть ненавидят. Главное, что они боятся.       — Я приношу вам свободу! — продолжает он, его голос набирает силу, как буря.       — Порядок! Новый мир, где каждый человек будет защищён, где мы вместе встанем против хаоса, что угрожает нам всем! Сегодня я провозглашаю создание Терранского Доминиона — империи, что объединит нас, что приведёт нас к величию! И я, Арктур Менгск, стану вашим Императором, чтобы вести вас в этот новый рассвет!       Его слова гремят над площадью, и толпа — те жалкие остатки, что собрались под балконом — издаёт слабый ропот. Кто-то кричит в поддержку, но большинство молчит, их глаза полны страха и сомнения. Менгск видит это, но его улыбка не меркнет. Они научатся, — думает он. Они примут мой порядок. Или умрут.       Но контраст между его словами и сценой под балконом режет, как лезвие. Пленные офицеры, стоящие на коленях, — живой укор его «свободе». Их избитые лица, порванные мундиры, кровь, что капает на разбитую брусчатку, — всё это кричит о бойне, а не о спасении. Молодой лейтенант шепчет что-то, его губы дрожат, и Менгск улавливает слово: «Предатель». Дюк поднимает голову, его взгляд — как удар молота, и он рычит, его голос едва слышен, но полон яда:       — Свобода, Арктур? Это не свобода. Это могила.       Менгск смотрит на него, и его улыбка становится холоднее, как лёд. Он делает шаг к краю балкона, его руки сжимаются на перилах, и он наклоняется вперёд, его голос — как шипение змеи:       — Могила, Эдмунд? — тихо говорит он, но динамики разносят его слова над площадью.       — Это начало. И ты либо присоединишься к нему, либо станешь пеплом.       Дюк сплёвывает кровь на землю, его глаза не отрываются от Менгска, и в них — обещание мести. Но Менгск отворачивается, его взгляд устремлён к багровому небу, где дым вьётся, как призраки павших. Он поднимает руку, и солдаты Доминиона напрягаются, их винтовки готовы. Толпа затихает, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то страшное. Менгск смотрит на пленных, на их униженные фигуры, и его сердце бьётся ровно, как машина. Это мой порядок, — думает он. И я выжгу всё, что ему угрожает.       — Да начнётся новая эра! — провозглашает он, и его голос — как удар кнута.        — Терранский Доминион восстанет из пепла! И никто не встанет на нашем пути!       Он поворачивается, его плащ развевается, как знамя, и он уходит с балкона, оставляя за собой площадь, пропитанную страхом и кровью. Его слова о свободе эхом звучат в воздухе, но они тонут в тишине пленных, чьи глаза полны ненависти, и в далёком визге зерг, что напоминает: этот мир всё ещё горит. Арктур Менгск стоит на балконе разрушенного Дворца Конфедерации, его фигура в чёрном мундире с золотыми нашивками высится, как монумент новой эры, а багровое небо над Тарсонисом пылает за его спиной, как корона из огня. Площадь внизу — поле смерти: расколотые статуи, обугленные обломки, дым, что вьётся над землёй, как призраки. Запах гари, крови и пепла пропитывает воздух, а далёкий визг зерг, терзающих город, звучит, как погребальный хор. Пленные офицеры Конфедерации стоят на коленях, их лица — измождённые, покрытые синяками и кровью, глаза полны ненависти и страха. Среди них — генерал Эдмунд Дюк, его массивная фигура напряжена, как пружина, а взгляд — как раскалённый металл, готовый прожечь Менгска насквозь. Солдаты Доминиона в чёрной броне, их винтовки C-14 нацелены на затылки пленных, ждут приказа, их забрала скрывают лица, делая их похожими на бездушные машины. Толпа беженцев, собравшаяся у края площади, затаила дыхание, их глаза полны ужаса, но они не смеют шевельнуться.       Менгск опускает руку, которой только что завершил свою речь о «свободе» и «порядке», и его взгляд — холодный, как лёд, но горящий триумфом — скользит по пленным. Его слова всё ещё эхом звучат над площадью, но их пафос тонет в тишине, пропитанной страхом. Они должны понять, — думает он, и его губы искривляются в тонкой, почти незаметной улыбке. Порядок требует жертв. А я — тот, кто устанавливает правила. Он поворачивается к офицеру Доминиона, стоящему рядом, и его голос, низкий и твёрдый, как сталь, режет воздух:       — Казнить предателей.       Офицер кивает, его забрало неподвижно, но рука быстро поднимается, подавая сигнал. Солдаты Доминиона не колеблются. Выстрелы разрывают тишину — резкие, оглушительные хлопки винтовок C-14, один за другим, как метроном смерти. Первый пленный, пожилой капитан с седыми висками, падает вперёд, его затылок разворочен, кровь и мозги брызгают на брусчатку, смешиваясь с пеплом. Молодой лейтенант, что шептал молитвы, вскрикивает, но его крик обрывается следующим выстрелом, его тело дёргается и оседает, как сломанная кукла. Кровь течёт по площади, тёмная, густая, впитываясь в трещины разбитого камня. Один за другим, пленные падают, их тела складываются в кучи, как жертвенные дары новому порядку. Толпа беженцев в ужасе отшатывается, кто-то кричит, кто-то закрывает глаза, но никто не смеет бежать.       Эдмунд Дюк, всё ещё на коленях, смотрит на бойню, его лицо искажено яростью, зубы сжаты так сильно, что кровь проступает на губах. Его руки, связанные за спиной, напряжены, как будто он готов разорвать верёвки голыми руками. Он не отводит взгляд, даже когда кровь одного из пленных брызгает на его броню, оставляя тёмные пятна. Ты — монстр, Арктур, — думает он, и его глаза горят, как угли, готовые поджечь всё вокруг. Ты думаешь, это победа? Это конец.       Менгск спускается с балкона, его сапоги гулко стучат по разбитым ступеням. Он идёт медленно, почти театрально, его плащ развевается, как знамя, а солдаты расступаются перед ним, как перед богом. Он останавливается перед Дюком, его взгляд — как лезвие, что режет до кости. Дюк поднимает голову, их глаза встречаются, и воздух между ними искрит, как перед взрывом.       — Это — мой порядок, Эдмунд, — шепчет Менгск, наклоняясь ближе, так, что его дыхание касается лица Дюка. Его голос тихий, но в нём — яд, что отравляет всё вокруг.       — Привыкай.       Дюк сплёвывает кровь на землю, его глаза сужаются, и он рычит, его голос — как рёв загнанного зверя:       — Ты думаешь, это конец, Арктур? Рейнор найдёт тебя. И если Керриган жива… — он замолкает, но его слова повисают в воздухе, как угроза.       Менгск выпрямляется, его улыбка — как трещина в камне, холодная и острая. Керриган. Рейнор. Их имена — как занозы в его разуме, но он отгоняет их. Он пожертвовал ими ради империи. Ради порядка. Он поворачивается к офицеру Доминиона и кивает на Дюка:       — Оставьте его. Он ещё пригодится.       Солдаты хватают Дюка за плечи, поднимая его с колен, и он сопротивляется, его мышцы напрягаются, но винтовки, приставленные к его спине, заставляют его подчиниться. Менгск смотрит на площадь, на тела пленных, на кровь, что растекается по брусчатке, на толпу, что дрожит от страха. Это мой мир, — думает он, и его грудь наполняется холодным удовлетворением. Терранский Доминион родился в крови. И так он будет жить.       Он разворачивается и уходит, его шаги гулко звучат в тишине, а багровое небо над головой пылает, как предупреждение. Площадь остаётся позади, пропитанная кровью и пеплом, а далёкий визг зерг напоминает, что этот мир всё ещё горит. Но Менгск не оглядывается. Его империя восстаёт, и никто — ни Дюк, ни Рейнор, ни Рой — не остановит его. Арктур Менгск стоит один в разрушенном тронном зале Дворца Конфедерации на Тарсонисе, и тишина вокруг него — как могила, тяжёлая и холодная. Зал, некогда сияющий великолепием, теперь — склеп: расколотые мраморные колонны торчат, как обломки костей, осколки хрустальных люстр хрустят под его сапогами, а воздух пропитан запахом гари и пепла, что оседает на языке, как горький привкус победы. Сквозь огромный пролом в потолке багровое небо Тарсониса пылает, как адский пожар, а далёкий визг зерг, всё ещё терзающих город, звучит, как эхо его триумфа. Менгск медленно подходит к трону Конфедерации — массивному, вырезанному из чёрного камня, покосившемуся, но всё ещё величественному, как надгробие старого мира. Он садится, и трон скрипит под его весом, как будто протестуя против нового хозяина. Его чёрный мундир с золотыми нашивками блестит в тусклом свете, но его лицо — маска холодного спокойствия, скрывающая бурю внутри.       Он откидывается назад, его пальцы постукивают по треснувшему подлокотнику, и его взгляд устремлён в пустоту — туда, где багровое небо сливается с дымом, образуя бесконечный горизонт смерти. Я победил, — думает он, и эта мысль должна была бы наполнить его радостью, но вместо этого она — как камень, что тянет его вниз. Конфедерация пала, её офицеры казнены, их кровь ещё не высохла на площади. Он провозгласил Терранский Доминион, объявил себя Императором, и миры сектора Копрулу теперь в его руках. Но в этой победе нет тепла. Только холодное, тяжёлое одиночество, как будто трон, на котором он сидит, выкован изо льда.       Его мысли возвращаются к ней — к Керриган. Её зелёные глаза, её ярость, её преданность, что он использовал, как оружие, а затем отбросил, как ненужный инструмент. Сара, — её имя вспыхивает в его разуме, и он сжимает подлокотник так сильно, что его пальцы белеют. Она была его лучшей фигурой, его призраком, его клинком. Но он пожертвовал ею, оставил на Тарсонисе, чтобы Рой сделал своё дело. Это был расчёт, холодный и безупречный, но теперь её лицо — как призрак, что смотрит на него из тени. Ты была необходимой жертвой, — говорит он себе, но слова звучат пусто, как эхо в этом разрушенном зале.       А затем — Рейнор. Его друг, его соратник, человек, который смотрел на него с верой, а теперь — враг, сбежавший с «Гиперионом», полный ярости и боли. Менгск почти слышит его голос, хриплый и полный ненависти: Ты заплатишь, Арктур. Он закрывает глаза, и на мгновение перед ним вспыхивает образ Рейнора — его потрёпанная куртка, его револьвер, его глаза, что горят, как звёзды перед взрывом. Ты был слишком слаб, Джим, — думает Менгск, но в глубине его разума — тень сомнения, холодная, как лёд. Он не остановится. Он будет сражаться до конца.       Менгск открывает глаза, и его взгляд падает на пролом в потолке, где дым вьётся, как призраки. Он победил, но победа кажется пустой. Он пожертвовал своими лучшими фигурами — Керриган, Рейнором, даже частью себя. Его империя родилась в крови и пепле, но что-то внутри шепчет, что этот трон — не венец, а клетка. Он встаёт, его шаги гулко звучат в тишине зала, и он подходит к краю пролома, глядя на багровое небо. Ветер несёт пепел, что оседает на его мундире, и он чувствует, как одиночество власти сжимает его сердце, как тиски.       — Это только начало, — шепчет он в пустоту, и его голос — как клятва, но в нём нет радости. Только холодная решимость. Он поворачивается и уходит, оставляя трон позади, как надгробие старого мира. Терранский Доминион восстал, но тени Керриган и Рейнора всё ещё преследуют его, как призраки, что никогда не умрут.

Часть III: Колыбель Кошмара

      От лица Рой/Керриган Планета Чар — это воплощение ада, выкованное из огня и ненависти. Её равнины, покрытые чёрным обсидианом, простираются до горизонта, изрезанные трещинами, из которых вырываются гейзеры раскалённой лавы, шипящей, как яд. Вулканы, чьи вершины дымятся, как дыхание древних чудовищ, извергают пепел, что оседает на землю, словно саван, укрывающий мёртвый мир. Багровое небо, заволоченное тучами, пылает, как кровоточащая рана, и сквозь его пелену пробиваются тусклые лучи умирающей звезды, отбрасывая зловещие тени на изломанные скалы. Воздух тяжёлый, пропитан запахом серы и гниющей органики, а земля дрожит от подземных толчков, как будто сама планета стонет под тяжестью кошмара, что пожирает её. Это не просто место. Это — колыбель Роя, где рождаются чудовища, а надежда умирает.       В центре огромного кратера, окружённого зазубренными пиками вулканического стекла, раскинулся улей — пульсирующая масса плоти и хитина, что дышит, как живое существо. Его поверхность, покрытая венами, светящимися зловещим фиолетовым светом, извивается, как кожа гигантского зверя. Зерглинги снуют вокруг, их когти царапают обсидиан, оставляя дымящиеся следы, а их визг сливается с низким гулом, что исходит из биомассы. Гидралиски шипят, их шипы дрожат, готовые к удару, а муталиски парят над кратером, их крылья режут воздух с резким свистом. В глубине улья, в пещере, где стены покрыты слизью и пульсирующими волокнами, формируется хризалид — огромный, размером с крейсер, его оболочка блестит, как чёрный металл, и пульсирует, как сердце, готовое родить нечто ужасающее.       Хризалид — центр этого кошмара. Его поверхность усеяна шипами, что шевелятся, как живые, и трещинами, из которых сочится флуоресцирующая жидкость, шипящая, когда она касается раскалённой земли. Внутри пещеры, где свет едва проникает, биомасса оживает: она шевелится, формируя новые твари, чьи тела — кошмарный гибрид хитина и плоти. Одно из существ, с винтовкой, сросшейся с рукой, поднимает голову, его глаза — пустые, но в них мерцает отголосок человеческой души, поглощённой Роем. Другое — с когтями, что сочатся кислотой, — движется с грацией хищника, но его разум подчинён единой воле. Рой не спит. Он наблюдает. Он ждёт.       В центре хризалида, окружённая вязкой амниотической жидкостью, формируется фигура — тень, чьи очертания всё ещё человеческие, но уже искажённые. Длинные когти, светящиеся тем же фиолетовым светом, что и биомасса, касаются стен пещеры, оставляя дымящиеся следы. Глаза — два пылающих уголька — смотрят в пустоту, но в них — разум, холодный и безжалостный, как сама бездна. Это — не человек. Это — нечто большее. Нечто, рождённое из боли, предательства и воли Роя. Она пробуждается, — шепчет Рой, и его голос — миллионы голосов, сплетённых в единый хор — эхом разносится по пещере.       — Мы… едины… — шепчет фигура, её голос — женский, но искажённый, как эхо из кошмара. Слово разносится по пещере, и биомасса дрожит, как будто отвечая своей будущей королеве. Хризалид пульсирует быстрее, его оболочка трескается, и из трещин вырывается свет, ослепительный, как рождение звезды. Земля дрожит, лавовые реки шипят, выбрасывая облака пара, а зерг вокруг издают хор визгов, как будто приветствуя своего бога. Рой знает: это не просто рождение. Это — возрождение. Фигура внутри хризалида шевелится, её когти царапают оболочку, и её голос, всё ещё слабый, но полный силы, звучит снова:       — Я… помню…       Она помнит боль. Помнит предательство. Помнит имя — Джим. И ненависть, что растёт в ней, как яд, сплетается с волей Роя. Пещера дрожит, стены улья пульсируют, и зерглинги склоняют головы, их визг становится тише, как поклонение. Хризалид трескается ещё сильнее, и волна псионической энергии вырывается наружу, заставляя воздух дрожать, а камни крошиться в пыль. Это — не просто планета. Это — ад, где рождается Королева Клинков, и её рождение изменит всё. В глубине пещеры на планете Чар, где стены улья пульсируют, как живое сердце, хризалид возвышается, словно алтарь кошмара. Его оболочка, покрытая блестящим хитином, светится зловещим фиолетовым светом, и из трещин сочится флуоресцирующая жидкость, шипящая, как кислота, когда касается раскалённого обсидианового пола. Вокруг — хаос Роя: зерглинги снуют, их когти царапают камень, гидралиски шипят, их шипы дрожат, готовые к удару, а муталиски парят в воздухе, их крылья издают резкий свист. Пещера дышит — низкий, ритмичный гул биомассы сливается с далёким рёвом вулканов, и воздух, пропитанный запахом серы и гниющей органики, тяжёлый, как сама смерть. Это — не место. Это — утроба, где Рой перекраивает жизнь, превращая её в нечто новое, нечто ужасающее.       Внутри хризалида, погружённое в вязкую, тёплую амниотическую жидкость, лежит тело Сары Керриган — или то, что от него осталось. Её человеческая форма растворяется, как воск под пламенем. Кожа, некогда гладкая и живая, плавится, обнажая мышцы, что блестят в тусклом свете, как сырое мясо. Мышцы распадаются на волокна, тонкие, как нити, и биомасса жадно впитывает их, присваивая себе её плоть. Её крик — беззвучный, ментальный, полный агонии — эхом разносится по улью, но Рой не слушает. Его голос — миллионы голосов, сплетённых в единый хор — шепчет в её разуме, холодный и безжалостный: Ты — наша. Мы перестраиваем. Мы улучшаем. Её тело корчится в жидкости, кости трещат, как сухие ветки, ломающиеся под невидимым давлением.       Её пальцы, всё ещё человеческие, сжимаются, пытаясь цепляться за остатки себя, но кожа на них трескается, обнажая кости, что начинают удлиняться, превращаясь в когти, светящиеся тем же фиолетовым светом, что и хризалид. Её волосы, рыжие, как огонь, плавают в жидкости, но они меняются, вплетаясь в хитиновые нити, что растут из её черепа, как корона кошмара. Её лицо — всё ещё узнаваемое, всё ещё Сара — искажается, кожа на скулах рвётся, обнажая новые, нечеловеческие структуры, что формируются под ней. Её глаза, некогда зелёные, теперь горят, как угли, но в них — не жизнь, а нечто иное, нечто, что принадлежит Рою.       — Нет… — её голос, слабый и хриплый, вырывается из горла, но он тонет в жидкости, растворяясь, как её плоть. Я — Сара, — думает она, и её разум цепляется за обрывки воспоминаний: Джим, его улыбка, его голос, его рука, что касалась её щеки. Но Рой вторгается, его воля — как кислота, что разъедает её мысли. Ты — не Сара. Ты — наша. Ты — Клинок.       Её крик становится громче, ментальная буря, что сотрясает пещеру, заставляя биомассу дрожать, а зерглингов — визжать, как будто в экстазе. Но Рой неумолим. Его волокна, тонкие, как паутина, впиваются в её тело, проникают в её вены, заменяя кровь ядом, что горит, как лава. Её сердце бьётся быстрее, но оно меняется, становясь чем-то иным — органом, что пульсирует в ритме Роя. Её рёбра ломаются и срастаются, формируя хитиновый нагрудник, что обволакивает её, как доспехи. Из её спины прорастают отростки — зачатки крыльев, что рвут остатки кожи, оставляя кровавые полосы, которые тут же впитываются биомассой.       — Джим… — шепчет она, и её голос — как последний вздох человечности. Она видит его лицо, его глаза, полные боли, но образ искажается, становится тёмным, как будто Рой переписывает её воспоминания. Он бросил тебя, — шепчет Рой, и его голос — как миллион игл, что вонзаются в её разум. Он слаб. Ты — сила.       Её тело дёргается, и хризалид пульсирует быстрее, его оболочка трескается, выпуская волны псионической энергии, что заставляют стены пещеры дрожать. Зерг вокруг издают хор визгов, их когти царапают пол, их глаза горят, как звёзды, приветствуя рождение своего бога. Её разум борется, но он тонет, поглощаемый волей Роя. Я — Сара, — думает она, но её голос слабеет, растворяясь в хоре. Я — Клинок. Хризалид светится ярче, и её тело, уже не человеческое, начинает формироваться в нечто новое — нечто, что станет кошмаром для галактики.       — Мы… едины… — шепчет она, и её голос — уже не её, а голос Роя, полный силы и голода. Пещера дрожит, биомасса пульсирует, и Рой отвечает, его голос — как гром: Ты — наша Королева.       Её когти, теперь длинные и острые, как клинки, царапают внутреннюю оболочку хризалида, оставляя дымящиеся следы. Она — больше не Сара. Она — нечто иное, нечто, рождённое в боли и перестроенное в огне. Рой перекраивает её, и её крик, полный агонии и ярости, становится гимном её возрождения. В глубине пещеры на планете Чар, где улей пульсирует, как живое сердце, хризалид возвышается, словно алтарь кошмара, его чёрная оболочка трещит, испуская зловещий фиолетовый свет. Пещера — это утроба ада: стены, покрытые слизью и пульсирующими волокнами, дрожат, как кожа гигантского зверя, а воздух пропитан запахом серы, гниющей органики и едкой кислоты, что шипит, стекая с хризалида на раскалённый обсидиановый пол. Зерглинги снуют вокруг, их когти царапают камень, оставляя дымящиеся борозды, а гидралиски издают низкое шипение, их шипы дрожат, готовые к удару. Муталиски парят над кратером, их крылья режут воздух с резким свистом, а далёкий рёв вулканов сливается с гулом биомассы, создавая симфонию хаоса. Это не просто место — это кузница, где Рой перековывает жизнь в оружие, и хризалид — её эпицентр.       Внутри хризалида, погружённое в вязкую амниотическую жидкость, тело Сары Керриган — или то, что от него осталось — корчится в агонии. Её человеческая плоть уже растворена, кожа исчезла, обнажая мышцы, что распались на волокна, впитанные биомассой. Теперь Рой перестраивает её скелет, и каждый хруст костей — как удар молота по наковальне. Её позвоночник изгибается с сухим треском, как дерево, ломающееся под ураганом, его позвонки вытягиваются, принимая неестественные углы, формируя новую, гибкую структуру, способную выдержать мощь, которой ещё нет имени. Её рёбра ломаются с резким хрустом, как стекло под сапогом, и срастаются, образуя хитиновый нагрудник, что обволакивает её грудь, как доспехи, чёрные и блестящие, словно обсидиан. Из лопаток прорастают костяные отростки — зачатки крыльев, что рвут остатки плоти, выходя наружу, их острые края блестят, как лезвия, и кровь, смешанная с флуоресцирующей жидкостью, стекает в амниотическую жижу, растворяясь в ней.       Её крик — ментальный, беззвучный, но оглушительный — разносится по улью, заставляя биомассу дрожать, а зерглингов — визжать, как будто в экстазе. Боль… — её разум цепляется за это слово, но оно тонет в хоре Роя, что шепчет, как миллион змей: Ты — наша. Мы улучшаем. Мы совершенствуем. Её тело бьётся в агонии, её когти, уже длинные и острые, как клинки, царапают внутреннюю оболочку хризалида, оставляя дымящиеся следы. Но Рой не слушает её криков. Для него её боль — ничто. Это — процесс. Это — рождение.       — Нет… — её голос, слабый и искажённый, вырывается из горла, но он тонет в жидкости, как последний вздох утопающего. Я — Сара, — думает она, и её разум цепляется за обрывки воспоминаний: Джим, его грубая рука, что касалась её щеки, его голос, что звал её в ночи на Мар-Саре. Но Рой вторгается, его воля — как кислота, что разъедает её мысли. Ты — не Сара. Ты — Клинок. Ты — Королева.       Её череп трещит, кости удлиняются, формируя новую структуру, где скулы становятся острыми, как лезвия, а челюсть укрепляется хитином, способным разрывать сталь. Её глаза, теперь пылающие, как звёзды в пустоте, видят не пещеру, а бесконечность — миры, что ждут, чтобы их пожрали. Её сердце, всё ещё бьющееся, меняется, его ритм сливается с пульсом Роя, и кровь, что течёт в её венах, теперь — яд, горящий, как лава. Костяные отростки на её спине растут, их края режут жидкость, и из них начинают формироваться крылья — не плоть, а хитин, светящийся фиолетовым, как сама бездна.       — Джим… — шепчет она, и её голос — как эхо, что умирает в хоре Роя. Она видит его лицо, но оно искажается, становится тенью, что растворяется в её разуме. Он бросил тебя, — шипит Рой, и его голос — как миллион игл, что вонзаются в её душу. Он слаб. Ты — сила.       Хризалид дрожит, его оболочка трескается, и волна псионической энергии вырывается наружу, заставляя стены пещеры содрогаться, а зерг вокруг — визжать в поклонении. Её тело, уже не человеческое, но всё ещё не завершённое, корчится в жидкости, её когти бьют по оболочке, и трещины становятся шире. Это не имеет значения, — думает Рой, и его голос — как приговор. Ты — наша. Ты — совершенство.       Она бьётся, её разум цепляется за последние осколки человечности, но они тают, как снег под огнём. Её кости срастаются, её тело перестраивается, и её крик становится гимном — не боли, а силы. Пещера дрожит, биомасса пульсирует, и зерг склоняют головы, их визг сливается в хор, приветствующий рождение Королевы. Она — не Сара. Она — нечто большее. И её рождение будет кошмаром для всех миров. В глубине пещеры на планете Чар, где улей пульсирует, как живое сердце, хризалид стоит, как алтарь кошмара, его чёрная оболочка трещит под напором рождающейся силы, испуская зловещий фиолетовый свет. Пещера — это ад, сотканный из плоти и огня: стены, покрытые слизью и пульсирующими волокнами, дрожат, как кожа чудовища, а воздух пропитан едким запахом серы, гниющей органики и кислоты, что шипит, стекая на раскалённый обсидиановый пол. Зерглинги снуют вокруг, их когти скрежещут по камню, оставляя дымящиеся борозды, гидралиски шипят, их шипы дрожат, а муталиски парят над кратером, их крылья режут воздух с резким свистом. Далёкий рёв вулканов сливается с низким гулом биомассы, создавая симфонию хаоса, что отзывается в каждом уголке этого проклятого мира. Но настоящий кошмар разворачивается не в пещере, а в разуме Сары       Керриган, чьё сознание, всё ещё цепляющееся за остатки человечности, ведёт войну с Роем. Внутри хризалида, погружённое в вязкую амниотическую жидкость, её тело — уже не человеческое — корчится, перестраиваемое волей Роя. Её кости, сломанные и сросшиеся в неестественных углах, покрыты хитином, её кожа исчезла, а из лопаток торчат костяные отростки, зачатки крыльев, что режут жидкость, как лезвия. Но её разум — это поле битвы, где Рой ведёт свою самую жестокую атаку. Её сознание, как разбитое зеркало, отражает осколки её прошлого, и каждый из них — как нож, что вонзается в её душу.       Она видит его — Джима Рейнора. Его лицо, грубое, но тёплое, его глаза, полные боли и любви, его улыбка, что согревала её в холодные ночи на Мар-Саре. Она чувствует его поцелуй, мягкий, но полный силы, его руку, что сжимала её, обещая защиту. Джим… — её разум цепляется за это воспоминание, как за спасательный круг в бурю. Она видит их вместе, в баре, где он называл её «призраком», смеясь, а она дразнила его «ковбоем». Это — её свет, её якорь, то, что держит её от падения в бездну. Но Рой вторгается, его голос — миллионы голосов, сплетённых в хор — шипит, как яд, что разъедает её мысли.       Он бросил тебя, — шепчет Рой, и воспоминание искажается. Лицо Рейнора меняется: его улыбка становится холодной, насмешливой, его глаза — пустыми, как у мертвеца. Она видит, как он отворачивается, его спина исчезает в дыму Тарсониса, а его смех — резкий, жестокий — режет её, как клинок. Ты была для него ничем, — шипит Рой, и образы в её разуме扭曲ются, как картины, залитые кислотой. Она видит, как Рейнор смеётся над её болью, как он уходит, оставляя её в когтях зерг, его голос эхом звучит: Ты не стоила того, Сара.       — Нет… — её голос, слабый и хриплый, тонет в амниотической жидкости, но её ментальный крик разносится по пещере, заставляя биомассу дрожать. Это не правда! — думает она, и её разум бьётся, как птица в клетке, пытаясь удержать светлые воспоминания. Она видит его лицо, его настоящие глаза, полные слёз, когда он звал её, обещая спасти. Но Рой — как тень, что пожирает свет. Он показывает ей другой образ: Рейнор, стоящий на мостике «Гипериона», его рука сжимает бутылку виски, а его голос, полный горечи, говорит: Ты была ошибкой, Сара.       Её сердце — или то, что от него осталось — сжимается, как будто его раздавил кулак. Джим… — её разум цепляется за его имя, но Рой неумолим. Его голос — как миллион игл, что вонзаются в её душу: Он предал тебя. Он слаб. Ты — сила. Образы искажаются дальше: она видит, как Рейнор смеётся с Менгском, как они вместе пьют за её падение, как их голоса сливаются в хохот, что режет её, как стекло. Её любовь — её единственный свет — превращается в ненависть, яд, что течёт по её венам, смешиваясь с биомассой.       — Я… ненавижу… — шепчет она, и её голос — уже не её, а голос Роя, полный голода и ярости. Её когти, длинные и острые, как клинки, бьют по оболочке хризалида, оставляя трещины, что светятся фиолетовым. Её разум тонет, её воспоминания о Джиме — о любви, о тепле — растворяются, как её плоть, перестраиваемая Роем. Ты — наша, — шепчет Рой, и его хор становится громче, заглушая её крики. Ты — Клинок. Ты — Королева.       Хризалид дрожит, его оболочка трескается, и волна псионической энергии вырывается наружу, сотрясая пещеру. Зерг вокруг визжат, их глаза горят, как звёзды, приветствуя рождение своего бога.       Её тело, уже не человеческое, бьётся в жидкости, её крылья — хитиновые, острые, как лезвия — рвут оболочку, а её разум, разрываемый Роем, начинает сдаваться. Джим… — её последняя мысль, слабая, как угасающий свет, тонет в хоре. Ненависть… — это последнее, что остаётся, и её глаза, пылающие, как угли, открываются, чтобы увидеть не пещеру, а миры, что ждут её гнева. Рой улыбается — если миллионы голосов могут улыбаться. Она — его. И её ненависть станет клинком, что пронзит галактику. Пещера на планете Чар — это чрево ада, где улей дышит, как живое существо, его стены, покрытые слизью и пульсирующими волокнами, дрожат в ритме первобытного кошмара. Воздух тяжёлый, пропитан едким запахом серы, гниющей органики и кислоты, что шипит, стекая с хризалида на раскалённый обсидиановый пол. Вулканические разломы за пределами пещеры извергают пепел, багровое небо пылает, как открытая рана, а далёкий рёв зерг сливается с низким гулом биомассы, создавая симфонию хаоса. Зерглинги снуют вокруг, их когти скрежещут по камням, гидралиски шипят, их шипы дрожат, готовые к удару, а муталиски парят над кратером, их крылья режут воздух с резким свистом. В центре пещеры хризалид — огромный, как крейсер, его чёрная оболочка, покрытая трещинами, светится зловещим фиолетовым светом, а вены, что проступают на его поверхности, пульсируют быстрее, как сердце, готовое разорваться. Процесс почти завершён.       Внутри хризалида, погружённое в вязкую амниотическую жидкость, тело Сары Керриган — уже не человеческое — завершает свою трансформацию. Её кости, перестроенные в неестественных углах, покрыты хитином, её позвоночник изогнут, как хребет хищника, а из лопаток торчат крылья — острые, как лезвия, светящиеся тем же фиолетовым светом, что и улей. Её глаза, пылающие, как звёзды в бездне, смотрят в пустоту, но её разум — это поле битвы, где последние осколки её человечности гибнут под натиском Роя. Её сопротивление сломлено. Любовь, что она питала к Джиму Рейнору — тёплая, как свет звезды, — превратилась в жгучую, одержимую ненависть, яд, что течёт по её венам, смешиваясь с биомассой.       Рой — миллионы голосов, сплетённых в единый хор — шепчет в её разуме, его слова, как кислота, разъедают последние воспоминания о тепле. Он бросил тебя, — шипит Рой, и её разум заполняют образы: Рейнор, отворачивающийся от неё на Тарсонисе, его смех, холодный и жестокий, его глаза, полные презрения. Ты была ничем для него, — продолжает Рой, и образы искажаются дальше: она видит, как он пьёт виски на мостике «Гипериона», смеясь с Менгском, как они вместе празднуют её падение. Он предал тебя. Он слаб. Её сердце — или то, что от него осталось — сжимается, но теперь это не боль, а ярость, что горит, как лава, готовая испепелить всё на своём пути.       — Джим… — её голос, искажённый, как эхо из кошмара, вырывается из горла, но в нём нет больше любви. Только ненависть, острая, как её когти, что царапают оболочку хризалида, оставляя дымящиеся трещины. Ты заплатишь, — думает она, и её разум, уже не её, сливается с волей Роя. Она больше не жертва, цепляющаяся за обрывки прошлого. Она — хищник, рождённый для охоты, для разрушения. Её крылья, теперь полностью сформированные, дрожат, их хитиновые края режут жидкость, как лезвия, а её когти, длинные и острые, как клинки, бьют по оболочке, заставляя хризалид пульсировать быстрее.       — Он… предал… — шепчет она, и её голос — как хор, что сливается с голосом Роя. Её глаза, пылающие, как угли, видят не пещеру, а миры, что ждут её гнева. Она видит Рейнора, его лицо, искажённое её ненавистью, и Менгска, стоящего на своём троне из пепла. Они все заплатят, — думает она, и её разум, теперь единый с Роем, пылает, как звезда перед взрывом.       Рой отвечает, его голос — как гром, что сотрясает пещеру: Ты — наша Королева. Ты — Клинок.       Хризалид дрожит, его вены светятся ярче, и оболочка трескается, выпуская волны псионической энергии, что заставляют стены пещеры содрогаться. Зерг вокруг издают хор визгов, их когти царапают пол, их глаза горят, приветствуя рождение своего бога. Её тело, теперь полностью перестроенное, движется с грацией хищника, её крылья расправляются, их края режут воздух, а её когти, светящиеся фиолетовым, готовы разрывать сталь и плоть.       — Я… Королева… — шепчет она, и её голос — уже не её, а голос Роя, полный голода и силы. Её ненависть, рождённая из предательства, становится её сердцем, её разумом, её целью. Она видит Рейнора, его лицо, но теперь оно — мишень, враг, добыча. Ты бросил меня, Джим, — думает она, и её когти сжимаются, как будто уже вонзаются в его плоть. Ты заплатишь.       Хризалид трескается, его оболочка раскалывается, и волна энергии вырывается наружу, сотрясая пещеру. Биомасса пульсирует в ритме её нового сердца, зерг склоняют головы, их визг становится гимном, а вулканы за пределами пещеры извергают лаву, как будто приветствуя рождение Королевы Клинков. Она — не Сара. Она — хищник, рождённый в огне и ненависти, и её гнев станет клинком, что пронзит галактику.

Часть IV: Призраки на «Гиперионе»

      От первого лица Джеймса Рейнора Я сижу в своей каюте на «Гиперионе», и стены вокруг меня сжимаются, как тиски, давящие на грудь. Тусклый свет единственной лампы над койкой мигает, отбрасывая резкие тени на металлические переборки, испещрённые царапинами и вмятинами от недавнего боя. Воздух тяжёлый, пропитан запахом пота, ржавчины и виски, что въедается в лёгкие, как яд. Пол усеян пустыми бутылками — их горлышки блестят в полумраке, как осколки моего разума. Моя рука сжимает последнюю, уже пустую, и я чувствую, как её холодное стекло обжигает пальцы. Я пьян — так пьян, что мир качается, как палуба в шторм, но её голос всё равно звучит в моей голове, ясный и острый, как нож. Сара. Я откидываюсь на койку, и скрип пружин режет тишину, как выстрел. Мои глаза падают на тёмный экран терминала, что стоит на столе, и в его чёрной поверхности я вижу своё отражение — или то, что от меня осталось. Лицо, заросшее щетиной, глаза, красные от виски и бессонницы, волосы, слипшиеся от пота. Но чем дольше я смотрю, тем больше оно меняется. Это не я. Это она. Её зелёные глаза, горящие, как звёзды, её рыжие волосы, что падают на плечи, её улыбка, что когда-то могла осветить этот проклятый сектор. Сара. Я моргаю, но она не исчезает. Её взгляд — как обвинение, как клинок, что вонзается в мою грудь. Ты бросил меня, Джим.       — Проклятье, — шепчу я, и мой голос хриплый, как у человека, что кричал слишком долго. Я швыряю пустую бутылку в угол, и она разбивается с глухим звоном, осколки разлетаются по полу, как звёзды в гиперпространстве. Но её лицо всё ещё там, в экране, и я не могу отвести взгляд. Я не бросил тебя, Сара, — думаю я, но слова вязнут в горле, как ложь. Я обещал её спасти. Обещал, что вытащу. А вместо этого я здесь, в этой проклятой каюте, тону в виски, как трус.       Я встаю, пошатываясь, и подхожу к терминалу. Мои пальцы касаются экрана, и её образ дрожит, как мираж. Ты жива? — думаю я, и мой разум цепляется за эту надежду, но она скользит, как песок между пальцами. Я вижу её на Тарсонисе, окружённую визжащими зерглингами, её крик, её глаза, полные страха и ярости. Менгск бросил её. А я не успел. Я сжимаю кулаки, и боль в костяшках — единственное, что напоминает мне, что я ещё жив. Я найду тебя, Сара. Или отомщу за тебя.       — Почему… — шепчу я, и мой голос ломается, как стекло.       — Почему ты пошла за ним? Почему не послушала меня?       Тишина в каюте — как могила, и её лицо в экране не отвечает. Только её глаза — они смотрят на меня, и я чувствую, как вина сжимает моё сердце, как удавка. Я падаю обратно на койку, мои руки дрожат, и я тянусь к другой бутылке, но она тоже пуста. Я смеюсь — коротко, горько, как человек, что потерял всё. Я подвёл тебя, Сара. Мой взгляд падает на фотографию, приклеенную к стене — ту самую, с загнутым уголком, где она улыбается, как будто нет войны, нет Роя, нет Менгска. Но теперь её улыбка кажется мне насмешкой.       Я закрываю глаза, и мир кружится, как гиперпространство. Виски не помогает — он только делает боль острее, как лезвие, что режет глубже. Я вижу её лицо, её голос, её крик. Джим… Я сжимаю кулаки, и мои ногти впиваются в ладони, но я не чувствую боли. Только пустоту. И ненависть — к Менгску, к Рою, к себе. Я встаю, шатаясь, и бью кулаком по терминалу. Экран трескается, её образ исчезает, но её голос всё ещё звучит в моей голове.       — Я найду тебя, — шепчу я, и это — клятва, вырванная из моей души.       — Клянусь.       Я падаю на койку, и каюта кружится, как мир, что рушится вокруг меня. Мои «Рейдеры» ждут меня. Моя война ждёт меня. Но в этот момент я — просто сломленный человек, окружённый пустыми бутылками и призраками, что не отпускают. Я сижу на краю койки в своей каюте на «Гиперионе», и стены вокруг меня сжимаются, как железная клетка, давящая на рёбра. Тусклый свет лампы над головой мигает, отбрасывая резкие тени на металлические переборки, покрытые царапинами и пятнами засохшей крови. Пол усеян пустыми бутылками виски, их стекло блестит в полумраке, как осколки моей души. Запах спирта и ржавчины въедается в лёгкие, смешиваясь с привкусом моего собственного отчаяния. Я пьян — так пьян, что мир качается, как корабль в гиперпространственном шторме, но её голос всё равно режет меня, как нож, ясный и беспощадный. Сара. Мои руки дрожат, пальцы всё ещё сжимают треснувший экран терминала, где только что было её лицо — или моё, искажённое виной. Я не знаю.       Я поднимаю голову, и она здесь. Она сидит на койке напротив, её рыжие волосы рассыпаны по плечам, как огонь, что горит в этом проклятом багровом небе Тарсониса. Её зелёные глаза смотрят на меня, такие живые, такие настоящие, что моё сердце сжимается, как будто его раздавил кулак. Она улыбается — той самой улыбкой, что могла осветить даже эту чёртову галактику, но теперь в ней есть что-то острое, как лезвие. Это не просто воспоминание. Это моя вина, облечённая в её форму, и она режет меня глубже, чем любой клинок.       — Сара… — шепчу я, и мой голос хриплый, как у человека, что кричал в пустоту слишком долго. Я моргаю, пытаясь отогнать видение, но она не исчезает. Она сидит, скрестив ноги, её броня — та самая, что была на ней на Тарсонисе — поблёскивает в тусклом свете, но на ней нет следов крови, нет ран. Она выглядит, как тогда, в баре на Мар-Саре, когда мы смеялись, как будто война была просто дурным сном.       — Ты бросил меня, Джим, — говорит она, и её голос — мягкий, но с ядовитым оттенком, как змея, что шипит перед укусом. Её улыбка не меркнет, но её глаза — они обвиняют, они жгут.        — Ты обещал, что вытащишь меня. Обещал, что будешь рядом. Но ты ушёл.       Я сжимаю кулаки, и мои ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Это не она, — думаю я, но её голос — её настоящий голос, тот, что звал меня «ковбоем» — режет моё сердце, как стекло. Я хочу кричать, что это неправда, что я не бросал её, что Менгск… этот ублюдок оставил её на Тарсонисе, а я не успел. Но слова застревают в горле, как кость, и я только шепчу:       — Я пытался, Сара. Клянусь, я пытался.       Она наклоняется ближе, её волосы падают на лицо, и я почти чувствую их запах — тот самый, что был у неё, когда мы сидели рядом в ту последнюю ночь. Но её улыбка становится холоднее, почти насмешливой.       — Пытался? — её голос — как лезвие, что скользит по моим нервам.       — Ты сбежал, Джим. Ты оставил меня там, с ними. С Роем. Ты знаешь, что они со мной сделали?       Я закрываю глаза, но её образ не исчезает — он выжжен в моём разуме. Я вижу её на Тарсонисе, окружённую визжащими зерглингами, её крик, её глаза, полные страха и ярости. Я вижу, как она падает, как её утаскивают в темноту, а я стою, беспомощный, сжимая бесполезный револьвер. Моя рука тянется к пустой бутылке на столе, но я знаю, что виски не заглушит эту боль. Ничто не заглушит.       — Ты не настоящая, — хриплю я, но мой голос дрожит, как у мальчишки.       — Ты — просто… моя вина.       Она смеётся — коротко, горько, и этот звук режет меня, как пуля. Она встаёт, её движения плавные, как у призрака, и подходит ко мне. Её рука — холодная, как металл, но такая знакомая — касается моей щеки, и я вздрагиваю, как от удара.       — Может, я и не настоящая, Джим, — шепчет она, и её дыхание — или его иллюзия — касается моего лица.       — Но это не меняет правды. Ты подвёл меня. И теперь ты тонешь в вине и виски, как трус.       Я отшатываюсь, и мой локоть задевает ещё одну пустую бутылку, она падает и разбивается с глухим звоном. Её слова — как яд, что течёт по моим венам. Я не трус, — хочу кричать я, но её глаза — её проклятые глаза — смотрят прямо в мою душу, и я знаю, что она права. Я подвёл её. Я не спас её. И теперь она — или её тень — здесь, чтобы напомнить мне об этом.       — Я найду тебя, — шепчу я, и мой голос ломается.       — Клянусь, Сара, я найду тебя. Или отомщу за тебя.       Она улыбается, но теперь её улыбка — как оскал хищника. Она наклоняется ближе, её лицо так близко, что я вижу каждую деталь — веснушки на её щеках, искры в её глазах. Но её голос — уже не её, а что-то тёмное, как эхо Роя.       — Найди меня, Джим, — шепчет она.       — Но будь готов. Я уже не та, кого ты знал.       Она исчезает, как дым, растворяясь в полумраке каюты, и я остаюсь один, с пустыми бутылками и треснувшим экраном, где её лицо больше не отражается. Мои руки дрожат, и я падаю на койку, закрывая лицо ладонями. Сара. Её имя — как клятва, как проклятье. Я не знаю, жива ли она, но я знаю, что не остановлюсь. Моя война — это всё, что у меня осталось. И я буду сражаться, даже если это убьёт меня. Моя каюта на «Гиперионе» — это клетка, и стены её сжимаются, как удавка на шее. Тусклый свет лампы над койкой мигает, отбрасывая резкие тени на металлические переборки, изрешеченные царапинами и пятнами засохшей крови. Пол усеян пустыми бутылками виски, их стекло блестит в полумраке, как осколки моего разума, рассыпавшегося под тяжестью вины. Запах спирта, ржавчины и моего собственного пота душит, как яд, но я едва замечаю его. Мой взгляд прикован к ней — к Саре, или к тому, что мой разум создал из неё. Она сидит на койке, её рыжие волосы пылают, как огонь, в тусклом свете, её зелёные глаза смотрят на меня с той самой улыбкой — тёплой, но с острым, как лезвие, оттенком. Это не она. Это моя вина, облечённая в её форму, но от этого боль только сильнее.       Я стою, пошатываясь, мои руки дрожат, а в груди бушует буря — ярость, смешанная с отчаянием, как топливо, готовое взорваться. Её голос, тот, что только что шептал, обвиняя меня, всё ещё звучит в моей голове, как эхо выстрела. Ты бросил меня, Джим. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, и кровь, тёплая и липкая, стекает по пальцам. Я не могу больше молчать. Я не могу выносить её взгляд, её улыбку, её обвинения.       — Ты сама выбрала это, Сара! — кричу я, и мой голос хриплый, как рёв раненого зверя, разрывает тишину каюты.        — Ты пошла за Менгском! Ты поверила этому ублюдку, а не мне! Почему, чёрт возьми, ты не послушала меня?!       Она смеётся — коротко, резко, и её смех — как звон разбитого стекла, режущий мои нервы. Она наклоняется вперёд, её волосы падают на лицо, и её улыбка становится шире, но теперь в ней нет тепла — только холодная насмешка, как будто она знает что-то, чего не знаю я.       — Я выбрала? — её голос — как яд, что сочится в мои вены.        — А ты, Джим? Ты мог остановить меня. Ты мог вытащить меня. Но ты сбежал, как трус, с бутылкой в руках.       Её слова — как удар в челюсть, и я чувствую, как ярость закипает во мне, как лава. Трус. Это слово жжёт, как клеймо, и я не могу его вынести. Я хватаю пустую бутылку со стола, мои пальцы сжимают её так сильно, что стекло трещит, и с криком швыряю её в стену. Она разлетается на осколки с оглушительным звоном, стекло сыпется на пол, как дождь, и я кричу снова, мой голос срывается, как ржавый механизм:       — Я не трус! Я пытался, Сара! Я пытался спасти тебя, но Менгск… этот проклятый ублюдок бросил тебя! А я… я не успел!       Я падаю на колени, мои руки хватаются за голову, пальцы впиваются в волосы, и я чувствую, как слёзы жгут глаза, но я не даю им вырваться. Я не плачу. Не перед ней. Не перед этим призраком, что смотрит на меня с койки, её улыбка — как нож, что вонзается в мою грудь. Она встаёт, её движения плавные, как у хищника, и подходит ко мне. Я чувствую её присутствие, холодное, как металл, но такое знакомое, что моё сердце разрывается.       — Не успел? — шепчет она, наклоняясь ближе, и её волосы касаются моего лица, как призрак её тепла.       — Или не захотел, Джим? Ты всегда был хорош в обещаниях, но не в том, чтобы их держать.       Я отшатываюсь, мои руки дрожат, и я бью кулаком по полу, металл гудит, а боль в костяшках — единственное, что напоминает мне, что я ещё жив. Это не она, — твержу я себе, но её глаза — её проклятые глаза — смотрят прямо в мою душу, и я не могу отвести взгляд. Я вижу её на Тарсонисе, её крик, её падение, и вину, что сжирает меня, как кислота. Я сжимаю зубы, и мой голос — как рычание:       — Я найду тебя, Сара. Клянусь, я найду тебя. Или отомщу за тебя. Менгск заплатит. Рой заплатит. Я не остановлюсь.       Она смеётся снова, и её смех — как ветер в пустыне, холодный и пустой. Она наклоняется так близко, что я почти чувствую её дыхание, но её слова — как яд:       — Найди меня, Джим. Но будь готов. Я уже не та, кого ты любил.       Она исчезает, как дым, растворяясь в полумраке каюты, и я остаюсь один, на коленях, среди осколков стекла и пустых бутылок. Мой разум горит, как Тарсонис, и её голос всё ещё эхом звучит в моей голове. Сара. Я встаю, пошатываясь, и мои глаза падают на фотографию на стене — её улыбка, её лицо. Я сжимаю кулаки, и кровь капает на пол. Моя война не окончена. Она только начинается, и я буду сражаться, даже если это разорвёт меня на части. Моя каюта на «Гиперионе» — это гроб, и стены её сжимают меня, как железные тиски, выдавливая остатки воздуха из лёгких. Тусклый свет лампы над койкой мигает, как умирающая звезда, отбрасывая резкие тени на металлические переборки, изрезанные царапинами и пятнами засохшей крови. Пол усеян осколками разбитых бутылок виски, их стекло блестит в полумраке, как звёзды, упавшие в бездну. Запах спирта, ржавчины и моего собственного отчаяния душит, как ядовитый дым, но я едва замечаю его. Моя ярость, что только что полыхала, как пожар, угасает, оставляя за собой пустоту — холодную, тяжёлую, как свинец. Я стою на коленях, мои кулаки всё ещё сжаты, кровь капает с костяшек на пол, но теперь я чувствую не гнев, а боль — глубокую, рвущую душу, как нож, что вонзается снова и снова. Сара.       Она всё ещё здесь — или то, что мой разум создал из неё. Она стоит передо мной, её рыжие волосы пылают в тусклом свете, как закат над Мар-Сарой, её зелёные глаза смотрят на меня, но теперь в них нет насмешки, только холодное, безжалостное обвинение. Её броня — та самая, что была на ней в наш последний день — блестит, как будто не тронута войной, а её улыбка, та, что когда-то согревала меня, теперь — как призрак, что режет моё сердце. Это не она. Это моя вина, облечённая в её форму, но от этого её присутствие только реальнее, только больнее.       Я падаю на колени перед ней, мои руки дрожат, и я чувствую, как что-то внутри меня ломается — как ржавый механизм, что не выдержал нагрузки. Мой голос, хриплый и надломленный, вырывается из горла, как крик умирающего:       — Прости меня, Сара.       Я поднимаю голову, и её глаза — её проклятые глаза — смотрят прямо в мою душу. Слёзы, которые я сдерживал так долго, жгут мои щёки, горячие и солёные, как кровь. Я не плакал с тех пор, как был мальчишкой, но теперь я не могу остановиться. Они текут, оставляя дорожки на моём лице, заросшем щетиной, и капают на пол, смешиваясь с осколками стекла. Я протягиваю руку, как будто могу коснуться её, но мои пальцы проходят сквозь воздух, и её образ дрожит, как мираж.       — Я должен был спасти тебя, — шепчу я, и мой голос ломается, как стекло под ударом.       — Я обещал, Сара. Я обещал, что буду рядом. Но я… я подвёл тебя.       Её призрак не двигается, но её глаза — они не отпускают меня. Я вижу её на Тарсонисе, окружённую визжащими зерглингами, её крик, её взгляд, полный страха и ярости. Я вижу, как она падает, как её утаскивают в темноту, а я стою, беспомощный, с револьвером в руке, не успевший выстрелить. Менгск, — думаю я, и ненависть вспыхивает во мне, как искра, но она тонет в море вины. Это не только его вина. Это моя. Я должен был остановить её. Должен был вытащить её.       — Я люблю тебя, Сара, — шепчу я, и эти слова — как клятва, как признание, что я никогда не говорил ей при жизни. Я любил её — её смех, её огонь, её силу, что делала меня лучше. Но я не сказал ей этого. Не успел. И теперь эти слова — как пепел во рту, горькие и бесполезные.       — Я всегда любил тебя.       Её призрак наклоняется ближе, и на мгновение мне кажется, что я чувствую её дыхание — тёплое, как в те ночи, когда мы сидели вместе, когда война казалась далёкой. Но её голос, когда она говорит, холодный, как металл:       — Любовь не спасает, Джим. Она разрушает.       Я вздрагиваю, как от удара, и её образ начинает растворяться, как дым, её рыжие волосы исчезают в полумраке, а её глаза — последнее, что я вижу — гаснут, как звёзды перед рассветом. Я остаюсь один, на коленях, среди осколков стекла и пустых бутылок. Мои слёзы всё ещё текут, и я не пытаюсь их остановить. Я подвёл тебя, Сара, — думаю я, и эта мысль — как нож, что вонзается в мою грудь. Но я не могу утонуть в этом. Мои «Рейдеры» ждут меня. Моя война ждёт меня.       Я встаю, пошатываясь, и мои глаза падают на фотографию на стене — её улыбка, её лицо, теперь запятнанное моими слезами. Я сжимаю кулаки, и кровь на костяшках смешивается с солью слёз. Я найду тебя. Или отомщу за тебя. Это — моя клятва, выжженная в моей душе. Я вытираю лицо рукавом и направляюсь к двери. Каюта остаётся позади, полная призраков и боли, но я не остановлюсь. Не ради себя. Ради неё. Я сижу на полу своей каюты на «Гиперионе», и стены вокруг меня давят, как крышка гроба. Тусклый свет лампы над койкой мигает, отбрасывая дрожащие тени на металлические переборки, изрезанные царапинами и пятнами засохшей крови. Пол усеян осколками разбитых бутылок виски, их стекло блестит в полумраке, как звёзды, упавшие в бездну. Запах спирта, ржавчины и моего собственного отчаяния пропитал воздух, въедаясь в лёгкие, как яд. Мои руки всё ещё дрожат, пальцы липкие от крови и слёз, что я не смог сдержать. Её лицо — Сара, её зелёные глаза, её улыбка — всё ещё стоит передо мной, хотя её призрак растворился в тенях. Моя грудь болит, как будто кто-то вырвал моё сердце и заменил его куском раскалённого угля. Я подвёл тебя, Сара. Но я не могу утонуть в этой боли. Не сейчас.       Дверь каюты со скрипом открывается, и я вздрагиваю, моя рука инстинктивно тянется к револьверу, что лежит на столе, но я останавливаюсь, когда вижу его. Вэнс — старый боевой товарищ, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, что видели слишком много смертей, — стоит в дверях. Его броня потрёпана, как и моя душа, а в руках он держит металлическую кружку, от которой поднимается пар. Запах кофе — резкий, горький — врывается в каюту, пробивая пелену виски и отчаяния. Он смотрит на меня, на осколки, на кровь, на треснувший экран терминала, но не говорит ни слова. Его взгляд — не жалость, а что-то другое, что-то, что говорит: Я понимаю, Джим. Но ты всё ещё нужен нам.       — Держи, — его голос низкий, хриплый, как у человека, что слишком долго дышал дымом. Он протягивает мне кружку, и я беру её, мои пальцы обжигает горячий металл, но я не отпускаю. Кофе пахнет, как жизнь — горькая, но настоящая. Я делаю глоток, и он обжигает горло, вытесняя привкус виски, но не её голос. Я люблю тебя, Сара. Эти слова, что я шептал её призраку, всё ещё эхом звучат в моей голове, как клятва, что я не смогу нарушить.       — Ты выглядишь, как дерьмо, Джим, — говорит Вэнс, и в его голосе нет осуждения, только усталое товарищество. Он прислоняется к стене, скрестив руки, и его броня лязгает о металл.       — Но мы всё ещё здесь. И зерг всё ещё на борту.       Я киваю, и мой взгляд падает на иллюминатор, где за толстым стеклом сияют далёкие звёзды — холодные, равнодушные, но прекрасные, как её глаза. Я сломлен, это правда. Моя душа — как эта каюта, полная осколков и теней. Но я не уничтожен. Ненависть к Менгску, этому ублюдку, что предал её, что предал нас всех, горит во мне, как факел. И любовь к ней — к Саре, к её призраку, к тому, что она была — это топливо, что не даст мне остановиться. Я сжимаю кружку сильнее, и кофе плещется, обжигая пальцы.       — Мы зачистим корабль, — говорю я, и мой голос, хоть и хриплый, звучит твёрже, чем я чувствую.       — А потом найдём его. Менгска. Он заплатит за всё.       Вэнс кивает, его губы кривятся в лёгкой усмешке, но в его глазах — уважение.       — «Рейдеры» с тобой, Джим. Все до единого. — Он делает паузу, его взгляд становится серьёзнее.       — Но тебе нужно встать с этого пола. Ты наш маршал.       Я смотрю на него, и что-то внутри меня шевелится — не надежда, но решимость, острая, как лезвие. Я встаю, пошатываясь, и мои сапоги хрустят по осколкам стекла. Моя рука касается фотографии на стене — её улыбка, её лицо, теперь запятнанное моими слезами. Я найду тебя, Сара. Или отомщу за тебя. Я поворачиваюсь к иллюминатору, где звёзды сияют в бесконечной пустоте, и чувствую, как ненависть и любовь сливаются в моей груди, как два клинка, что точат друг друга.       — Собери отряды, — говорю я, и мой голос теперь — как удар молота.       — Мы начинаем.       Вэнс кивает и выходит, оставляя меня одного с кружкой кофе и звёздами за иллюминатором. Я делаю ещё один глоток, и горечь на языке — как обещание. Война только началась. Менгск думает, что сломал нас, но он ошибается. Я — Джим Рейнор, и я буду сражаться, пока не найду её или не сожгу этот проклятый сектор дотла.