Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Затишье перед Адом

      От первого лица Кэйлен Вэнс Я сижу на обломках баррикады, и холодный бетон режет даже через броню. Рассвет над Новым Геттисбергом — не то зрелище, что вдохновляет. Небо — серое, как пепел, пропитанное дымом и копотью, что поднимается от руин, которые когда-то были городом. Солнце — тусклое, красное, как запёкшаяся кровь — едва пробивается через тучи, и его свет падает на обугленные остовы зданий, на развороченные улицы, на тела, что никто ещё не убрал. Запах — едкий, смесь горелого металла, палёной плоти и озона — въедается в лёгкие, и каждый вдох напоминает, что я всё ещё жив. Хотя, чёрт возьми, я не уверен, что это хорошо.       Мои руки — в перчатках CMC-300, тяжёлых, как грехи — механически двигаются, разбирая винтовку C-14. Я чищу её, хотя она и так чиста. Ствол блестит, как будто я не выпустил из него тысячу патронов за последние сутки. Щелчок за щелчком, я снимаю затвор, протираю его, собираю обратно. Это не работа. Это ритуал. Способ не думать. Способ не видеть их лиц — Тома, который всегда шутил про свою ферму на Шайло; Лизы, что пела старые блюзы, когда думала, что никто не слышит; Картера, что обещал жениться, как только мы выберемся из этого ада. Они не выбрались. Их лица — теперь просто тени в моей голове, и я не могу их прогнать, как ни стараюсь.       Я поднимаю взгляд, и передо мной — Новый Геттисберг, или то, что от него осталось. Улицы — как раны, разодранные взрывами, усеянные обломками танков, бронекостюмов, тел. Где-то вдали горит небоскрёб, его остов — как скелет, что тянется к небу, моля о пощаде. Тишина — гнетущая, тяжёлая, как будто мир затаил дыхание перед новым ударом. Она страшнее, чем крики, чем рёв артиллерии, чем визг зергов, что мы отбили вчера. Потому что в этой тишине я слышу их — тех, кого мы потеряли. Тех, кого я не спас.       «Ты был их командиром, Кэйлен, — шепчет голос в моей голове, и он — мой собственный, но звучит, как обвинение. — Ты должен был их вытащить.» Я сжимаю винтовку, и металл скрипит под моими пальцами. Я был идеалистом. Верил в Менгска, в его речи о новом мире, о свободе. Верил, что мы — «Сыны Корхала» — сражаемся за что-то большее, чем просто победа. Но теперь я вижу только руины. Только смерть. И я знаю, что мой идеализм мёртв, похоронен под этими обломками вместе с моими людьми.       — Эй, Вэнс, — голос за моей спиной — хриплый, усталый, но знакомый. Это Лилия, мой лейтенант. Она подходит, её броня покрыта вмятинами, а лицо — серое от усталости и грязи. В её глазах — та же пустота, что я чувствую в себе.       — Ты в порядке?       Я смотрю на неё, и слова застревают в горле. «В порядке? — думаю я, и горький смех рвётся наружу, но я давлю его. — Никто из нас не в порядке.» Вместо этого я киваю, мои движения — такие же механические, как чистка винтовки.       — Живой, — говорю я, и мой голос — как гравий, сухой и безжизненный.       — А ты?       Она садится рядом, её броня лязгает о бетон, и она смотрит на горизонт, где дым поднимается, как призраки.       — Потеряла двоих, — говорит она тихо, и её голос дрожит, но она не плачет. Лилия никогда не плачет.       — Джек и Мира. Они… они не успели даже выстрелить.       Я киваю, потому что не знаю, что сказать. Джек и Мира. Ещё два имени, что будут преследовать меня. Я смотрю на свои руки, на винтовку, и вижу кровь — не настоящую, а ту, что я чувствую на себе. Кровь тех, кого я не спас. Кровь тех, кого Менгск бросил в эту мясорубку. «Победа требует жертв», — сказал он вчера, и его голос — холодный, как сталь — всё ещё звучит в моей голове. Я ненавижу его за это. Но больше я ненавижу себя за то, что всё ещё следую за ним.       — Мы не должны были здесь быть, — шепчу я, и слова вырываются, прежде чем я успеваю их остановить.        — Это не наша война, Лилия. Это его война.       Она смотрит на меня, и в её глазах — смесь гнева и боли.       — Тогда почему мы всё ещё здесь, Кэйлен? — спрашивает она, и её голос — как нож, что режет меня.       — Почему мы всё ещё сражаемся?       Я не отвечаю. Я не знаю. Я смотрю на руины, на дым, что поднимается к небу, и чувствую, как что-то внутри меня трескается, как бетон под ударом. Мой идеализм мёртв. Моя вера в Менгска — мёртв. Но я всё ещё здесь, с винтовкой в руках, потому что не знаю, как остановиться. Потому что не знаю, кем я буду, если перестану быть солдатом.       Где-то вдали раздаётся низкий гул — не взрыв, но что-то хуже. Предчувствие. Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом, и мои пси-способности — слабые, но всё ещё живые — улавливают тень чего-то огромного, голодного. Лилия тоже это чувствует, и её рука сжимает винтовку.       — Что это было? — шепчет она, и её голос — как натянутая струна.       Я не отвечаю. Я смотрю на небо, где тучи становятся темнее, и знаю, что эта тишина — не конец. Это затишье перед адом. И мы в самом его сердце.       От первого лица Джима Рейнора Я шагаю через импровизированный лазарет, и каждый шаг отдаётся в груди, как удар молота. Здесь, в развороченном ангаре на окраине Нового Геттисберга, пахнет смертью — едкий коктейль из крови, антисептика и горелой плоти. Пол усеян обломками — куски брони, рваные простыни, перевязочные пакеты, пропитанные багровым. Свет фонарей — тусклый, мигающий — выхватывает из полумрака лица раненых, их стоны, их глаза, что смотрят в пустоту или умоляют о спасении, которого я не могу дать. Моя броня CMC-400 — тяжёлая, как груз вины — лязгает, пока я иду между рядами коек, и я чувствую, как пот пропитывает подкладку, хотя холод в ангаре пробирает до костей. Новый Геттисберг пал, но победа — если это вообще можно так назвать — горчит, как пепел на языке.       Я останавливаюсь у койки, где лежит парень, чьё лицо — сплошной ожог, красное, пузырящееся, как расплавленный пластик. Его правая рука — или то, что от неё осталось — обрубок, перевязанный так туго, что кровь всё равно сочится, тёмная, почти чёрная. Он стонет, его голос — хриплый, как ржавый металл, и в бреду он зовёт кого-то. Мать? Жену? Я не знаю. Я не хочу знать. Рядом другой солдат — его грудь разворочена, рёбра торчат, как сломанные кости зверя, и медик, весь в поту, пытается зашить его, но игла рвёт кожу, и кровь хлещет, как из пробитой трубы. Я отворачиваюсь, потому что не могу смотреть. Не потому, что слабак. Потому что каждый из них — на моём счёте. Я их сюда привёл. Я обещал им, что мы победим. А теперь они умирают, и я ничего не могу сделать.       «Менгск, — думаю я, и имя жжёт, как раскалённый уголь в груди. — Ты, сукин сын, ты знал, во что нас втягиваешь.» Его голос — холодный, как лёд, его слова о «необходимых жертвах» — всё ещё звучат в моей голове, как эхо выстрела. Он бросил нас в эту мясорубку, в этот ад, где мы сражались с Конфедерацией, с зергами, с самими собой. И за что? За его новый мир? Я сжимаю кулаки, и перчатки брони скрипят, как будто протестуют. Я ненавижу его. Но больше я ненавижу себя за то, что всё ещё здесь, всё ещё верю, что могу что-то изменить.       — Джим, — голос Лилии режет тишину, и я оборачиваюсь. Она стоит у входа в лазарет, её броня — покрытая вмятинами и сажей — выглядит так, будто прошла через мясорубку. Её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — кажется вырезанным из камня, но её взгляд — живой, полный боли и гнева.       — Ты видел это? — Она кивает на раненых, и её голос дрожит, но она держится. Лилия всегда держится.       Я киваю, потому что слов нет. Я вижу всё: солдата, чья нога — сплошная каша из кости и мяса, перевязанная рваной тканью; девушку, что кричит в бреду, её лицо — сплошная маска из крови и грязи, пока медик колет ей морфин; парня, что смотрит в потолок, его глаза — пустые, как у мертвеца, хотя он ещё дышит. Я вижу их всех, и каждый — как нож, что вонзается в мою душу.       — Джек и Мира… — говорит Лилия, и её голос ломается, как стекло.       — Они не вышли из того переулка. Я… я не успела их прикрыть.       Я смотрю на неё, и мои руки дрожат, хотя я стараюсь держать себя в узде. Джек и Мира. Ещё два имени, что будут преследовать меня ночами. Я вспоминаю их — Джек, с его дурацкой ухмылкой, всегда таскающий в кармане фотку своей сестры; Мира, что умела чинить любой движок быстрее, чем я успевал выругаться. Они были моими. Моими людьми. И я их потерял.       — Это не твоя вина, Лилия, — говорю я, и мой голос — грубый, как наждачка.       — Это его. Менгска.       Она смотрит на меня, и её глаза — как зеркало, в котором я вижу свою собственную ярость.       — Тогда почему мы всё ещё с ним, Джим? — спрашивает она, и её слова — как удар в челюсть.        — Почему мы всё ещё сражаемся за его грёбаную мечту?       Я не отвечаю. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. Я смотрю на раненых, на их стоны, на кровь, что капает на пол, и чувствую, как моя ненависть к Менгску растёт, как пожар, что готов сжечь всё. Но где-то в глубине, под этой яростью, есть ещё одна мысль, что режет больнее: «Сара.» Она всё ещё верит в него. Она всё ещё сражается за его новый мир. И я не знаю, как её остановить, как вытащить её из этой пропасти, куда он нас всех тянет.       — Мы сражаемся, потому что должны, — наконец говорю я, и мои слова звучат пусто, как этажи развороченного города.        — Но я клянусь, Лилия, я не дам ему сломать нас. Не дам ему сломать её.       Лилия кивает, но в её глазах — сомнение. Она отворачивается, и её шаги — тяжёлые, как моя совесть — растворяются в полумраке лазарета. Я смотрю на раненых, на их лица, на их боль, и чувствую, как что-то во мне трескается, как бетон под ударом. Победа? Это не победа. Это реквием. И я не знаю, сколько ещё мы сможем вынести.       От лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» — сердце корабля, но оно бьётся холодом. Стены из полированной стали отражают тусклый свет голографических экранов, что мерцают, как глаза умирающих звёзд. Воздух здесь — сухой, пропитанный запахом озона и нагретой электроники — кажется стерильным, но в нём витает напряжение, как перед ударом молнии. Тактическая карта, зависшая над центральным столом, горит красными и синими маркерами, показывая разрушенный Новый Геттисберг: позиции «Сынов Корхала», остатки гарнизонов Конфедерации, дымящиеся руины. Арктур Менгск стоит у карты, его фигура — высокая, неподвижная, как статуя — кажется вырезанной из того же металла, что окружает его. Его мундир — тёмный, безупречно выглаженный, несмотря на хаос войны — контрастирует с царапинами и пятнами крови, что всё ещё остались на его щеках и руках после штурма. Его глаза — зелёные, холодные, как глубины космоса — не отрываются от карты, и в них нет ни тени сомнения, только огонь амбиций, что сжигает всё человеческое.       Офицеры вокруг него — усталые, с лицами, покрытыми потом и сажей — докладывают, их голоса дрожат, но они стараются держать себя в руках. Один из них, капитан Хорнер, молодой, с растрёпанной шевелюрой и глазами, полными тревоги, делает шаг вперёд, его планшет мигает данными.       — Сэр, — начинает он, и его голос — хриплый, но твёрдый, — потери в секторе «Дельта» составили семьдесят процентов. Третий и пятый отряды практически уничтожены. Лазареты переполнены, медикаментов не хватает. Нам нужно…       Менгск поднимает руку, и его жест — резкий, как удар хлыста — заставляет Хорнера замолчать. Его взгляд — холодный, как лёд — скользит по офицеру, и в нём нет сочувствия, только раздражение, как будто Хорнер посмел отвлечь его от чего-то более важного.       — Победа требует жертв, капитан, — говорит Менгск, и его голос — низкий, спокойный, но в нём — сталь, что режет, как клинок.       — Мы знали цену, когда начинали. Новый Геттисберг — это не просто город. Это символ. И мы его взяли.       Хорнер сжимает кулаки, его лицо краснеет, но он не осмеливается возразить. Другой офицер, майор Квинн, чья броня всё ещё пахнет порохом, делает шаг вперёд, его голос — усталый, почти сломленный.       — Сэр, Конфедерация перегруппировалась в секторе «Альфа». Они готовят контратаку. Если мы не отправим подкрепление, наши позиции…       — Подкрепление? — Менгск перебивает, и его губы кривятся в лёгкой, почти насмешливой улыбке. Он поворачивается к карте, его пальцы — длинные, уверенные — касаются голограммы, и красные маркеры позиций Конфедерации вспыхивают ярче.       — Конфедерация уже мертва, майор. Они просто ещё не знают об этом.       Он делает паузу, его взгляд скользит по карте, как хищник, что выбирает добычу. Его офицеры молчат, их лица — маски усталости и страха, но Менгск не видит их. Для него они — не люди, а инструменты, цифры на экране, средства для достижения цели. Он поворачивается к технику, что стоит у консоли, его руки дрожат над панелью управления.       — Состояние пси-эмиттеров? — спрашивает Менгск, и его голос — как натянутая струна, готовая лопнуть.       Техник, молодой парень с бледным лицом и глазами, полными ужаса, сглатывает, прежде чем ответить.       — Сэр, эмиттеры готовы к развёртыванию. Пси-сигналы откалиброваны. Мы можем активировать их в любой момент, но… — Он запинается, его голос дрожит.       — Сэр, мы не знаем, как далеко распространится сигнал. Если зерги…       — Достаточно, — обрывает его Менгск, и его тон — как удар, что заставляет техника съёжиться.       — Готовьте эмиттеры к активации. Немедленно.       Хорнер делает шаг вперёд, его лицо — маска гнева и отчаяния.       — Сэр, вы понимаете, что это значит? — говорит он, и его голос — громче, чем положено подчинённому.       — Если мы активируем их, зерги хлынут на Тарсонис. Не только на Конфедерацию, но и на нас. На мирных жителей. Это…       Менгск поворачивается к нему, и его взгляд — как лазер, что прожигает насквозь.       — Это война, капитан, — говорит он, и каждое слово — как гвоздь, что вбивается в тишину мостика.       — Война, которую мы не можем проиграть. Если несколько миллионов жизней — цена за новый мир, я готов её заплатить.       Тишина на мостике становится осязаемой, как холодный туман. Офицеры переглядываются, их лица — бледные, как у призраков. Хорнер открывает рот, чтобы возразить, но Менгск уже отвернулся, его внимание снова на карте. Его пальцы касаются голограммы, и маркеры эмиттеров загораются зловещим фиолетовым светом. Он видит не потери, не кровь, не крики раненых в лазарете. Он видит победу, свою победу, и она — единственное, что имеет значение.       «Они — цифры, — думает он, и его разум — холодный, как космос за иллюминаторами. — Солдаты, города, жизни. Всё — лишь цифры на пути к новому миру.» Он не чувствует вины, не чувствует боли. Он чувствует только огонь, что горит в его груди, огонь, что сжигает всё, кроме его цели. Он знает, что его приказы приведут к бойне. Он знает, что его солдаты — и даже она, Сара, его лучший Призрак — могут стать частью этой цены. Но он не колеблется. Потому что Арктур Менгск не просто человек. Он — архитектор, и он строит будущее на костях прошлого.       От лица Сары Керриган Сара Керриган стоит в тени разрушенного здания, её броня Призрака — чёрная, как ночь, — сливается с дымом и сумраком Нового Геттисберга. Утренний свет, тусклый и серый, едва пробивается сквозь пелену пепла, что висит в воздухе, как саван. Запах горелого металла, крови и озона обжигает её лёгкие, но она не замечает. Её глаза — скрытые за визором, холодные, но полные тоски — следят за Джимом Рейнором, что стоит у входа в импровизированный лазарет, его фигура в тяжёлой броне CMC-400 — как маяк в этом аду. Он говорит с Лилией, его лейтенантом, и его голос — низкий, хриплый, полный боли — доносится до Сары, даже через шум далёких взрывов и гул двигателей десантных кораблей. Она хочет подойти, сказать ему что-то, объяснить, почему она выбрала Менгска, почему она всё ещё верит в его дело, но её ноги — словно прикованы к земле, а горло сжимает невидимая рука.       Её разум — буря, где воспоминания о Врайго, Антиге и Менгске сталкиваются, как метеоры. Она видит его лицо — Арктура, его зелёные глаза, что горели, когда он протянул ей руку и назвал её Сарой, а не Субъектом 24601. Он дал ей цель, вернул её имя, её волю. Но теперь, глядя на Джима, на его широкие плечи, что несут тяжесть потерь, она чувствует, как эта цель трескается, как лёд под солнцем. «Он не понимает, — думает она, и её пальцы — в перчатках брони — сжимаются в кулаки. — Он видит в Менгске тирана, но не видит того, что вижу я. Новый мир. Свободу.» Но где-то в глубине её души, там, где всё ещё живёт девочка, что плакала над телом матери, шепчет другой голос: «А что, если Джим прав? Что, если этот новый мир построен на крови?»       Она делает шаг вперёд, её ботинки хрустят по обломкам бетона, но останавливается. Стена между ней и Джимом — невидимая, но прочнее феррокрита. Это не просто расстояние. Это её клятва Менгску, её преданность, что горит в ней, как огонь, но сжигает её изнутри. Она хочет сказать ему, что выбрала Антигу не из слепой веры, а потому что верила — верит — в мечту о мире без Конфедерации, без клеток, без нейронных ингибиторов. Она хочет сказать, что боится — боится, что он прав, что Менгск использует её, как использовала Конфедерация. Но слова — тяжёлые, как свинец — застревают в горле, и она молчит, её визор мигает, отражая дым и пепел.       Её комм-устройство оживает, и голос Менгска — холодный, уверенный, как всегда — режет тишину, как нож.       — Лейтенант Керриган, — говорит он, и в его тоне — ни тени сомнения, только приказ.       — Подготовьте свой отряд. Пси-эмиттеры будут активированы через час. Ваша задача — обеспечить их защиту. Подробности на вашем планшете.       Сара замирает, её сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его ледяной рукой. Пси-эмиттеры. Она знает, что это значит. Она видела отчёты, слышала шёпот среди офицеров. Эти устройства — как маяки, что зовут зергов, как сирены, что поют о смерти. Она знает, что активация приведёт к бойне, и не только для Конфедерации. Гражданские, солдаты, целые города — всё станет пищей для Роя. Её разум — тренированный, острый, как лезвие — кричит, что это неправильно, но её сердце — то, что осталось от Сары, а не Призрака — молчит, подчинённое клятве. «Победа требует жертв, — думает она, повторяя слова Менгска, но они звучат, как оправдание, а не правда. — Он знает, что делает. Он должен знать.»       Она смотрит на Джима, и её грудь сжимается ещё сильнее. Он стоит, опустив голову, его рука сжимает край лазарета, как будто он пытается удержать себя от падения в пропасть. Она хочет подойти, коснуться его, сказать: «Я всё ещё здесь, Джим. Я всё ещё Сара.» Но она не может. Стена слишком высока, и приказ Менгска — как цепь, что тянет её назад. Она отворачивается, её шаги — тяжёлые, как её совесть — уводят её в тень, прочь от лазарета, прочь от Джима.       Её планшет мигает, показывая координаты и схему размещения эмиттеров. Она читает приказ, её глаза — холодные, как сталь — сканируют данные, но её мысли — далеко. «Это неправильно, — шепчет тот же голос, что плакал на Врайго. — Это не свобода. Это бойня.» Но она заглушает его, как заглушала годы назад, когда стреляла в голограмму отца. Она — Призрак. Она подчиняется. И всё же, когда она уходит в дым и пепел Нового Геттисберга, её рука — в перчатке брони — дрожит, и дурное предчувствие, как тень, следует за ней.       От первого лица Джима Рейнора Я бреду по развороченным улицам Нового Геттисберга, и каждый шаг отдаётся в моих костях, как эхо взрывов, что всё ещё звучат в ушах. Воздух — тяжёлый, пропитанный дымом, пеплом и запахом смерти — липнет к коже, даже через броню CMC-400. Руины вокруг — разбитые небоскрёбы, покорёженные танки, тела, что лежат в лужах крови, — как декорации к кошмару, из которого я не могу проснуться. Лазарет остался позади, но стоны раненых, их крики в бреду всё ещё режут меня, как осколки стекла. Я видел слишком много. Слишком много потерял. Но всё, о чём я могу думать, — это она. Сара. Она где-то здесь, в этом аду, и я должен её найти. Должен, пока не стало слишком поздно.       Я сворачиваю в узкий переулок, где обломки зданий громоздятся, как кости падшего гиганта. Свет тусклого рассвета едва пробивается через дым, и тени здесь — густые, как мои мысли. И тогда я вижу её. Сара стоит у стены, её броня Призрака — чёрная, как космос — блестит в полумраке, а визор мигает, отражая слабый свет. Она проверяет своё снаряжение: винтовку C-20A, ножи, гранаты, её движения — точные, механические, как у машины. Но я знаю её. Я вижу, как её плечи напряжены, как её пальцы — даже в перчатках — чуть дрожат. Она не машина. Она — Сара. Моя Сара. И я не могу потерять её, не в этом аду, не в этой войне, которую Менгск превратил в бойню.       Я делаю шаг вперёд, моя броня лязгает, и она замирает, её рука замирает на винтовке. Её визор поворачивается ко мне, и я чувствую её взгляд, даже не видя её глаз.       — Джим, — её голос — холодный, как сталь, но в нём — тень тепла, что бьётся, как пульс.       — Что ты здесь делаешь?       Я останавливаюсь в нескольких шагах от неё, и мои руки — тяжёлые, как грехи — сжимаются в кулаки. «Что я здесь делаю? — думаю я, и горький смех рвётся наружу, но я давлю его. — Я пытаюсь спасти тебя, Сара. От Менгска. От самой себя.» Я снимаю шлем, его клапан шипит, и холодный воздух кусает лицо. Я хочу, чтобы она видела мои глаза, чтобы знала, что я не просто солдат, не просто командир. Я — человек, который её любит.       — Я хотел тебя найти, — говорю я, и мой голос — хриплый, как после долгого крика.       — Нам нужно поговорить.       Она опускает винтовку, но её поза — напряжённая, как у хищника, готового к прыжку. Её визор всё ещё скрывает лицо, но я знаю, что она смотрит на меня, и в её молчании — буря.       — О чём, Джим? — спрашивает она, и её тон — резкий, как лезвие.       — О том, как ты ненавидишь Арктура? Или о том, как ты хочешь, чтобы я бросила всё, ради чего я сражаюсь?       Я делаю шаг ближе, и моё сердце колотится, как молот в кузнице. Я вижу, как её пальцы сжимают винтовку, как её броня гудит, но я не останавливаюсь.       — Я не хочу тебя потерять, Сара, — говорю я, и слова вырываются, как кровь из раны.       — Менгск… он использует тебя. Как использовала Конфедерация. Он бросает нас в мясорубку, и я боюсь, что ты станешь очередной его жертвой.       Её визор мигает, и она делает шаг назад, как будто мои слова — удар. Она молчит, и в этой тишине я слышу её борьбу — борьбу Призрака с той Сарой, что всё ещё живёт где-то внутри. Она снимает визор, медленно, и её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — открывается мне. Её глаза — зелёные, но теперь в них — не огонь, а тень, как будто она тонет в своих собственных страхах.       — Ты думаешь, я не знаю, что он делает? — шепчет она, и её голос — ломкий, как стекло.       — Ты думаешь, я не вижу крови, Джим? Я знаю, что эта война — ад. Но он… он дал мне цель. Он вернул мне моё имя. А Конфедерация… они сделали меня монстром. И я боюсь… — Её голос срывается, и она отводит взгляд.       — Я боюсь, что я всё ещё им являюсь.       Я смотрю на неё, и моя грудь сжимается, как будто кто-то выдавил из меня воздух. Я вижу её — не Призрака, не оружие, а Сару, ту, что я люблю, ту, что я хочу спасти. Я делаю шаг, потом ещё один, и мои руки — грубые, в перчатках брони — касаются её плеч. Она вздрагивает, но не отстраняется.       — Ты не монстр, Сара, — говорю я, и мой голос дрожит, потому что я сам в это верю.        — Ты — человек. И я не дам тебе забыть это.       Её глаза встречаются с моими, и в них — буря, где страх, боль и что-то ещё, что-то живое, борются за место. Мы стоим так близко, что я чувствую тепло её дыхания, даже через холод этого проклятого переулка. И тогда я не выдерживаю. Моя рука — тяжёлая, как моя совесть — тянется к её лицу, и я целую её. Это не нежность, не любовь из старых песен. Это отчаяние, это крик, это попытка ухватиться за что-то живое в этом аду. Её губы — холодные, но они отвечают, яростно, жадно, как будто она тоже боится, что это — последнее, что у нас есть. Её руки — в перчатках брони — сжимают мою броню, и мы стоим так, в этом переулке, среди руин, среди смерти, как два утопающих, что цепляются друг за друга.       Я отстраняюсь, и мои глаза жгут, но я не даю слезам вырваться.       — Вернись, Сара, — шепчу я, и мой голос — как молитва.        — Просто вернись.       Она смотрит на меня, и её лицо — маска боли, но в её глазах — искра, что горит, несмотря на всё.       — Я попытаюсь, Джим, — шепчет она, и её голос — как ветер, что уносит надежду. — Но я не знаю, смогу ли.       Она надевает визор, и её лицо снова скрывается за маской Призрака. Она отходит, её шаги — твёрдые, но я вижу, как её плечи дрожат. Я стою, глядя ей вслед, и чувствую, как моё сердце рвётся, как старая рана. Я не знаю, вернётся ли она. Но я знаю, что буду сражаться за неё. Даже если это убьёт меня.       От лица Сары Керриган Сара Керриган отходит от Джима, её шаги — твёрдые, как удары молота, но каждый из них отзывается болью в её груди. Переулок Нового Геттисберга — узкий, заваленный обломками, пропитанный запахом пепла и крови — сжимает её, как клетка, которую она думала оставить позади на Врайго. Её броня Призрака — чёрная, гладкая, как кожа хищника — гудит, сенсоры мигают, фиксируя тепловые сигнатуры, обрывки радиопереговоров, далёкий гул двигателей. Но её разум — буря, где воспоминания о поцелуе Джима, его слова, его тепло сталкиваются с холодным голосом Менгска, что звучит в её комм-устройстве. «Обеспечить защиту пси-эмиттеров. Любой ценой.» Она знает, что это значит. Она чувствует это — дурное предчувствие, как тень, что крадётся за ней, холодная и неотвратимая. Этот приказ может стать её последним.       Она останавливается у края переулка, где дым поднимается к серому небу, как призраки павших. Её визор — тёмный, непроницаемый — скрывает её лицо, но её глаза — зелёные, полные боли — горят, как звёзды в космосе. Она оглядывается, всего на миг, и видит Джима. Он стоит там, где она его оставила, его фигура в тяжёлой броне CMC-400 — как маяк в этом аду. Его шлем снят, и его лицо — измождённое, покрытое пылью и кровью — открыто, уязвимо. Он смотрит на неё, и в его глазах — отчаяние, любовь, страх. Она хочет вернуться, бросить всё, снять эту проклятую броню и стать той Сарой, которую он видит. Но она не может. Клятва Менгску — как цепь, что держит её, как нейронные ингибиторы, что когда-то сковывали её разум. Она — Призрак. Она подчиняется.       «Почему так больно? — думает она, и её рука — в перчатке брони — сжимает винтовку C-20A, как будто это может удержать её от падения в пропасть. — Почему я не могу просто уйти с ним?» Воспоминания о Врайго — белая камера, шприцы, Абернати, его кровь на полу — вспыхивают в её голове, но ярче всего — голос Менгска, его слова: «Я сделаю тебя легендой.» Он дал ей цель, вернул её имя, её волю. Но теперь, глядя на Джима, она чувствует, как эта цель становится ядом, что отравляет её изнутри. Она знает, что пси-эмиттеры призовут зергов. Она знает, что Новый Геттисберг станет могилой — не только для Конфедерации, но и для неё самой. И всё же она идёт вперёд, потому что не знает, как остановиться.       Она делает шаг к нему, её броня лязгает, и Джим поднимает взгляд. Его глаза — карие, полные боли — встречаются с её, и она чувствует, как её сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его стальной хваткой. Она хочет сказать ему правду, сказать, что боится, что не уверена, что этот приказ — ошибка. Но слова — тяжёлые, как бетонные обломки вокруг — не приходят. Вместо этого она говорит, её голос — холодный, но дрожащий, как тонкий лёд:       — Я всегда возвращаюсь, Джим.       Её слова — как обещание, но в них — тень прощания, которую он не замечает. Она видит, как его лицо смягчается, как он хочет верить ей, и это режет её больнее, чем любой нож. «Я лгу, — думает она, и её разум — как бурлящий котёл, где страх, долг и любовь борются за место. — Я не знаю, вернусь ли. Но я должна это сделать. Ради него. Ради дела.» Она поворачивается, её движения — резкие, как у машины, — и уходит, её фигура растворяется в дыму и тенях переулка. Джим делает шаг вперёд, его рука тянется, как будто он может её удержать.       — Сара! — кричит он, и его голос — хриплый, полный отчаяния — эхом разносится по руинам.       — Будь осторожна.              Она не оборачивается. Она не может. Её визор мигает, фиксируя координаты миссии, и её пси-способности — острые, как лезвия — улавливают тень чего-то огромного, голодного, что движется где-то за горизонтом. Зерги. Они уже близко. Она знает это, чувствует их, как холод, что ползёт по её позвоночнику. Её рука сжимает винтовку, и она шагает вперёд, в дым, в тьму, в миссию, что может стать её концом. «Я всегда возвращаюсь, — повторяет она про себя, но слова звучат, как молитва, в которую она сама не верит. — Но если не вернусь… прости меня, Джим.»       Переулок остаётся позади, и Новый Геттисберг — город руин и смерти — поглощает её, как пасть зверя. Она идёт, её шаги — твёрдые, но её сердце — разрывается, и тень прощания, что она оставила в глазах, следует за ней, как призрак.

Часть II: Зов Роя

Ночь над Новым Геттисбергом — как саван, сотканный из дыма и тьмы. Луна, едва видимая сквозь тучи пепла, отбрасывает бледный, призрачный свет на руины столицы Тарсониса. Улицы — развороченные, усеянные обломками зданий, покорёженными остовами танков и телами, что никто не успел убрать — кажутся застывшими в предсмертной агонии. Воздух — тяжёлый, пропитанный запахом горелого металла, крови и чего-то ещё, едкого, чужеродного, — вибрирует от напряжения, как натянутая струна. Где-то вдали гудят двигатели десантных кораблей, но здесь, в сердце разрушенного города, царит зловещая тишина, нарушаемая лишь редкими треском пожаров да шорохом шагов отрядов Призраков, что крадутся в тенях.       Отряд Сары Керриган движется бесшумно, их чёрные брони — словно тени, сливающиеся с ночью. Их шаги — лёгкие, почти неосязаемые — не оставляют следов на покрытом пеплом бетоне. Каждый Призрак — машина смерти, их визоры мигают красными огоньками, фиксируя тепловые сигнатуры, сканируя окрестности на наличие врагов. Но враги — не Конфедерация, не патрули, не дроны. Враг — нечто большее, и они все чувствуют это: тень, что крадётся за горизонтом, голодная, неумолимая. Их миссия — установить пси-эмиттеры, устройства, что светятся зловещим фиолетовым светом, как маяки, зовущие бурю. И каждый из них знает: эта буря не пощадит никого.       Сара движется впереди, её винтовка C-20A — продолжение её руки, её визор сканирует переулок, где обрушенные стены образуют лабиринт из бетона и стали. Она останавливается у разрушенного фонтана, его мраморная статуя — женщина с кувшином — расколота пополам, как символ рухнувшей надежды. Она кивает своему отряду, и двое Призраков — тени в ночи — выдвигаются вперёд, неся тяжёлый контейнер. Внутри — пси-эмиттер, устройство размером с небольшой генератор, его корпус — тёмный, покрытый странными, почти органическими узорами, словно оно не создано, а выращено. Когда они открывают контейнер, фиолетовое свечение вырывается наружу, заливая переулок призрачным светом. Оно пульсирует, как живое, и в этом свете тени кажутся длиннее, уродливее, как будто сам воздух искажается под его влиянием.       — Устанавливайте здесь, — командует Сара, её голос — холодный, но с лёгкой дрожью, которую она не может скрыть.       — Быстрее. Мы не одни.       Её пси-способности — острые, как лезвия — улавливают тень чего-то огромного, далёкого, но приближающегося. Это не Конфедерация, не протоссы. Это Рой. Она чувствует его, как холод, что ползёт по её позвоночнику, как шёпот в глубине разума. «Они идут, — думает она, и её рука сжимает винтовку, пока металл не скрипит под перчаткой. — Менгск знает, что делает. Он должен знать.» Но её сердце — то, что осталось от Сары, а не Призрака — колотится, и в нём — страх, что она не хочет признавать.       Призрак по имени Тесс — молодая, с резкими движениями, но такой же точностью — подключает эмиттер к портативному генератору. Провода шипят, искры сыплются, и устройство оживает, его фиолетовое свечение становится ярче, пульсирующее, как сердце демона. Тесс отступает, её визор мигает, и она шепчет, её голос — едва слышимый через комм:       — Это… это неправильно, лейтенант. Оно… оно будто живое.       Сара смотрит на эмиттер, и её горло сжимается. Устройство гудит, низкий, почти неслышимый звук, но он проникает в кости, в разум, как яд. Её пси-способности улавливают волны, что исходят от него — не просто сигналы, а зов, древний, голодный, как голос чего-то, что старше звёзд. Она хочет приказать Тесс заткнуться, но слова застревают. Вместо этого она говорит, её голос — твёрдый, как сталь:       — Делай свою работу, Тесс. Мы здесь не для того, чтобы задавать вопросы.       Тесс кивает, но её движения — резкие, нервные. Остальные Призраки молчат, их броня гудит, но их взгляды — даже через визоры — полны того же страха, что гложет Сару. Они знают, что делают. Они знают, что эти маяки смерти призовут зергов, и Новый Геттисберг станет полем бойни. Но они — Призраки. Они подчиняются.       Другой отряд, в нескольких километрах, устанавливает второй эмиттер на крыше разрушенного небоскрёба. Его фиолетовый свет виден издалека, как зловещая звезда, что парит над городом. Призрак по имени Кейн — ветеран, чья броня покрыта шрамами от десятков миссий — смотрит на устройство, его руки дрожат, пока он подключает кабели.       — Это хуже, чем на Антиге, — бормочет он в комм, его голос — низкий, хриплый.        — Там мы хотя бы знали, за что сражаемся.       Его напарник, новичок по имени Рик, отвечает, его голос дрожит, но в нём — тень гнева:       — Мы сражаемся за Менгска. За его новый мир. Разве не так?       Кейн качает головой, его визор мигает, отражая фиолетовое свечение эмиттера.       — Новый мир, — повторяет он, и в его голосе — горечь, как яд.       — Это не мир, парень. Это могила.       Эмиттер оживает, и его гул — низкий, вибрирующий — разносится по крыше, как предсмертный вздох. Фиолетовый свет заливает всё вокруг, и тени Призраков кажутся длиннее, уродливее, как будто само устройство искажает реальность. Где-то вдали, в канализациях, в туннелях под городом, раздаётся шорох — не человеческий, не механический, а что-то иное, чуждое. Призраки замирают, их винтовки поднимаются, визоры сканируют тьму. Они знают, что это. Они чувствуют это. Рой уже близко.       Сара, в своём переулке, смотрит на эмиттер, его свет отражается в её визоре, как зловещее предзнаменование. Её разум — буря, где долг и страх борются, как звери. «Я всегда возвращаюсь, — думает она, вспоминая слова, что сказала Джиму. — Но вернусь ли я из этого?» Она знает, что этот приказ — не просто миссия. Это жертвоприношение. И она — часть этой жертвы. Но она — Призрак. Она подчиняется. Она кивает своему отряду, и они растворяются в тенях, уходя к следующей точке. Фиолетовый свет эмиттера остаётся позади, пульсируя, как сердце, что зовёт смерть. И где-то в глубине города, в тьме, что шевелится под землёй, Рой отвечает на этот зов.       От лица Арктура Менгкса Мостик «Гипериона» — как тронный зал, где Арктур Менгск царствует над хаосом. Стены из полированной стали, холодные и гладкие, отражают мерцание голографических экранов, что парят над тактическим столом, как звёзды в умирающей галактике. Воздух здесь — сухой, пропитанный запахом озона и раскалённой электроники — дрожит от напряжения, словно перед ударом молнии. Тактическая карта, зависшая в центре, горит красными и синими маркерами: позиции «Сынов Корхала», остатки гарнизонов Конфедерации, зловещие фиолетовые точки — пси-эмиттеры, установленные отрядами Призраков в сердце Нового Геттисберга. Менгск стоит у стола, его фигура — высокая, неподвижная, как монумент — излучает властность, его мундир — тёмный, безупречный — контрастирует с дымом и кровью, что всё ещё цепляются за его кожу после штурма. Его глаза — зелёные, горящие, как ядовитые звёзды — не отрываются от карты, и в них — не сомнение, не страх, а триумф, холодный и безжалостный, как космос за иллюминаторами.       Офицеры вокруг него — бледные, с лицами, покрытыми потом и сажей — стоят в напряжённой тишине, их взгляды прикованы к командиру. Капитан Мэтт Хорнер, молодой, с растрёпанной шевелюрой и глазами, полными тревоги, сжимает планшет так, что костяшки белеют. Он хочет что-то сказать, но слова застревают, подавленные аурой Менгска. Техник у консоли, чьё лицо — как маска ужаса, — проверяет данные, его пальцы дрожат над панелью. Менгск не смотрит на них. Для него они — тени, инструменты, средства для достижения цели. Его взгляд — на карте, где фиолетовые точки эмиттеров начинают пульсировать, как сердца демонов, готовых пробудиться.       — Состояние эмиттеров? — голос Менгска — низкий, властный, как раскат грома — режет тишину мостика. Он не смотрит на техника, его глаза следят за картой, где линии пси-волн начинают расходиться от эмиттеров, как круги по воде, зловещие и неумолимые.       Техник сглатывает, его голос — тонкий, дрожащий, как у человека, стоящего на краю пропасти.       — Сэр, все эмиттеры активированы. Пси-сигналы распространяются по заданным координатам. Мы… мы зафиксировали движение в подземных туннелях. Они… — Он запинается, его глаза бегают, как у загнанного зверя.       — Они идут.       Менгск кивает, и его губы — тонкие, как лезвие — изгибаются в лёгкой, почти незаметной улыбке. Он наклоняется к карте, его пальцы — длинные, уверенные — касаются голограммы, и фиолетовые волны становятся ярче, их пульсация — как биение сердца, что зовёт смерть. Он видит, как сигналы расходятся, покрывая город, как чума, и его разум — холодный, как сталь — рисует картину: зерги, миллионы их, вырываются из-под земли, их когти и клыки рвут Конфедерацию на части. Он видит не кровь, не крики, не разрушенные города. Он видит победу. Свою победу.       — Пойте, мои сирены, — шепчет он, и его голос — зловещий, почти благоговейный, как молитва тёмному богу.       — Зовите монстров.       Хорнер делает шаг вперёд, его лицо — маска гнева и страха.       — Сэр, — говорит он, и его голос дрожит, но в нём — сталь, что не гнётся.       — Это безумие. Вы знаете, что будет, когда зерги хлынут в город. Это не только Конфедерация. Это миллионы жизней. Гражданские, наши люди…       Менгск поворачивается к нему, и его взгляд — как лазер, что прожигает насквозь.       — Миллионы? — перебивает он, и его тон — холодный, как лёд, но в нём — огонь, что сжигает всё, кроме его цели.       — Миллионы — это цена, капитан. Цена за свободу. За новый мир. Вы думаете, я не считал? Я знаю стоимость. И я готов её заплатить.       Хорнер открывает рот, чтобы возразить, но Менгск уже отвернулся, его внимание снова на карте. Фиолетовые волны распространяются всё дальше, их пульсация становится быстрее, и где-то в глубине города, в туннелях, под руинами, раздаётся низкий, вибрирующий гул — не звук, а ощущение, что ползёт по костям, как холод. Техник у консоли вздрагивает, его пальцы замирают над панелью.       — Сэр, — шепчет он, его голос — едва слышимый.       — Сигналы усиливаются. Мы… мы теряем контроль. Они… они слишком сильные.       Менгск не отвечает. Его глаза горят, как звёзды, что падают в чёрную дыру. Он видит, как карта оживает: красные маркеры Конфедерации гаснут один за другим, синие маркеры «Сынов Корхала» дрожат, но держатся. Он знает, что зерги идут. Он знает, что Новый Геттисберг станет могилой. Но он не колеблется. «Они — лишь цифры, — думает он, и его разум — как шахматная доска, где каждый ход просчитан. — Солдаты, города, жизни. Всё — лишь пешки в моей игре.» Он не чувствует вины, не чувствует страха. Он чувствует только триумф, что разгорается в его груди, как пожар, что сожжёт старый мир, чтобы построить новый.       — Продолжайте мониторинг, — говорит он, его голос — спокойный, но в нём — власть, что не терпит возражений.       — И передайте лейтенанту Керриган: её отряд должен удерживать эмиттеры любой ценой.       Хорнер смотрит на него, его глаза — полные ужаса и неверия — как у человека, что увидел лицо дьявола.       — Любой ценой? — повторяет он, и его голос — хриплый, как крик.       — Сэр, вы понимаете, что это значит для неё? Для них?       Менгск не отвечает. Его взгляд — на карте, где фиолетовые волны продолжают расходиться, как круги по воде, и в его глазах — зловещий свет, как у человека, что зажёг фитиль и теперь ждёт взрыва. Он знает, что делает. Он знает, что Сара — его лучший Призрак, его легенда — может не вернуться. Но он готов пожертвовать даже ею. Потому что Арктур Менгск — не просто человек. Он — архитектор, и его новый мир стоит любой цены.       От первого лица Кэйлен Вэнс Я стою на сторожевом посту, на крыше полуразрушенного склада, и холод ночи пробирает даже через броню CMC-300. Новый Геттисберг подо мной — как открытая рана: улицы разодраны взрывами, здания — как сломанные кости, торчащие из-под пепла. Небо — чёрное, с серыми пятнами дыма, и луна — бледная, как лицо мертвеца — едва освещает руины. Запах — едкий, смесь горелого металла, крови и чего-то ещё, влажного, органического, — вгрызается в лёгкие, и каждый вдох — как глоток яда. Моя винтовка C-14 лежит на парапете, её ствол холодный, но мои руки — в перчатках брони — дрожат, и не от холода. Я чувствую это. Что-то идёт. Что-то, от чего мои пси-способности — слабые, но острые — вибрируют, как натянутая струна, готовая лопнуть.       Я смотрю вниз, на тёмные улицы, где тени шевелятся, как живые. Мой визор мигает, сканируя тепловые сигнатуры, но там — ничего, только холодный бетон и мёртвая сталь. И всё же я знаю, что они там. Я чувствую их, как тень, что ползёт по спине. «Менгск, — думаю я, и его имя — как проклятье, что жжёт язык. — Это ты нас в это втянул.» Его приказы, его эмиттеры, их зловещее фиолетовое свечение — я видел, как Призраки устанавливали их, видел, как они загорались, как маяки, зовущие смерть. И теперь я жду. Жду того, что придёт.       И тогда я слышу это. Низкий, влажный шорох, как будто земля под городом дышит. Мой визор фиксирует движение — не одно, не два, а сотни, тысячи сигнатур, что вспыхивают, как звёзды в ночном небе. Я вглядываюсь в темноту, и моё сердце — как молот, что бьёт по рёбрам. Из канализационного люка, в сотне метров от меня, выползает оно. Зерглинг — низкий, приземистый, его хитиновый панцирь блестит, как мокрый обсидиан, а когти-косы скребут по бетону, оставляя искры. За ним — ещё один, потом ещё. Они лезут из люков, из трещин в асфальте, из-под обломков зданий, их глаза — красные, как раскалённые угли — горят в темноте. Их тысячи. Их визг — высокий, пронзительный, как крик ржавого металла — разрывает тишину, и я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.       — Боже… — шепчу я, и мой голос — хриплый, как у умирающего. Я хватаю винтовку, прижимаю её к плечу, но мои пальцы замирают на спусковом крючке. Они не идут к нам. Они игнорируют позиции «Сынов Корхала», их когти и клыки не для нас — пока. Они устремляются вглубь города, туда, где мигают огни гарнизонов Конфедерации, где солдаты, ничего не подозревая, готовятся к контратаке. Это не атака. Это бойня. Спланированная, хладнокровная бойня, и я знаю, кто её устроил.       «Менгск, — думаю я, и ненависть в моей груди — как пожар, что сжигает всё. — Ты выпустил их. Ты знал.» Я вижу, как зерглинги бегут, их лапы — как молнии, что мелькают в темноте, их визг сливается в симфонию ужаса. Где-то вдали раздаётся рёв гидралиска, его змеиное тело извивается, пробивая стены, как бумагу. Я вижу, как фиолетовый свет эмиттеров пульсирует, как маяки, что зовут этих монстров, и моё сердце сжимается, как будто его сдавил кулак. Это не случайность. Это его план. Его чёртов план.       Я активирую комм, мой голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках.       — База, это Вэнс, пост три. Зерги… они идут. Тысячи. Они движутся к сектору «Альфа». Конфедерация… они не готовы.       Голос в комме — усталый, но резкий — отвечает, это Лилия, мой лейтенант.       — Вэнс, держи позицию. Не вмешивайся. Приказ Менгска — не вступать в бой.       — Не вступать?! — кричу я, и мой голос срывается, как треснувший металл. — Лилия, ты видишь это? Это не бой, это резня! Они идут за Конфедерацией, но кто следующий? Мы? Она молчит, и в этой тишине я слышу её страх, её сомнения.       — Просто держи позицию, Кэйлен, — наконец говорит она, и её голос — как лёд, но в нём — трещина.        — Это приказ.       Я отключаю комм, и моя рука сжимает винтовку так, что перчатки скрипят. Я смотрю вниз, на волну зергов, что хлынула в город, как чёрная река, что смывает всё на своём пути. Их визг, их когти, их голод — всё это режет меня, как нож. Я вижу, как они врываются в жилые кварталы, где ещё остались люди, где ещё есть надежда. Я вижу, как свет эмиттеров манит их, как сирены, что поют о смерти. И я понимаю, что это не просто война. Это конец. И мы — его часть.       Я опускаюсь на колено, прижимаю винтовку к плечу, но не стреляю. Не потому, что боюсь. Потому что знаю: это бесполезно. Они идут, и никто не остановит их. Не Конфедерация, не мы, не Менгск. Я смотрю на фиолетовый свет, что пульсирует вдали, и чувствую, как мой идеализм, моя вера, моя душа — всё умирает, как этот город. «Мы сделали это, — думаю я, и мой разум — как треснувшее стекло. — Мы привели их сюда.» И в этот момент я знаю: это не просто бойня. Это реквием. Ночь над Новым Геттисбергом разрывается криками, что не похожи на человеческие — они хриплые, рваные, полные ужаса, смешанного с болью. Улицы, ещё недавно затихшие в мрачной тишине, теперь кипят хаосом, как котёл, в котором варится сама смерть. Фиолетовый свет пси-эмиттеров, пульсирующий, как сердце демона, заливает руины зловещим сиянием, и в этом свете тени зергов — чёрные, уродливые, стремительные — движутся, как волна, что смывает всё на своём пути. Зерглинги — низкие, приземистые, с хитиновыми панцирями, блестящими, как мокрый обсидиан, — лезут из канализационных люков, из трещин в асфальте, из-под обломков зданий. Их когти-косы — острые, как хирургические скальпели — режут бетон, металл, плоть. Гидралиски — змееподобные, с шипящими пастями, полными ядовитых игл, — извиваются между руин, их кислота шипит, растворяя всё, что попадается на пути. Это не бой. Это истребление.       Сектор «Альфа», где Конфедерация держит последние укрепления, превращается в бойню за секунды. Солдаты в тяжёлых бронекостюмах CMC-200, ещё недавно готовившиеся к контратаке на «Сынов Корхала», теперь кричат, их винтовки C-14 стреляют в пустоту, патроны разрывают воздух, но не могут остановить Рой. Молодой рядовой, чьё лицо скрыто за визором, вскидывает оружие, его руки дрожат, когда зерглинг прыгает на него. Когти твари вонзаются в броню, как в бумагу, разрывая металл и плоть. Кровь хлещет, красная, горячая, смешиваясь с пылью, и парень падает, его крик обрывается, когда челюсти зерглинга смыкаются на его горле. Его товарищ, в нескольких метрах, пытается бежать, но гидралиск поднимается над обломками, его пасть извергает поток кислотных игл. Они пробивают броню, как раскалённые гвозди, и солдат падает, его лицо — сплошная каша из плоти и кости, — корчится в луже шипящей кислоты.       Танк «Арахнид», стоящий у баррикады, выпускает залп из своих 90-мм пушек, и снаряды разрывают десяток зерглингов, их тела лопаются, как переспелые плоды, брызгая чёрной слизью. Но их место тут же занимают другие, их когти скребут по броне, пока гидралиск не выпускает струю кислоты. Металл шипит, плавится, как воск, и экипаж внутри кричит, их голоса тонут в треске разъедаемой стали. Люк танка открывается, и механик — молодой, с лицом, покрытым потом и кровью, — пытается выбраться, но зерглинг прыгает, его когти вонзаются в спину, разрывая позвоночник. Кровь брызжет, как фонтан, и парень падает, его тело дергается в агонии, пока твари рвут его на части.       В центре площади, где Конфедерация установила командный пункт, офицер — седой, с орденами на груди — кричит в комм, его голос срывается от паники:       — База, это майор Рейнс! Нам нужна поддержка! Зерги… их тысячи! Они… — Его слова обрываются, когда гидралиск пробивает стену, его иглы вонзаются в грудь офицера, и тот падает, его ордена тонут в луже крови, что растекается по бетону.       Солдаты вокруг него стреляют, их винтовки изрыгают огонь, но это — как бросать камни в бурю. Зерглинги прыгают, их когти рвут броню, отрывают конечности, головы. Один солдат, чья нога — сплошная каша из кости и мяса, ползёт, оставляя за собой кровавый след, его крик — высокий, почти детский — тонет в визге зергов. Другой, зажатый в угол, стреляет, пока магазин не пустеет, и тогда он хватает нож, но зерглинг сбивает его с ног, его челюсти вгрызаются в лицо, и крик превращается в хрип, а затем — в тишину.       Где-то в центре площади горит десантный корабль, его обломки пылают, как погребальный костёр. Пилот, полусгоревший, с кожей, что свисает лохмотьями, пытается выбраться, но гидралиск замечает его. Струя кислоты попадает в грудь, и пилот падает, его тело растворяется, как воск, шипя и дымясь. Визг зергов — высокий, пронзительный, как ржавый металл, — смешивается с криками ужаса, с треском брони, с шипением кислоты. Это не бой. Это хаос, где надежда умирает первой. Один из солдат, молодой, с лицом, белым от ужаса, прячется за баррикадой, его руки дрожат, сжимая винтовку. Он шепчет, его голос — едва слышимый:       — Господи… спаси… спаси нас… — Но его слова тонут, когда зерглинг прыгает через баррикаду. Когти твари вонзаются в его плечо, отрывая руку, и кровь хлещет, как из пробитой трубы. Он кричит, но крик обрывается, когда челюсти смыкаются на его шее.       Вдалеке фиолетовый свет эмиттеров продолжает пульсировать, их зловещий гул — как песнь, что зовёт Рой. Солдаты Конфедерации, ничего не подозревающие, не понимают, что их смерть — не случайность, а план, холодный и безжалостный. Они стреляют, кричат, умирают, их кровь заливает улицы, смешиваясь с чёрной слизью зергов. Это не бой. Это бойня, спланированная человеком, чьё имя они даже не знают. И где-то на мостике «Гипериона» Арктур Менгск смотрит на карту, его глаза горят триумфом, пока Новый Геттисберг тонет в крови и визге. Жилые кварталы Нового Геттисберга, ещё недавно державшиеся за иллюзию безопасности, теперь тонут в хаосе. Улицы, где дети играли среди обломков, а семьи цеплялись за надежду на эвакуацию, превратились в ад, где крики ужаса смешиваются с пронзительным визгом зергов. Фиолетовый свет пси-эмиттеров, пульсирующий в ночи, заливает всё зловещим сиянием, и в этом свете тени Роя — чёрные, стремительные, неумолимые — движутся, как волна, что пожирает всё живое. Воздух — густой от дыма, пепла и едкого запаха крови — дрожит от звуков: топот тысяч ног, треск ломающихся стен, хриплые мольбы о спасении. Но спасения нет. Рой пришёл, и он не знает пощады. Узкая улица в районе Старого Порта, где высотные дома из стекла и стали уже наполовину разрушены, кишит толпами людей. Мужчины и женщины, старики и дети бегут, их лица — маски ужаса, глаза расширены, рты открыты в беззвучных криках. Они несут чемоданы, детей, друг друга, спотыкаются о трещины в асфальте, падают, но встают, чтобы бежать дальше. Мать, чьё лицо покрыто пылью и слезами, тащит за руку девочку лет семи, её платье порвано, а глаза — огромные, полные страха.       — Быстрее, Лина, быстрее! — кричит женщина, её голос срывается, но она не останавливается. Она не видит, как из переулка, из-под обрушенной стены, выползает зерглинг, его когти скребут по бетону, оставляя искры. Тварь прыгает, её челюсти смыкаются на ноге женщины, и та падает с криком, что режет ночь, как нож. Кровь хлещет, багровая, горячая, и девочка кричит, её тонкий голос тонет в визге твари:       — Мама! Мама!       Зерглинг не останавливается. Его когти-косы вонзаются в грудь женщины, разрывая её, как бумагу, и кровь брызжет, заливая лицо ребёнка. Девочка падает на колени, её руки тянутся к матери, но другой зерглинг — стремительный, как тень — сбивает её с ног. Её крик обрывается, когда челюсти твари смыкаются на её шее, и улица становится на одно тело богаче. В другом переулке семья — отец, мать и двое подростков — пытается забаррикадировать дверь в подвал жилого дома. Отец, чьё лицо покрыто сажей, с силой вбивает металлический лом в дверь, его руки дрожат, пот заливает глаза.       — Держите дверь! — кричит он, его голос — хриплый, надломленный.       — Мы не дадим им войти!       Его сын, худощавый парень с растрёпанной чёлкой, прижимает плечом к двери, но его глаза — полные паники — смотрят на мать, что сжимает младшую дочь.       — Папа, они близко! — кричит он, и его голос ломается.       — Я слышу их!       И он прав. Снаружи раздаётся низкий, влажный шорох, как будто земля дышит. Затем — треск, и стена подвала рушится под ударом гидралиска. Его змеиное тело извивается, шипя, и пасть извергает поток кислотных игл. Они пробивают отца, его грудь взрывается кровью и плотью, и он падает, его лом звенит, ударяясь о бетон. Мать кричит, её голос — как рёв раненого зверя, но иглы гидралиска находят и её, разрывая лицо, шею, грудь. Дети пытаются бежать, но зерглинги — быстрые, как молнии — настигают их. Когти рвут плоть, кости хрустят, и крики подростков тонут в визге Роя.       По всей улице — хаос. Люди бегут, падают, умирают. Старик, опирающийся на трость, спотыкается и падает, его тело раздавлено зерглингом, чьи когти вонзаются в его спину, как в мягкую глину. Молодая женщина, сжимающая младенца, бежит, её ноги скользят по крови, что заливает асфальт. Она оглядывается, и её крик — полный ужаса — обрывается, когда гидралиск выпускает струю кислоты. Её кожа шипит, растворяясь, младенец падает из её рук, и зерглинг добивает его одним укусом. Улица становится рекой крови, где тела — как острова, а визг зергов — как буря, что не стихает.       Вдалеке, у разрушенной станции монорельса, группа беженцев пытается забраться в вагон, но двери заклинило. Мужчина в рваном пальто бьёт кулаком по металлу, его голос — хриплый, отчаянный:       — Открывайте, чёрт возьми! Мы здесь! — Он оглядывается, и его глаза расширяются, когда волна зерглингов хлынула из туннеля. Они бегут, их когти стучат по рельсам, как барабаны смерти. Люди кричат, толкаются, падают, но вагон не открывается. Зерги настигают их, и площадь перед станцией превращается в бойню: когти рвут плоть, кровь брызжет, как дождь, и крики тонут в визге тварей. Фиолетовый свет эмиттеров продолжает пульсировать, их зловещий гул — как песнь, что манит Рой.       Где-то в глубине города, в туннелях, под землёй, раздаётся рёв чего-то большего — ультралиска, чьи рога-клинки пробивают стены, как бумагу. Люди не знают, что их смерть — не случайность. Они не знают, что кто-то на мостике «Гипериона» смотрит на карту, где их жизни — лишь цифры, что стираются с каждым движением Роя. Арктур Менгск пожертвовал не только солдатами Конфедерации, но и миллионами мирных жителей, чьи крики теперь эхом разносятся по Новому Геттисбергу. Это не война. Это геноцид, и его архитектор не чувствует ни капли вины. А Рой, как чёрная волна, продолжает пожирать всё, что ещё дышит.       От первого лица Кэйлен Вэнс Я стою на крыше склада, вцепившись в парапет, как утопающий в обломки корабля. Новый Геттисберг внизу — это не город, это могила, залитая кровью и освещённая зловещим фиолетовым светом пси-эмиттеров. Воздух — тяжёлый, пропитанный запахом горелой плоти, крови и чего-то чуждого, влажного, как будто сама земля истекает ядом. Моя броня CMC-300 — холодная, тяжёлая, как моя совесть — скрипит, пока я сжимаю винтовку C-14, но пальцы на спусковом крючке дрожат, как у новобранца. Мой визор мигает, фиксируя тепловые сигнатуры — тысячи, миллионы — и каждый сигнал — это смерть, что движется по улицам, как чёрная волна. Зерги. Их визг — высокий, как ржавый металл, — смешивается с криками людей, с треском ломающихся стен, с шипением кислоты гидралисков. Это не война. Это геноцид. И я знаю, что мы — его причина.       Я смотрю вниз, на жилой квартал, где ещё час назад люди цеплялись за надежду. Теперь там хаос. Улицы — как реки, текущие кровью, усеянные телами, разорванными, как тряпичные куклы. Зерглинги — их хитиновые панцири блестят, как мокрый обсидиан — прыгают, их когти-косы режут плоть, кости, всё, что попадается на пути. Я вижу, как один из них — низкий, стремительный — вырывается из переулка, его красные глаза горят, как угли. Он тащит ребёнка, мальчика лет десяти, чьи ноги болтаются, как у марионетки. Его крик — высокий, пронзительный, как нож в моём сердце — разрывает ночь:       — Папа! Папа, помоги! — Его маленькие руки цепляются за воздух, но зерглинг не останавливается, его челюсти смыкаются на плече ребёнка, и кровь брызжет, багровая, горячая, заливая асфальт.       Я вскидываю винтовку, мой визор фиксирует цель, но моя рука дрожит, как будто кто-то сжал её ледяной хваткой. «Стреляй, Кэйлен, — кричу я себе, и мой разум — как буря, где гнев, страх и вина рвут меня на части. — Спаси его!» Но я не могу. Мои пальцы — как свинец, а зерглинг уже исчез в тенях, утаскивая мальчика, чей крик становится тише, пока не тонет в визге Роя. Я падаю на колени, броня лязгает о бетон, и меня тошнит, прямо в шлем. Желчь жжёт горло, но это — ничто по сравнению с тем, что творится в моей душе.       «Что мы наделали? — думаю я, и слова — как раскалённые угли в моей голове. — Это мы привели их сюда. Мы установили эти проклятые эмиттеры.» Я вижу их свет — фиолетовый, пульсирующий, как сердце демона — вдали, и каждый его всплеск — как удар, что напоминает мне: это наша вина. Менгск. Его приказы. Его чёртовы маяки смерти. Но я был там. Я сражался за него. Я верил в него. И теперь я стою здесь, на краю ада, и смотрю, как город умирает из-за нас. Мой комм оживает, и голос Лилии — хриплый, но твёрдый — режет тишину:       — Вэнс, докладывай. Что у тебя там?       Я сглатываю, но горло — как наждачка. Я хочу сказать ей правду, хочу кричать, что мы — убийцы, что мы выпустили этих монстров. Но вместо этого я бормочу, мой голос — как у умирающего:       — Зерги… они в жилых кварталах. Они… они убивают всех. Женщины, дети… Лилия, это не бой. Это резня.       Она молчит, и в этой тишине я слышу её собственный ужас.       — Держи позицию, Кэйлен, — наконец говорит она, но её голос дрожит, как будто она сама не верит в свои слова.       — Это приказ.       — Приказ?! — кричу я, и мой голос срывается, как треснувший металл.       — Лилия, ты видишь это? Они утаскивают детей! Они рвут людей на части! Это мы сделали! Мы!       Она не отвечает. Комм молчит, и я знаю, что она чувствует то же, что и я. Вину. Страх. Отвращение. Я смотрю вниз, на улицу, где зерглинги продолжают свою жатву. Я вижу, как женщина, сжимающая младенца, падает, её тело разорвано когтями, а ребёнок — крошечный, беспомощный — кричит, пока тварь не добивает его. Я вижу, как старик, сгорбленный, пытается бежать, но гидралиск выпускает струю кислоты, и его кожа шипит, растворяясь, как воск. Я вижу, как мужчина, сжимающий металлическую трубу, бьёт зерглинга, но тварь прыгает, и его голова отлетает, как мяч, катясь по асфальту.       Моя рука снова тянется к винтовке, но я знаю — это бесполезно. Их слишком много. Они — как чёрная река, что заливает город, и мы — те, кто открыл шлюзы. Я падаю на колени, мой шлем звенит, ударяясь о бетон, и я шепчу, мой голос — как молитва, в которую я не верю:       — Простите… простите нас…       Но прощения нет. Фиолетовый свет эмиттеров продолжает пульсировать, их гул — как насмешка над моими словами. Я знаю, что это — не случайность. Это план Менгска, его холодный, безжалостный расчёт. И я — часть этого плана. Мы все — часть этого. Я смотрю на город, на крики, на кровь, на смерть, и понимаю: мы не герои. Мы не «Сыны Корхала». Мы — палачи. И этот реквием — для нас.

Часть III: Призраки и Палачи

Небо над Тарсонисом, чёрное от дыма и пепла, разрывается, как ткань, под ударом ослепительного света. Новый Геттисберг, уже истекающий кровью под когтями и клыками Роя, замирает, словно в предсмертной судороге, когда над ним появляются они. Корабли протоссов — золотые, величественные, их корпуса сияют, как звёзды, что спустились с небес, чтобы судить этот мир. Их силуэты — изящные, но грозные, как древние храмы, парящие в космосе — вырисовываются на фоне горящего города, и их свет, голубой и холодный, режет ночь, как клинок. Фиолетовое свечение пси-эмиттеров, что манит зергов, меркнет в этом сиянии, но не исчезает, а дрожит, как сердце, что боится своего конца. Воздух — пропитанный запахом крови, горелого металла и кислоты — гудит от низкого, почти неслышимого гула, что исходит от кораблей. Это не просто прибытие. Это приговор.       На улицах, где зерглинги рвут плоть, а гидралиски извергают кислоту, люди замирают, их крики тонут в благоговейном ужасе. Солдаты Конфедерации, чьи винтовки уже пусты, падают на колени, их визоры отражают золотое сияние, как зеркала, что смотрят в лицо божества. Гражданские, что бегут от Роя, останавливаются, их лица — бледные, покрытые пылью и кровью — повернуты к небу. Мать, сжимающая мёртвого ребёнка, смотрит вверх, её глаза — пустые, но полные слёз, как будто она ждёт спасения, которого не будет. Зерги, чьи когти и клыки всё ещё вгрызаются в плоть, замедляются, их красные глаза мигают, словно они тоже чувствуют, что что-то изменилось. Но они не останавливаются. Рой не знает страха. Только голод.       На крыше разрушенного склада Вэнс, чья броня покрыта пылью и кровью, смотрит на небо, его визор мигает, фиксируя сигнатуры кораблей. Его сердце — как молот, что бьёт по рёбрам, и его разум — буря, где страх, вина и неверие сталкиваются, как метеоры. «Протоссы, — думает он, и его мысли — как крик в пустоте. — Они вернулись. Как на Мар-Саре.» Он вспоминает ту ночь, когда золотые корабли сожгли его родной мир, превратив поля и города в стекло. Он думал, что это конец. Но теперь он понимает: это только начало. Он сжимает винтовку, но его руки дрожат, и он знает, что оружие бесполезно против тех, кто парит в небе, как ангелы смерти.       На мостике «Гипериона» Арктур Менгск стоит у тактической карты, его глаза — зелёные, горящие, как ядовитые звёзды — следят за новыми сигнатурами, что вспыхивают на голограмме. Золотые точки, обозначающие флот протоссов, движутся, как стая хищников, окружая Тарсонис. Его офицеры замирают, их лица — бледные, как у призраков. Капитан Хорнер, чьи кулаки сжаты так, что костяшки белеют, делает шаг вперёд, его голос — хриплый, полный паники:       — Сэр, протоссы! Их корабли… они над городом! Мы должны…       Менгск поднимает руку, его жест — резкий, как удар хлыста, — заставляет Хорнера замолчать. Его губы изгибаются в лёгкой, почти незаметной улыбке, но в его глазах — не страх, а расчёт.       — Пусть идут, — говорит он, его голос — низкий, холодный, как сталь. — Они сделают за нас грязную работу. Конфедерация падёт, а мы… мы выстоим.       Хорнер смотрит на него, его глаза — полные ужаса и неверия — как у человека, что увидел безумие.       — Сэр, вы понимаете, что это значит? — шепчет он, его голос дрожит.       — Они не остановятся на Конфедерации. Они сожгут всё. Город, нас, всех!       Менгск не отвечает. Его взгляд — на карте, где золотые точки движутся, окружая фиолетовые маяки эмиттеров. Он знает, что протоссы пришли не спасать, а уничтожать. Он знает, что их плазма превратит Тарс抨нены в стекло, как на Мар-Саре. Но он не боится. Он считает ходы, как шахматист, и его разум — холодный, как космос — видит в этом хаосе возможность. «Пусть горят, — думает он. — Это лишь ускорит мой триумф.»       Внизу, в жилом квартале, женщина по имени Элен, чьё лицо покрыто пылью и кровью, смотрит на небо, её руки сжимают рваную куртку. Она видела, как зерглинги разорвали её мужа, как их когти оставили от него лишь лужу крови. Теперь она стоит, окружённая телами, и золотой свет протоссов — как обещание спасения. Она шепчет, её голос — слабый, как ветер:       — Они здесь… они спасут нас… — Но её надежда умирает, когда луч голубого пламени, тонкий, как игла, но яркий, как звезда, падает с неба. Он бьёт в центр площади, и асфальт плавится, превращаясь в стекло. Люди кричат, их тела испаряются в мгновение, оставляя лишь тени на земле.       Сара Керриган, скрытая в тенях разрушенного здания, смотрит на корабли, её визор мигает, фиксируя их сигнатуры. Её пси-способности улавливают их разум — холодный, древний, полный решимости. Она знает, что они пришли не за ней, не за «Сынами Корхала», но за Роем. И всё же её сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Они сожгут всё, — думает она, и её мысли — как треснувшее стекло. — Как на Мар-Саре.» Она вспоминает Джима, его лицо, его слова, его поцелуй, и её рука дрожит на винтовке. Она знает, что этот свет — не спасение. Это суд.       Корабли протоссов — их золотые корпуса сияют, как солнце, что не греет, а сжигает — движутся медленно, их орудия заряжаются, и голубое сияние становится ярче, как предвестие конца. Зерги внизу визжат, их когти скребут по бетону, но даже они, кажется, чувствуют, что их время истекает. Люди, солдаты, гражданские — все смотрят вверх, их лица — маски благоговейного ужаса, как у тех, кто видит богов, пришедших вершить правосудие. Но это не правосудие. Это очищение. И Новый Геттисберг, уже истекающий кровью, готовится стать пеплом.       От лица Сары Керриган Сара Керриган стоит в тени разрушенного небоскрёба, её броня Призрака — чёрная, как сама ночь — сливается с дымом и пеплом, что витают над Новым Геттисбергом. Небо над Тарсонисом пылает: золотые корабли протоссов парят, как ангелы смерти, их корпуса сияют холодным, голубым светом, а внизу — улицы, залитые кровью, где визг зергов и крики умирающих сливаются в симфонию ужаса. Фиолетовый свет главного пси-эмиттера, установленного на площади в центре города, пульсирует, как сердце демона, и его зловещий гул проникает в кости, в разум, как яд. Сара чувствует его — зов, что манит Рой, и её пси-способности, острые, как лезвия, улавливают тень чего-то большего, древнего, что движется в небе. Протоссы. Они пришли, чтобы уничтожить эмиттеры, чтобы остановить Рой. Но она знает: её долг — не дать им этого сделать. Даже если это будет стоить ей жизни. Её комм-устройство оживает, и голос Менгска — холодный, властный, как сталь — режет тишину, как нож.       — Лейтенант Керриган, — говорит он, и в его тоне — ни тени сомнения, только приказ, что не терпит возражений.       — Ваш отряд должен защитить главный пси-эмиттер на площади Титанов. Протоссы приближаются. Они не должны его уничтожить, пока зерги не закончат свою работу. Это ясно?       Сара замирает, её рука — в перчатке брони — сжимает винтовку C-20A так, что металл скрипит. Её визор мигает, фиксируя сигнатуры протосских кораблей — их золотые корпуса парят всё ближе, их орудия заряжаются, голубое сияние становится ярче, как предвестие конца. Она знает, что это значит. Защищать эмиттер от протоссов — это не просто миссия. Это самоубийство. Их плазма превратит площадь в стекло, их зилоты — воины с пси-клинками, что сияют, как звёзды, — разрежут её отряд, как бумагу. Но она — Призрак. Она подчиняется. «Пока зерги не закончат свою работу, — думает она, и её разум — буря, где долг и страх сталкиваются, как метеоры. — Он хочет, чтобы Рой уничтожил Конфедерацию. А мы — лишь пешки, которых он бросает в огонь.»       — Принято, сэр, — отвечает она, её голос — холодный, как лёд, но в нём — тень дрожи, которую она не может скрыть.       — Мы удержим эмиттер.       Менгск не отвечает. Комм замолкает, и тишина — как удар, что отзывается в её груди. Она смотрит на свой отряд — пять Призраков, их чёрные брони мигают в полумраке, визоры горят красными огоньками. Тесс, молодая, но с движениями, острыми, как нож, проверяет свой зарядник. Кейн, ветеран, чья броня покрыта шрамами, стоит неподвижно, но его взгляд — тяжёлый, как бетон. Остальные молчат, их лица скрыты визорами, но Сара чувствует их страх, их сомнения, как эхо её собственного. Она хочет сказать им правду, сказать, что этот приказ — смертный приговор, но слова застревают, как кости в горле.       — Слушайте, — говорит она, её голос — твёрдый, но в нём — тень боли.       — Мы идём на площадь Титанов. Наша задача — удержать эмиттер. Протоссы будут атаковать. Мы не дадим им его уничтожить. Ясно?       Тесс поднимает взгляд, её визор мигает, и её голос — тихий, но резкий — звучит в комме:       — Лейтенант, это самоубийство. Вы видели их корабли. Они сожгут нас, как Мар-Сару.       Сара смотрит на неё, и её сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его. Она знает, что Тесс права. Она видела, как протоссы превратили её родной мир в стеклянную пустыню. Она знает, что их плазма не оставит от них ничего, кроме пепла. Но она — Призрак. Она подчиняется.       — Мы делаем то, что должны, — говорит она, и её голос — как сталь, но в нём — трещина.       — Если мы не удержим эмиттер, всё, за что мы сражались, будет напрасно.       Кейн качает головой, его голос — низкий, хриплый, как гравий:       — Напрасно? Лейтенант, вы видели, что творится в городе. Зерги рвут людей на части. Женщин, детей. Это не война. Это геноцид. И мы — его часть.       Сара чувствует, как её горло сжимается, как будто кто-то затянул удавку. Она хочет возразить, хочет сказать, что Менгск знает, что делает, что это ради нового мира. Но слова — тяжёлые, как бетон — не приходят. Вместо этого она вспоминает Джима, его лицо, его слова: «Вернись, Сара.» Она хочет вернуться. Хочет быть той Сарой, которую он любит, а не Призраком, что несёт смерть. Но она не может. Не теперь.       — Достаточно, — говорит она, её голос — резкий, как удар.       — Мы идём. Приготовьтесь.       Отряд движется вперёд, их шаги — бесшумные, как тени, но каждый из них знает, что идёт навстречу смерти. Площадь Титанов — огромная, окружённая руинами небоскрёбов, — встречает их зловещим сиянием эмиттера. Его фиолетовый свет пульсирует, как сердце, что зовёт Рой, и его гул — низкий, вибрирующий — проникает в кости. Над ними — корабли протоссов, их золотые корпуса сияют, как звёзды, что готовы упасть. Сара смотрит на них, и её пси-способности улавливают их разум — холодный, древний, полный решимости. Она знает, что они пришли за эмиттером. И она знает, что её отряд — лишь преграда на их пути.       «Это самоубийство, — думает она, и её рука дрожит на винтовке. — Но я — Призрак. Я подчиняюсь.» Она оглядывается на свой отряд, на их визоры, что мигают в темноте, и чувствует, как её сердце рвётся, как старая рана. Она вспоминает Джима, его поцелуй, его слова, и тень прощания, что она оставила в его глазах, становится тяжелее. «Я всегда возвращаюсь, — думает она, но слова звучат, как ложь. — Прости меня, Джим.» Она кивает своему отряду, и они занимают позиции, их тени сливаются с руинами, как призраки, что ждут своего конца.       Площадь Титанов — открытая рана в сердце Нового Геттисберга — пылает под фиолетовым светом главного пси-эмиттера, чьё зловещее сияние пульсирует, как сердце, зовущее смерть. Руины небоскрёбов, окружавшие площадь, теперь — лишь тени, их стёкла разбиты, а бетон разодран когтями зергов. Воздух — густой, пропитанный дымом, кровью и едким запахом озона — дрожит от низкого гула эмиттера и далёкого рёва Роя, что пожирает город. Над головой — золотые корабли протоссов, их корпуса сияют, как звёзды, готовые обрушить пламя, но на земле бой уже начался. Сара Керриган и её отряд Призраков — пять теней в чёрной броне — заняли позиции вокруг эмиттера, их винтовки C-20A наготове, визоры мигают, сканируя тьму. Но тьма оживает, и из неё появляются они — зилоты, воины протоссов, чьи пси-клинки пылают голубым огнём, как воплощённая воля их богов.       Воздух искрит, когда первый зилот телепортируется на площадь, его фигура — высокая, закованная в золотую броню — материализуется в вихре голубых искр. Его пси-клинки, два сияющих лезвия, что растут из предплечий, режут ночь, как молнии, и его глаза — белые, без зрачков — горят, как звёзды. Сара чувствует его разум — холодный, древний, полный решимости — через свои пси-способности, и её сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Они пришли за эмиттером, — думает она, её рука сжимает винтовку, пока металл не скрипит. — И они не остановятся, пока не уничтожат его. Или нас.» Она кивает своему отряду, и Призраки рассыпаются, их брони включают маскировку, делая их почти невидимыми, но зилоты — не люди. Они видят то, что скрыто.       — Огонь по готовности! — командует Сара, её голос — резкий, как лезвие, но в нём — тень страха. Она вскидывает винтовку, её визор фиксирует зилота, и она стреляет, её патроны — бронебойные, с пси-усилением — летят с точностью, что могла бы разрезать волос. Пули бьют в золотую броню, но зилот движется, как ветер, его клинки мелькают, отражая выстрелы с искрами, что сыплются, как звёзды.       Он прыгает, его скорость — нечеловеческая, и в мгновение ока он оказывается перед Тесс. Тесс, молодая Призрак, чья маскировка мигает, отступает, её винтовка изрыгает огонь, но зилот слишком быстр. Его пси-клинок взмахивает, и воздух шипит, как будто само пространство горит. Тесс уклоняется, её движения — стремительные, как у кошки, но клинок задевает её плечо, разрубая броню, как бумагу. Кровь брызжет, алая, горячая, и Тесс кричит, её голос — полный боли — тонет в гуле эмиттера.       — Лейтенант! — кричит она, падая на колено, но Сара уже движется.       Сара включает маскировку, её фигура растворяется в воздухе, и она прыгает, её нож — чёрный, как её броня — нацелен в спину зилота. Но он чувствует её, его разум — как буря, что бьёт её пси-способности. Он разворачивается, его клинки мелькают, и Сара едва успевает откатиться, её броня скрежещет по бетону. Она стреляет, её пули бьют в щит зилота, и голубое сияние вспыхивает, поглощая выстрелы. «Они слишком быстрые, — думает она, её сердце колотится, как молот. — Слишком сильные.»       Кейн, ветеран, чья броня покрыта шрамами, открывает огонь из укрытия, его винтовка изрыгает очередь, но второй зилот телепортируется прямо перед ним. Его клинки — как молнии — режут воздух, и Кейн падает, его броня разрублена, кровь хлещет, как из пробитой трубы.       — Кейн! — кричит Сара, её голос срывается, но она не может остановиться. Она бросает гранату, её пси-усиление делает взрыв ярче, и площадь озаряется вспышкой. Зилот отступает, его щит мигает, но он не падает. Он движется, как призрак, его клинки — как танец смерти.       Остальные Призраки стреляют, их маскировка мигает, но зилоты — как тени, что не поймать. Третий воин появляется, его клинки вонзаются в грудь Призрака по имени Рик, и тот падает, его крик обрывается, когда лезвие разрезает его пополам. Кровь заливает бетон, смешиваясь с пеплом, и Сара чувствует, как её разум кричит, но её тело — машина, что не останавливается. Она стреляет, её пули находят щель в броне зилота, и тот падает, его кровь — синяя, как его клинки — брызжет, как краска.       — Держитесь! — кричит она, её голос — хриплый, но твёрдый.       — Удерживаем эмиттер!       Но её отряд тает. Тесс, сжимая раненое плечо, стреляет, но её движения — медленные, и зилот настигает её. Его клинок взмахивает, и её голова падает, как камень, её визор гаснет, как звезда, что умерла. Сара кричит, её голос — как рёв раненого зверя, и она бросается вперёд, её нож вонзается в бок зилота, но его щит вспыхивает, отбрасывая её назад. Она падает, её броня лязгает, и она видит, как ещё один зилот телепортируется, его клинки горят, как солнце.       Над головой — корабли протоссов, их орудия заряжаются, голубое сияние становится ярче, и Сара знает, что время истекает. Эмиттер гудит, его фиолетовый свет пульсирует, и она чувствует, как Рой — где-то в городе — отвечает на его зов, их визг становится громче. «Это самоубийство, — думает она, и её разум — как треснувшее стекло. — Менгск знал. Он послал нас умирать.» Она вспоминает Джима, его лицо, его поцелуй, и её сердце рвётся, как старая рана. «Я обещала вернуться, — думает она, и её рука сжимает винтовку. — Но смогу ли?»       Зилот движется к ней, его клинки — как молнии, что готовы ударить. Она встаёт, её броня покрыта пылью и кровью, и стреляет, её пули — как её воля, что не сломлена. Бой — быстрый, элегантный, но жестокий, как танец смерти, где каждый шаг — на грани. Площадь Титанов становится ареной, где Призраки и зилоты сражаются, их движения — как вихрь, их кровь — красная и синяя — смешивается с пеплом. Но Сара знает: это не просто бой. Это реквием. И она — его часть.       От лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» — холодный, стерильный, как операционная, где решается судьба миров, — дрожит от низкого гула двигателей, готовящихся к прыжку. Голографическая тактическая карта, парящая над центральным столом, пылает сигнатурами: красные маркеры гарнизонов Конфедерации гаснут один за другим, их позиции превращаются в пепел под когтями Роя; фиолетовые точки пси-эмиттеров пульсируют, как сердца демонов, продолжая звать зергов; золотые силуэты протосских кораблей движутся над Тарсонисом, их плазма оставляет стеклянные шрамы на теле Нового Геттисберга. Воздух — пропитанный озоном и напряжением — трещит, как перед ударом молнии, а стены из полированной стали отражают свет экранов, создавая иллюзию космоса внутри корабля. Арктур Менгск стоит у карты, его фигура — высокая, неподвижная, как статуя — излучает властность, его мундир — тёмный, безупречный — контрастирует с хаосом, что разворачивается на планете внизу. Его глаза — зелёные, холодные, как ядовитые звёзды — горят триумфом, но в них нет ни тени сочувствия, только расчёт, острый, как лезвие.       Офицеры вокруг него — бледные, с лицами, покрытыми потом и страхом — стоят в напряжённой тишине, их взгляды мечутся между картой и Менгском. Капитан Мэтт Хорнер, чьи руки сжимают края консоли так, что костяшки белеют, смотрит на карту, где одинокая синяя точка — позиция отряда Сары Керриган — мигает на площади Титанов, окружённая золотыми сигнатурами зилотов. Его глаза — полные ужаса и неверия — отражают свет карты, и его голос — хриплый, дрожащий — нарушает тишину:       — Сэр, гарнизон Конфедерации уничтожен. Зерги… они смели их. Но Керриган… её отряд всё ещё там, у эмиттера. Мы должны отправить подкрепление!       Менгск поворачивается к нему, его взгляд — как лазер, что прожигает насквозь. Его губы — тонкие, как лезвие — изгибаются в лёгкой, почти насмешливой улыбке.       — Подкрепление? — говорит он, его голос — низкий, холодный, как сталь.       — Конфедерация пала, капитан. Наша цель достигнута. Эмиттеры сделали своё дело. Пора уходить.       Хорнер делает шаг вперёд, его лицо краснеет, глаза горят гневом и отчаянием.       — Уходить? — повторяет он, его голос срывается, как треснувший металл.       — Сэр, вы не можете! Сара… лейтенант Керриган и её люди всё ещё там! Они сражаются с протоссами! Мы не можем их бросить!       Менгск смотрит на него, и его взгляд — как холод космоса, что не знает жалости. Он делает шаг к карте, его пальцы касаются голограммы, где синяя точка отряда Керриган мигает, окружённая золотыми маркерами. Его разум — как шахматная доска, где каждый ход просчитан, а фигуры — лишь инструменты. Он видит её, Сару, свою лучшую Призрак, свою легенду, но в его глазах — не боль, не сожаление, а лишь холодная ясность.       — Она — необходимая жертва, — говорит он, и его слова — как гвозди, что вбиваются в тишину мостика. — Её отряд удерживает эмиттер, пока Рой не завершит работу. Это её долг. И наш.       Хорнер замирает, его лицо — маска ужаса, как будто он увидел дьявола.       — Жертва? — шепчет он, его голос дрожит, как лист на ветру.        — Сэр, вы говорите о Саре! Она… она не просто солдат! Она одна из нас! Вы не можете…       — Достаточно, капитан! — голос Менгска — как удар хлыста, режет воздух, заставляя офицеров вздрогнуть. Он поворачивается к Хорнеру, его глаза — как раскалённые угли.       — Мы уходим. Всем кораблям — немедленный отход. Передайте приказ.       Техник у консоли, чьё лицо — бледное, как у призрака, — дрожащими пальцами вводит команды. Его голос — тонкий, почти неслышимый — звучит в комме:       — Всем кораблям… подготовиться к прыжку. Координаты установлены. Отход через пять минут.       Хорнер смотрит на Менгска, его кулаки сжаты, лицо — смесь гнева и боли.       — Вы её убьёте, — говорит он, его голос — низкий, почти рычание.       — Вы бросаете её умирать, как… как вещь. Это неправильно, сэр. Это не победа. Это предательство.       Менгск не отвечает. Его взгляд возвращается к карте, где синяя точка Керриган мигает, всё ещё окружённая золотыми маркерами. Он видит, как протоссы сжимают кольцо, как их плазма готовится ударить. Он знает, что её отряд не выстоит. Но он не колеблется. «Она знала, на что идёт, — думает он, и его разум — холодный, как космос. — Она — Призрак. Она служит делу.» Он не чувствует вины, не чувствует боли. Он видит лишь новый мир, что рождается из пепла старого, и Сара — лишь одна из многих жертв, что он готов принести.       — Мы уходим, — повторяет он, его голос — спокойный, но в нём — сталь, что не гнётся.       — И это не обсуждается.       Хорнер отворачивается, его плечи дрожат, как будто он сдерживает крик. Он смотрит на карту, на мигающую точку, и его разум — буря, где гнев, страх и чувство вины борются за место. «Сара, — думает он, и его сердце рвётся, как старая рана. — Прости нас.» Он знает, что не может ослушаться.       Он знает, что «Гиперион» уйдёт, оставив её в этом аду. Но он не может смириться. Не с этим.       Мостик оживает, двигатели гудят, и «Гиперион» начинает отход, его корпус дрожит, как зверь, готовый к прыжку. За иллюминаторами — Тарсонис, горящий, истекающий кровью, под золотым сиянием протоссов и фиолетовым светом эмиттеров. Менгск стоит, его взгляд — на карте, его лицо — маска триумфа, но в глубине его глаз — тень, что он не признаёт. Он знает, что потерял её. Но он знает и другое: его новый мир стоит этой цены. И пока «Гиперион» уходит в космос, оставляя Сару и её отряд в лапах Роя и протоссов, он шепчет, почти неслышно:       — Прощай, Сара. Ты была лучшей из нас.       От первого лица Джеймса Рейнора Мостик «Гипериона» — холодный, как могила, и такой же стерильный — гудит от напряжения, как перед взрывом. Голографическая карта в центре пылает: красные маркеры Конфедерации почти исчезли, фиолетовые точки эмиттеров пульсируют, а золотые сигнатуры протоссов сжимают кольцо над Новым Геттисбергом. Воздух пропитан запахом озона и раскалённой электроники, но я чувствую только вкус желчи в горле. Моя броня CMC-400 — тяжёлая, как мои мысли — лязгает, пока я стою у консоли, сжимая кулаки так, что перчатки скрипят. Я только что вернулся с поверхности, где видел, как зерги рвут людей на части, как город тонет в крови. Но всё, о чём я могу думать, — это Сара. Она там, в этом аду, сражается у эмиттера, и я обещал ей вернуться. А теперь я слышу его. Менгск стоит у карты, его фигура — как статуя, вырезанная из стали, его мундир — безупречный, несмотря на хаос, что он развязал. Его голос — холодный, как космос — звучит, как приговор:       — Всем кораблям — немедленный отход. Оставить лейтенанта Керриган и её отряд.       Я замираю, мои лёгкие отказываются дышать, как будто кто-то вышиб из меня воздух. Мои глаза — горящие, полные ярости — находят Мэтта Хорнера, чьё лицо — бледное, как у призрака — отражает тот же ужас, что бушует во мне. Он делает шаг вперёд, его голос дрожит, но в нём — сталь:       — Сэр, вы не можете! Сара… лейтенант Керриган и её люди всё ещё там! Мы должны…       — Она — необходимая жертва, — обрывает его Менгск, его тон — как лезвие, что режет до кости.       — Её отряд удерживает эмиттер, пока Рой не завершит работу. Это её долг. И наш.       Я не выдерживаю. Моя кровь — как расплавленный металл, что сжигает меня изнутри. Я делаю шаг вперёд, мои ботинки лязгают по палубе, и мой голос — хриплый, как рёв раненого зверя — разрывает тишину мостика:       — Арктур, ты, сукин сын! Ты не можешь её бросить!       Менгск поворачивается ко мне, его зелёные глаза — как ядовитые звёзды — встречаются с моими, и в них — ни тени вины, только холодный расчёт. Он смотрит на меня, как на пешку, что осмелилась выйти из игры.       — Джим, — говорит он, его голос — спокойный, но в нём — сталь, что не гнётся.       — Ты забываешь своё место. Мы уходим. Это приказ.       Я сжимаю кулаки, мои суставы трещат, и я делаю ещё шаг, моё лицо — в дюймах от его. Я вижу его, этого ублюдка, что называл себя нашим лидером, что обещал нам свободу, а теперь бросает Сару в пасть Роя, как мясо в мясорубку. «Она там, — думаю я, и мой разум — буря, где гнев, страх и любовь рвут меня на части. — Она сражается за тебя, а ты её предаёшь.» Я вспоминаю её лицо, её поцелуй, её слова: «Я всегда возвращаюсь, Джим.» И я знаю, что не дам ей умереть.       — К чёрту твои приказы! — рычу я, и мой голос — как гром, что сотрясает мостик.        — Я вернусь за ней! Я не оставлю её там!       Я разворачиваюсь, мои шаги — тяжёлые, как удары молота, направляются к выходу, к ангару, где ждут десантные корабли. Но Менгск поднимает руку, его жест — резкий, как удар хлыста.       — Охрана, — говорит он, его голос — холодный, как лёд.       — Задержать его.       Двое солдат в тяжёлой броне появляются из теней, их винтовки нацелены на меня. Я чувствую, как мой пульс бьёт в висках, как кровь кипит, как моя рука тянется к пистолету на поясе.       — Арктур, ты не посмеешь, — говорю я, мой голос — низкий, угрожающий, как рычание зверя.       — Ты не остановишь меня.       Менгск смотрит на меня, его глаза — как ножи, что вонзаются в душу.       — Ты ошибаешься, Джим, — говорит он, и его тон — как яд, что медленно убивает.       — Это война. А на войне жертвы неизбежны. Даже такие, как она.       Я бросаюсь к нему, мои кулаки сжаты, готовые разбить его лицо, но солдаты настигают меня. Один хватает меня за руку, другой бьёт прикладом в плечо, и моя броня лязгает, но я не падаю. Я рычу, вырываясь, и мой кулак врезается в визор одного из них, разбивая его с треском.       — Отпустите меня, чёрт возьми! — кричу я, и мой голос — как крик, что эхом разносится по мостику.       — Я не оставлю её!       Но второй солдат бьёт меня в спину, и я падаю на колени, мои лёгкие горят, но я всё ещё борюсь. Хорнер делает шаг вперёд, его лицо — маска гнева и боли.       — Сэр, это неправильно! — кричит он, его голос дрожит, но в нём — решимость.       — Мы не можем бросить её! Она одна из нас!       Менгск не смотрит на него. Его взгляд — на карте, где синяя точка отряда Керриган мигает, окружённая золотыми маркерами протоссов.       — Уведите его, — говорит он, его голос — спокойный, как у палача, что уже вынес приговор.       — И готовьте корабль к прыжку.       Солдаты тянут меня назад, их хватка — как стальные тиски, но я вырываюсь, мои глаза горят, как угли.       — Арктур, ты заплатишь за это! — кричу я, и мой голос — как рёв, что сотрясает стены.       — Я вернусь за ней, слышишь? Я верну её!       Но он не отвечает. Его фигура — неподвижная, как статуя — стоит у карты, его глаза следят за мигающей точкой, и в них — только триумф. Я чувствую, как солдаты тащат меня к выходу, как мостик «Гипериона» растворяется в дымке, но мой разум — с ней, с Сарой, в этом аду на площади Титанов. «Держись, Сара, — думаю я, и моё сердце рвётся, как старая рана. — Я иду за тобой.» Но корабль дрожит, двигатели гудят, и я знаю, что время уходит. А Менгск, этот сукин сын, уже приговорил её к смерти.       Я сижу в холодной камере под мостиком «Гипериона», мои запястья скованы магнитными наручниками, что впиваются в кожу даже через броню CMC-400. Стены — серые, стальные, покрытые царапинами от тех, кто был здесь до меня — давят, как гроб, и воздух — пропитанный запахом металла и пота — душит, как невидимая рука. Моя грудь горит, как будто кто-то вырвал моё сердце и заменил его раскалённым углём. Я всё ещё слышу голос Менгска, его холодные слова: «Она — необходимая жертва.» Я бился, кричал, пытался вырваться, но солдаты — его проклятые псы — затащили меня сюда, как зверя в клетку. А теперь я сижу, бессильный, и комм в моём шлеме, всё ещё подключённый к каналу Сары, трещит статическим шумом, как насмешка над моим отчаянием. Я знаю, что она там, на площади Титанов, сражается с протоссами, с зергами, с этим адом, который мы сами создали. И я не могу её спасти.       Комм оживает, и её голос — хриплый, но твёрдый, как сталь — прорывается сквозь шум, как луч света в темноте.       — Эмиттер под атакой! — говорит она, и я слышу треск её винтовки C-20A, визг зилотов, их пси-клинки, что шипят, как раскалённый металл.        — Протоссы… их слишком много! Кейн, прикрой левый фланг! Тесс… Тесс, нет!       Её голос срывается, и я слышу крик — высокий, полный боли, — а затем — звук, от которого моя кровь стынет: хруст брони, рвущейся, как бумага, и влажный, тошнотворный звук разрываемой плоти. Я сжимаю кулаки, наручники впиваются в запястья, но я не чувствую боли. Всё, что я чувствую, — это её, Сару, мою Сару, там, в этом аду. «Держись, — думаю я, и мои мысли — как молитва, в которую я не верю. — Пожалуйста, держись.»       Комм трещит, и её голос возвращается, но теперь он дрожит, как лист на ветру.       — Джим… — шепчет она, и её слова — как нож, что вонзается в мою грудь.       — Джим, помоги мне!       Я вскакиваю, наручники лязгают, и я бью кулаком в стену, металл гудит, но мне плевать. Мой голос — хриплый, как рёв раненого зверя — разрывает тишину камеры:       — Сара! Я здесь! Я иду за тобой!       Но она не слышит. Комм наполняется новыми звуками — визгом зерглингов, их когти скребут по бетону, как ржавые гвозди, и рёвом гидралисков, чья кислота шипит, растворяя всё на своём пути. Я слышу её выстрелы, её крик, полный ярости и страха, и затем — звук, что разрывает меня на части: треск её брони, раздираемой когтями, и её вопль — предсмертный, полный боли, что режет меня, как лезвие.       — Нет! — кричу я, и мой голос срывается, горло горит, как будто я проглотил огонь. Я бью по стене снова и снова, мои кулаки оставляют вмятины, но это бесполезно. Я не могу её спасти. Я не могу. И тогда наступает тишина. Мёртвая, гулкая тишина, что хуже любого крика. Комм молчит, и я чувствую, как моё сердце останавливается, как будто кто-то выключил свет в моей душе. Я падаю на колени, мои плечи дрожат, и я шепчу, мой голос — как пепел:       — Сара… нет… пожалуйста…       Но затем — шорох, едва слышимый, как дыхание призрака. Комм оживает, и из статического шума пробивается шёпот — тихий, искажённый, нечеловеческий, как голос из кошмара. Это её голос, но он — не её. Он — как эхо, что тонет в бездне.       — …больно… — шепчет она, и каждое слово — как игла, что вонзается в мой разум.       — …так много… голосов… Рой… един… Джим…       Я замираю, мои глаза — горящие, полные слёз — смотрят в пустоту. Её голос — слабый, ломающийся — растворяется в шуме, но я слышу её, чувствую её, как будто она всё ещё здесь, но уже не моя Сара. Это Рой. Он поглощает её, её разум, её душу, и я не могу ничего сделать. Шёпот затихает, и тишина возвращается, как могила, что закрывается над ней.       — Сара! — кричу я, и мой голос — как рёв, что сотрясает стены.       — Сара, держись! Я иду за тобой! — Я бью по наручникам, по стенам, по всему, что держит меня, но моё тело — как клетка, что не сломать. Слёзы жгут мои глаза, но я не могу остановиться. Я кричу, пока горло не рвётся, пока мой голос не становится хрипом, но никто не слушает. Солдаты за дверью — неподвижные, как статуи. Менгск — на мостике, его триумф — как яд, что отравил нас всех. А Сара… моя Сара… она уходит, её голос тонет в Рое, и я не могу её спасти.       Я падаю на пол, мои кулаки — в крови, моя броня лязгает, и я шепчу, мой голос — как пепел, что падает в пустоту:       — Прости меня, Сара… прости…       «Гиперион» дрожит, двигатели гудят, и я знаю, что мы уходим, оставляя её в этом аду. Но я клянусь, даже если это убьёт меня, я вернусь. Я найду её. Даже если она уже не Сара. Даже если она — часть Роя. Я не оставлю её. Никогда.

Часть IV: Дополнительные Материалы

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Начинаю запись.

Я стою в стерильной лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что заливают всё вокруг резким, белым сиянием, как будто пытаются изгнать тени из этого места. Но тени всё равно здесь — они исходят от него, от объекта, что лежит на металлическом столе передо мной. Стол — холодный, полированный, с едва заметными царапинами от прошлых экспериментов — кажется слишком хрупким, слишком обыденным для того, что на нём находится. Объект Z-01, условно названный «Зерглинг», доставлен из зоны боевых действий на Тарсонисе. Образец нейтрализован крио-зарядом, его тело неподвижно, но я чувствую — даже через перчатки, через стерильную тишину лаборатории — что он всё ещё живой. Клеточная активность сохраняется, как будто это существо отказывается подчиняться законам смерти. Мой голос, когда я начинаю говорить, звучит спокойно, но внутри меня — буря, смесь возбуждения и ужаса, как у человека, что стоит на краю пропасти и не может отвести взгляд.       — Приступаю к внешнему осмотру, — говорю я в микрофон, подвешенный над столом, и мой голос слегка дрожит, несмотря на все мои усилия. Я делаю глубокий вдох, и воздух — холодный, пропитанный запахом антисептика и металла — обжигает лёгкие. Я должен оставаться профессионалом. Я — учёный. Но то, что лежит передо мной, бросает вызов всему, что я знаю о биологии, о жизни, о природе.       Я наклоняюсь ближе, и свет ламп отражается от поверхности объекта, от его сегментированного хитина, тёмно-фиолетового, с зелёными прожилками, что пульсируют, как вены, хотя я знаю, что это не вены в привычном смысле. Тело — около метра в высоту, вытянутое, приземистое, как у хищника, созданного для скорости и убийства. Хитин — гладкий, как обсидиан, но тёплый на ощупь, даже через крио-обработку. Я провожу пальцем в перчатке по его поверхности, и он не холодный, как должен быть мёртвый организм. Он тёплый, как будто под этим панцирем всё ещё бьётся жизнь, как будто он ждёт, чтобы проснуться.       — Тело покрыто сегментированным хитиновым панцирем, — продолжаю я, мой голос становится ровнее, но моё сердце колотится, как молот.       — Тёмно-фиолетовый, с зелёными прожилками, что… пульсируют, хотя объект нейтрализован. Структура хитина напоминает композитный материал — невероятно прочная, но гибкая. Это не просто защита. Это… оружие.       Я отступаю на шаг, мои глаза скользят по конечностям. Их четыре, и каждая — как произведение кошмарного искусства. Задние — мощные, с трёхпалыми стопами, когти которых впиваются в стол, даже в неподвижности. Они созданы для бега, для прыжков, для молниеносных атак. Но передние… Боже, это не конечности. Это косы. Две длинные, изогнутые, как серпы, лезвия, что растут прямо из тела, их края — острые, как бритва, с зазубринами, что, кажется, предназначены не просто резать, а рвать, раздирать. Я наклоняюсь ближе, и свет лампы отражается от них, как от полированного металла, но я знаю, что это не металл. Это органика, живая, и от этой мысли по моей спине ползёт холод.       — Конечностей четыре, — говорю я, стараясь держать голос под контролем, но он дрожит, как струна.       — Задние — мощные, приспособлены для бега и прыжков. Передние… это не конечности. Это косы, органические лезвия, невероятно острые. Их структура… она не поддаётся логике. Это не эволюция. Это… инженерия.       Я делаю шаг назад, и тень объекта — длинная, уродливая, как силуэт демона — ложится на пол, как предупреждение. Я замечаю голову — вытянутую, с пастью, полной зубов, что торчат, как иглы. Глаза — два красных уголька, даже в крио-стазисе, кажется, следят за мной. Я чувствую их, как будто они видят меня, как будто знают, что я здесь. Моя рука дрожит, когда я беру скальпель — не для вскрытия, ещё нет, а просто чтобы проверить твёрдость хитина. Лезвие скользит по поверхности, и я слышу лёгкий скрежет, как будто режу стекло. Хитин не поддаётся. Это не просто тело. Это машина, созданная для убийства, для разрушения, для чего-то, что выходит за пределы моего понимания.       — Голова вытянутая, пасть содержит не менее шестидесяти зубов, — продолжаю я, мой голос — как автомат, но внутри меня — буря. — Глаза… они не пустые. Даже в крио-стазисе они… смотрят. Это не животное. Это нечто большее.       Я кладу скальпель, мои пальцы дрожат, и я замечаю, как мой дыхательный аппарат запотевает от быстрого дыхания. Лаборатория — стерильная, холодная, с ярким светом, что должен успокаивать, — кажется клеткой, где я заперт с этим существом. Я слышу, как где-то в глубине «Гипериона» гудят двигатели, как эхо того, что мы оставили позади — Тарсонис, Новый Геттисберг, Сару. Я вспоминаю её, её лицо, её голос, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Она там, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — А я здесь, с этим… монстром.»       Я делаю ещё одну запись, мой голос — тише, но в нём — возбуждение, что я не могу скрыть: — Объект Z-01… зерглинг… это не просто организм. Это вызов всему, что мы знаем о биологии. Его структура, его анатомия — это не эволюция, не природа. Это… проект. Кто-то или что-то создало это существо, и я намерен выяснить, как. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на зерглинга, на его тёмный хитин, на его косы, на его глаза, что, кажется, следят за мной, даже в смерти. И я чувствую, как по моей спине ползёт холод, как будто я заглянул в бездну, а она посмотрела на меня в ответ.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта Z-01, условно названного «Зерглинг». Начинаю детальный осмотр внешних органов.

Я стою над металлическим столом, где лежит объект Z-01, и свет ламп — яркий, холодный, как в морге — отражается от его хитина, создавая блики, что танцуют, как призраки. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и металла — кажется слишком маленькой, слишком хрупкой для того, что я изучаю. Зерглинг — неподвижный, нейтрализованный крио-зарядом, — всё ещё излучает угрозу, как будто его тело знает, что оно создано не для жизни, а для смерти. Мои руки — в перчатках, защищённых тройным слоем полимера — дрожат, когда я беру лазерный сканер, чтобы начать анализ. Мой разум — буря, где восхищение инженера сталкивается с первобытным ужасом. Это не просто организм. Это машина, созданная для убийства, и каждая её часть — как страница из книги, написанной демоном.       — Начинаю осмотр внешних органов, — говорю я в микрофон, мой голос — спокойный, но в нём — нотка возбуждения, что я не могу скрыть.        — Основное внимание уделяю передним конечностям… тем, что я ранее обозначил как косы.       Я наклоняюсь ближе, и мой сканер — тонкий, с голубым лучом — скользит по одной из передних конечностей зерглинга. Они — серповидные, изогнутые, как лезвия жнеца, и их поверхность — гладкая, тёмно-фиолетовая, с зелёными прожилками, что едва заметно пульсируют, даже в крио-стазисе. Я касаюсь одной из кос пальцем, и даже через перчатку чувствую тепло, как будто это не мёртвая ткань, а живое оружие, что ждёт команды. Лезвие — длинное, около полуметра, с мономолекулярной заточкой, что блестит под светом ламп, как грань алмаза. Я провожу сканером, и данные на экране заставляют моё сердце замереть: это не кератин, не кость, не что-то, что я могу понять.       — Анализ подтверждает, — говорю я, и мой голос дрожит, как струна, натянутая до предела.       — Материал передних конечностей — не кератин и не кость. Это… био-сталь, выращенная на клеточном уровне. Структура мономолекулярная, с плотностью, превышающей титановый сплав. Прочность… невероятная.       Я беру образец неостали — стандартный материал брони морпехов — и провожу тест. Механический манипулятор, управляемый мной, поднимает косу зерглинга и с силой опускает её на металл. Звук — резкий, как треск ломающегося стекла — эхом разносится по лаборатории. Неосталь раскалывается, как консервная банка, разрезанная пополам, а лезвие косы — без единой зазубрины, без малейшего следа износа. Я смотрю на разрез, идеально ровный, как будто сделанный лазером, и чувствую, как по моей спине ползёт холод.       — Лезвие прошло сквозь неосталь, — продолжаю я, мой голос — тише, но в нём — смесь восхищения и ужаса.        — Без сопротивления, без повреждений. Это не инструмент для охоты. Это скальпель, созданный для расчленения.       Я отступаю, мои глаза не отрываются от кос. Их форма — идеальная, аэродинамическая, как будто кто-то спроектировал их с точностью, что недоступна природе. Я вижу зазубрины — крошечные, но острые, как иглы, — вдоль края лезвия, и мой разум рисует картину: эти косы не просто режут, они рвут, раздирают, оставляя раны, что не заживают. Я вспоминаю отчёты с Тарсониса, где солдаты Конфедерации были разорваны на части, их броня — как бумага, их тела — как мясо под ножом мясника. Это делали они. Зерглинги. И теперь один из них лежит передо мной, неподвижный, но всё ещё угрожающий, как бомба, что может взорваться в любой момент.       — Их структура… — говорю я, и мой голос становится хриплым, как будто я боюсь, что объект услышит меня.       — Это не эволюция. Это инженерия. Кто-то… или что-то… создало эти лезвия с единственной целью — убивать. Эффективно. Беспощадно.       Я кладу сканер, мои руки дрожат, и я замечаю, как мой дыхательный аппарат запотевает от быстрого дыхания. Лаборатория — стерильная, с ярким светом и гудением приборов — кажется клеткой, где я заперт с этим кошмаром. Я смотрю на зерглинга, на его косы, что блестят, как обсидиан, и на его глаза — красные, даже в крио-стазисе, — что, кажется, следят за мной. «Это не просто организм, — думаю я, и мой разум — как треснувшее стекло. — Это оружие. Идеальное оружие.» Я вспоминаю Тарсонис, крики, кровь, Сару, что осталась там, и моё сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его. Мы привели этих монстров. Мы запустили эмиттеры. И теперь я стою здесь, изучая их, как будто это может искупить нашу вину.       Я делаю ещё одну запись, мой голос — тише, но в нём — огонь, что горит в моей груди:       — Объект Z-01… его передние конечности — это не просто оружие. Это шедевр. Жестокий, безупречный шедевр. Но за этим стоит разум, и я должен понять, чей он. Конец записи. Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории обрушивается на меня, как волна. Я смотрю на зерглинга, на его косы, что лежат неподвижно, но всё ещё угрожают, и чувствую, как мой разум балансирует на грани. Восхищение инженера борется с ужасом человека, и я не знаю, кто победит. Но я знаю одно: это только начало.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта Z-01, условно названного «Зерглинг». Приступаю к вскрытию.

      Я стою над металлическим столом, где лежит объект Z-01, и свет ламп — яркий, режущий, как лезвие — заливает его тёмно-фиолетовый хитин, отбрасывая тени, что кажутся живыми. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и слабым гудением приборов — ощущается как клетка, где я заперт с этим существом. Мои руки, защищённые тройным слоем полимерных перчаток, сжимают лазерный скальпель, его голубой луч дрожит, как будто сам боится того, что я собираюсь сделать. Мой разум — буря, где восхищение учёного борется с ужасом человека. Я видел, что эти твари сделали на Тарсонисе — как их когти-косы разрывали броню, как их зубы превращали людей в кровавую кашу. И теперь я собираюсь разрезать одну из них, чтобы понять, что делает её такой… совершенной. Но чем глубже я заглядываю, тем больше чувствую, что это не я изучаю её, а она — меня.       — Начинаю вскрытие, — говорю я в микрофон, мой голос — спокойный, но в нём — напряжение, как у человека, что идёт по минному полю.       — Использую лазерный скальпель для разрезания хитинового панциря. Мощность установлена на максимум.       Я направляю луч на грудной сегмент зерглинга, где хитин — тёмный, гладкий, как обсидиан — кажется непроницаемым. Луч касается поверхности, и искры сыплются, как звёзды, падающие в пустоту.       Панцирь поддаётся с трудом, его структура — плотная, как композитный сплав, — сопротивляется, как будто не хочет раскрывать свои тайны. Я увеличиваю мощность, и наконец хитин трескается, разрываясь с низким, влажным звуком, как будто я вскрыл живую плоть. Под ним — не мышцы, не кровь, а нечто, что заставляет моё сердце замереть. Пучки плотных, сокращающихся волокон, блестящих, как сырой шёлк, пропитаны едкой, флуоресцирующей жидкостью, что светится бледно-зелёным светом. Она пахнет — резко, как химический растворитель, — и я чувствую, как мои глаза слезятся, даже через защитный экран.       — Панцирь вскрыт, — продолжаю я, мой голос дрожит, но я не могу остановиться.       — Под ним… не мышцы в нашем понимании. Пучки волокон, плотные, сокращающиеся, пропитаны флуоресцирующей жидкостью. Её состав… предварительный анализ показывает высокую концентрацию органических кислот. Это не кровь. Это… топливо.       Я делаю ещё один разрез, вдоль брюшной полости, и жидкость вытекает, шипя, как кислота, когда касается стола. Я отступаю, мой дыхательный аппарат запотевает, и я слышу, как моё сердце бьёт, как барабан. Внутренние органы — или то, что должно ими быть — не похожи ни на что, что я видел. Нет сложной пищеварительной системы, нет лёгких, нет репродуктивных органов в привычном смысле. Только огромный мешок, заполненный вязкой, чёрной субстанцией, что пульсирует, как живое. Я направляю сканер, и данные подтверждают мои худшие опасения: это пищеварительные ферменты, способные растворить металл, кость, плоть за секунды.       — Внутренние органы… их почти нет, — говорю я, и мой голос — хриплый, как у человека, что увидел нечто запретное.        — Пищеварительная система сведена к одному мешку с ферментами. Его объём… около трёх литров. Это не для питания. Это для разрушения.       Я перехожу к грудной полости, и там — сердце, если это можно так назвать. Оно огромное, размером с кулак, и даже в крио-стазисе оно сокращается, медленно, но с такой силой, что я вижу, как волокна вокруг него дрожат. Я подключаю датчик, и экран показывает частоту — до 500 ударов в минуту в активном состоянии. Это не сердце животного. Это двигатель, созданный для того, чтобы гнать эту тварь вперёд, к её цели — убийству.       — Сердце… — продолжаю я, и мой голос — как шёпот, полный благоговения и ужаса.       — Оно способно биться с частотой до 500 ударов в минуту. Это не орган для поддержания жизни. Это насос, оптимизированный для скорости и агрессии.       Я делаю последний разрез, направляя луч к голове, где находится мозг — или то, что я принимаю за мозг. Хитин здесь тоньше, но всё равно сопротивляется, как будто защищает что-то важное. Когда я вскрываю черепную полость, я вижу его — маленький, не больше грецкого ореха, но окружённый сетью нейронов, что светятся, как звёзды в космосе. Это не мозг животного. Это процессор, минималистичный, но невероятно сложный, как будто каждая его клетка запрограммирована для одной цели.       — Мозг… если это можно так назвать, — говорю я, и мой голос дрожит, как лист на ветру.        — Компактный, окружён нейронной сетью с неизвестной структурой. Это не орган для мышления. Это… командный центр, созданный для выполнения приказов.       Я откладываю скальпель, мои руки дрожат, и я чувствую, как пот стекает по моему виску. Зерглинг — это не животное. Это био-робот, одноразовый солдат, у которого убрано всё, что не служит цели убийства. Нет эмоций, нет инстинкта самосохранения, нет ничего, кроме эффективности. Я смотрю на его вскрытое тело, на волокна, что всё ещё сокращаются, на жидкость, что шипит, и на мозг, что кажется живым, даже в смерти. «Кто тебя создал? — думаю я, и мой разум — как треснувшее стекло. — И зачем?» Я вспоминаю Тарсонис, крики, кровь, Сару, что осталась там, и моя совесть — как нож, что режет меня изнутри.       Я делаю последнюю запись, мой голос — тише, но в нём — огонь, что горит в моей груди:       — Объект Z-01… это не организм. Это оружие. Одноразовый солдат, где всё лишнее удалено. Ничего, кроме скорости, силы и смерти. Я должен понять, кто стоит за этим. Конец записи. Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на зерглинга, на его вскрытое тело, и чувствую, как ужас и восхищение борются во мне. Это не просто монстр. Это шедевр. Жестокий, безупречный шедевр. И я боюсь, что мы только начали понимать, с чем столкнулись.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта Z-01, условно названного «Зерглинг». Начинаю изучение нервной системы.

Я стою в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, как скальпель, но не могут изгнать тень ужаса, что исходит от объекта на столе. Зерглинг — вскрытый, его хитиновый панцирь разрезан, внутренности обнажены — лежит неподвижно, но я чувствую, как его присутствие давит на меня, как невидимый груз. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и слабым гудением приборов — кажется слишком тесной, как будто стены сжимаются вокруг меня. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости, что вытекла из его тела — дрожат, когда я подключаю нейронный сканер к черепной полости. Мой разум — как тонкий лёд, готовый треснуть под тяжестью того, что я могу обнаружить. Я учёный, я должен быть объективным, но то, что я видел до сих пор — косы, сердце, ферменты — это не организм, это оружие. И теперь я собираюсь заглянуть в его разум. Если он вообще есть.       — Начинаю анализ нервной системы, — говорю я в микрофон, мой голос — ровный, но в нём — нотка возбуждения, что я не могу скрыть.       — Мозг объекта Z-01, условно названного зерглингом, вскрыт. Он… примитивен. Компактный, размером с грецкий орех, окружён нейронной сетью, что светится, как звёзды в космосе.       Я наклоняюсь ближе, и свет лампы отражается от мозга — маленького, блестящего, как чёрный жемчуг, с нитями нейронов, что переливаются бледно-зелёным светом. Он выглядит простым, слишком простым для существа, способного на такую разрушительную силу. Я подключаю пси-сенсоры — тонкие, как иглы, они вонзаются в нейронную сеть, и экран передо мной оживает, показывая импульсы. Но они не хаотичны, как у животного. Они… упорядочены, как сигналы в машине. Я увеличиваю масштаб, и в центре мозга вижу его — пси-резонирующий узел, похожий на кристалл, что пульсирует слабым, фиолетовым светом, как эхо тех эмиттеров, что мы оставили на Тарсонисе. — Мозг… он отвечает только за базовые моторные функции и агрессию, — продолжаю я, мой голос становится тише, как будто я боюсь, что объект услышит. — Но в его центре… пси-резонирующий узел. Он не генерирует сигналы. Он их принимает. Этот узел… как радиоприёмник, настроенный на одну-единственную частоту. На голос… Роя.       Я делаю паузу, мои пальцы замирают над консолью. Слово «Рой» — как яд, что отравляет мой разум. Я вспоминаю Тарсонис, крики, кровь, Сару, чей голос я слышал в комме, пока она не замолчала. Я знаю, что это её голос, её разум, поглощённый чем-то большим, чем-то, что я сейчас пытаюсь понять. Я подключаю пси-сенсоры к нейронной сети, увеличивая чувствительность, и… я слышу. На долю секунды. Шёпот. Тысячи, миллионы голосов, сливающихся в один. Голод. Ненависть. Приказ. «Убить. Поглотить. Расти.» Мой разум — как стекло, что трескается под ударом молота. Я отшатываюсь, мой дыхательный аппарат запотевает, и я чувствую, как пот стекает по моему виску, холодный, как лёд.       — Я… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь восстановить контроль. — Я подключил пси-сенсоры к узлу, и… я услышал. Шёпот. Миллионы голосов, как… как хор, но нечеловеческий. Они говорят… «Убить. Поглотить. Расти.» Это… это не разум. Это приказ.       Я падаю на стул, мои руки дрожат, и я чувствую, как мой разум балансирует на грани. Это не существо. Это не индивидуум. Это палец на руке чудовища невообразимых размеров. Зерглинг не думает, не чувствует, не сомневается. Он подчиняется. Его мозг — не процессор, а приёмник, настроенный на волну Роя, на голос, что управляет им, как марионеткой. Я смотрю на вскрытое тело, на его косы, что блестят, как обсидиан, на сердце, что всё ещё сокращается, и на мозг, что светится, как звезда в пустоте. И я понимаю, что мы столкнулись с чем-то, что выходит за пределы моего понимания.       — Этот зерглинг… — продолжаю я, мой голос — хриплый, как у человека, что только что заглянул в бездну.       — Он не индивидуум. Он — часть чего-то большего. Его мозг — это не центр управления, а ретранслятор. Он подчиняется Рою, и Рой… он бесконечен.       Я отключаю сенсоры, и шёпот исчезает, но он всё ещё эхом звучит в моей голове, как кошмар, что не уходит. Я смотрю на зерглинга, на его вскрытое тело, и чувствую, как мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Мы привели их, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — Мы запустили эмиттеры. И теперь… теперь мы часть этого.» Я вспоминаю Сару, её крик в комме, её шёпот, поглощённый Роем, и мой страх превращается в панику, что душит меня, как удавка. Я делаю последнюю запись, мой голос — едва слышимый, полный ужаса:       — Рой… он не просто армия. Это разум. Один разум, что управляет миллионами. И мы… мы разбудили его. Я должен понять, как он работает, прежде чем он поглотит нас всех. Конец записи. Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на зерглинга, на его мозг, что всё ещё светится, и чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это часть чего-то, что мы не можем остановить. И я боюсь, что мы уже проиграли.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Заключительная запись по объекту Z-01, условно названного «Зерглинг». Подведение итогов.

Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, как лазеры, но не могут изгнать тень ужаса, что поселилась в моей груди. Стол передо мной — металлический, холодный, покрытый пятнами флуоресцирующей жидкости, что вытекла из вскрытого зерглинга — кажется слишком обыденным для того, что я только что понял. Объект Z-01 лежит неподвижно, его хитиновый панцирь разрезан, внутренности обнажены, мозг — маленький, светящийся, как звезда в пустоте — всё ещё кажется живым, как будто он смотрит на меня. Мои руки дрожат, перчатки покрыты пятнами, и мой дыхательный аппарат запотевает от быстрого дыхания. Мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься на куски. Я учёный, я должен быть объективным, но то, что я увидел, то, что я услышал через пси-сенсоры — миллионы голосов, сливающихся в один, — изменило меня. Я больше не могу смотреть на это существо, как на объект. Это не организм. Это шедевр. Жестокий, безупречный шедевр.       — Заключение по объекту Z-01, «Зерглинг», — начинаю я, мой голос — хриплый, дрожащий, но в нём — нотки извращённого восторга, что я не могу подавить.        — Это не продукт эволюции. Это… шедевр генной инженерии. Идеальная машина для убийства, лишённая всего человеческого… всего живого.       Я делаю паузу, мои глаза скользят по вскрытому телу — по косам, что блестят, как обсидиан, по волокнам, что всё ещё сокращаются, по мозгу, что принимает сигналы Роя. Я вижу его совершенство, его эффективность, и моё сердце колотится, как молот, от смеси ужаса и восхищения. Это существо — быстрое, смертоносное, созданное для одной цели: убивать. Его когти-косы режут броню, как бумагу; его сердце гонит его вперёд, как двигатель; его мозг — лишь приёмник, подчинённый воле Роя. Ничего лишнего. Ни эмоций, ни сомнений, ни страха. Только цель.       — Он быстр, — продолжаю я, мой голос становится тише, но в нём — огонь, что горит в моей груди.       — Смертоносен. Дёшев в… «производстве», если можно так сказать. Абсолютно лоялен. Он — идеальный солдат. Его анатомия — это не жизнь, это… оружие, созданное с точностью, что бросает вызов всем законам природы.       Я замолкаю, мои пальцы сжимают край стола, и я чувствую, как пот стекает по моему виску. Я вспоминаю Тарсонис, крики, кровь, Сару, чей голос растворился в шёпоте Роя. Я вспоминаю её крик — «Джим, помоги мне!» — и мой разум сжимается, как будто кто-то затянул удавку. Мы привели этих монстров. Мы запустили эмиттеры. И теперь я стою здесь, восхищаясь их совершенством, как будто это может искупить нашу вину. «Кто тебя создал? — думаю я, и мой разум — как буря, где страх и любопытство борются за место. — И что ты хочешь?»       — Я боюсь представить, — говорю я, мой голос — едва слышимый, как шёпот в пустоте.        — Кто или что могло создать такое… совершенство. Это не природа. Это разум. И этот разум… он бесконечен.       Я собираюсь выключить микрофон, но внезапно лаборатория сотрясается от резкого звука — пронзительного, как сирена. Сигнал тревоги. Я вскакиваю, мой стул падает с грохотом, и моё сердце замирает. Лампы мигают, и тень зерглинга на столе кажется больше, как будто она оживает. Я слышу треск помех в комме, и затем — звук, от которого моя кровь стынет: тихий, но отчётливый визг, похожий на тот, что я слышал через пси-сенсоры. Голодный, нечеловеческий, полный ненависти. Он доносится не из комма, а… откуда-то ближе. Из коридора? Из вентиляции?       — Что это? — шепчу я, мой голос дрожит, как лист на ветру.       — Сигнал тревоги? Боже… они на корабле?       Я хватаю лазерный скальпель, как оружие, мои глаза мечутся по лаборатории, но тени — густые, как чернила — скрывают всё за пределами света ламп. Визг становится громче, и я слышу его — не ушами, а разумом, как эхо того шёпота, что я уловил через сенсоры. «Убить. Поглотить. Расти.» Мой разум кричит, но я не могу двинуться. Я стою, парализованный, глядя на зерглинга, чьи глаза — красные, как угли — кажется, горят ярче, чем раньше.       — Конец… записи, — выдавливаю я, и мой голос — как хрип умирающего. Я бью по кнопке, и микрофон отключается, но визг не стихает. Он нарастает, и я знаю: что-то идёт. Что-то, что мы не остановим.

Запись обрывается с треском помех. Тишина. Затем — слабый, но отчётливый визг, как будто из самой тьмы. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение исследований. Начинаю анализ объекта H-01, условно названного «Гидралиск».

      Я стою в лаборатории, и свет ламп — холодный, резкий, как лезвие — заливает стол, где лежит оно. Объект H-01. Гидралиск. После зерглинга я думал, что готов ко всему, но теперь, глядя на это существо, я чувствую, как мой разум дрожит, как тонкий лёд перед трещиной. Мои руки — всё ещё в перчатках, испачканных флуоресцирующей жидкостью от вскрытия Z-01 — слегка дрожат, когда я включаю микрофон. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и слабым гудением приборов — кажется слишком тесной, как будто стены сжимаются, чтобы напомнить мне, что я заперт здесь, с этим… кошмаром. Мой голос, когда я начинаю говорить, усталый, с нотками нервозности, что я не могу скрыть. Зерглинг был шоком, открытием, но гидралиск — это что-то иное. Это осознанный ужас, как будто кто-то посмотрел на зерглинга и решил: «Мало. Нужно больше. Нужно хуже». — Аудиожурнал, продолжение, — говорю я, и мой голос звучит, как у человека, что идёт по краю пропасти. — Объект H-01, условно названный «Гидралиск». Доставлен из сектора «Браво» на Тарсонисе. Образец повреждён огнём из винтовки C-14, но основные системы… целы. В отличие от Z-01, этот… сложнее. Гораздо сложнее.       Я делаю шаг к столу, и свет ламп отражается от тела гидралиска, от его хитиновых пластин, тёмно-зелёных, с чёрными прожилками, что кажутся венами, хотя я знаю, что это не вены. Существо — около трёх метров в длину, змееподобное, но не совсем змея. Нижняя часть тела — мускулистый хвост, толстый, как у кобры, покрытый чешуйчатым хитином, что блестит, как мокрый асфальт. Я вижу следы его движений — глубокие борозды на столе, где его когти вцепились в металл, даже в крио-стазисе. Этот хвост — не просто для равновесия. Он создан для стремительного передвижения, для манёвров, что я видел в отчётах: гидралиски скользят, как молнии, их тела извиваются, обходя препятствия, догоняя добычу.       — Нижняя часть тела — мускулистый хвост, — продолжаю я, мой голос становится чуть твёрже, но в нём всё ещё дрожит напряжение.       — Похож на хвост кобры, но мощнее, покрыт чешуйчатым хитином. Очевидно, предназначен для быстрого передвижения. Скорость… невероятная, судя по данным с поля боя.       Я поднимаю взгляд к верхней части тела, и моё сердце замирает. Торс — гуманоидный, но только на первый взгляд. Он закован в толстые хитиновые пластины, как броня, что переливается под светом, от тёмно-зелёного до чёрного. Пластины — не просто защита, они — как композитный сплав, созданный для выдерживания ударов. Я вижу следы от выстрелов C-14 — чёрные ожоги, трещины, но ни одна пуля не пробила броню насквозь. Это существо не просто выживает. Оно поглощает урон и продолжает двигаться.       — Верхняя часть — гуманоидный торс, — говорю я, и мой голос становится тише, как будто я боюсь разбудить его.       — Защищён хитиновыми пластинами, толщина которых достигает пяти сантиметров в самых прочных местах. Следы от C-14 видны, но повреждения минимальны. Это… не просто броня. Это крепость.       Мои глаза скользят к конечностям — двум массивным, похожим на косы зерглинга, но они другие. Они не для атаки. Они — для опоры, для устойчивости, их когти — широкие, как лезвия топора — впиваются в стол, оставляя глубокие царапины. Я наклоняюсь ближе, и мой сканер фиксирует их структуру: био-сталь, как у зерглинга, но плотнее, с внутренними волокнами, что напоминают углеродные нанотрубки. Это не просто конечности. Это подпорки для чего-то гораздо более смертоносного.       — Две массивные конечности, — продолжаю я, мой голос — как шёпот, полный благоговения и страха.       — Похожи на косы зерглинга, но их функция — опора, стабилизация. Настоящее оружие… оно в другом.       Я перевожу взгляд на голову — вытянутую, змеиную, с пастью, полной зубов, что торчат, как иглы, но моё внимание притягивает нечто иное. На плечах гидралиска — два бугорка, покрытых хитином, с отверстиями, что напоминают жерла орудий. Я знаю, что это. Я видел отчёты. Кислотные иглы, способные пробивать броню танков, растворять плоть за секунды. Это не просто существо. Это артиллерия, созданная из плоти и хитина, и от этой мысли по моей спине ползёт холод.       — Настоящее оружие… — говорю я, и мой голос дрожит, как лист на ветру.       — Оно в плечах. Кислотные железы. Их структура… я разберу её позже. Но это не просто хищник. Это… машина для уничтожения.       Я отступаю, мои пальцы сжимают сканер, и я чувствую, как пот стекает по моему виску, несмотря на холод лаборатории. Зерглинг был шоком, но гидралиск — это новый уровень угрозы. Если зерглинг — это нож, то гидралиск — это пушка, созданная с той же безжалостной эффективностью, но с большей мощью, большей жестокостью. Я вспоминаю Тарсонис, улицы, залитые кровью, тела, растворённые кислотой, и Сару, чей крик всё ещё звучит в моей голове. «Мы сделали это, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — Мы привели их сюда.»       Я делаю последнюю запись, мой голос — усталый, но в нём — тень ужаса, что растёт с каждым мгновением:       — Объект H-01… гидралиск. Это не просто эволюция зерглинга. Это следующий уровень. Сложнее, мощнее, смертоноснее. Я… я должен понять, как это работает. Но я боюсь, что мы уже опоздали. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на гидралиска, на его змеиное тело, на его пасть, на его плечи, что скрывают смерть, и чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это оружие. И я боюсь, что мы только начали понимать, с чем столкнулись.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта H-01, условно названного «Гидралиск». Исследование атакующих систем.

Я стою перед столом, где лежит гидралиск, и свет ламп — холодный, режущий, как лазер — отражается от его хитиновых пластин, создавая блики, что танцуют, как призраки. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и слабым гудением приборов — кажется слишком тесной, как будто стены готовы сомкнуться, чтобы раздавить меня вместе с этим кошмаром. Мои руки — в перчатках, всё ещё покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости от зерглинга — дрожат, когда я беру лазерный скальпель. Мой разум — как буря, где изумление учёного борется с отвращением человека. Зерглинг был шоком, но гидралиск… это нечто иное. Это не просто оружие. Это фабрика смерти, созданная из плоти и хитина, и я собираюсь вскрыть её, чтобы понять, как она работает. Но с каждым шагом я чувствую, как мой страх растёт, как тень, что ползёт по моей спине.       — Начинаю исследование атакующих систем гидралиска, — говорю я в микрофон, мой голос — усталый, но в нём — нотки изумления, что я не могу скрыть.       — Основное внимание уделяю верхней части торса, где, согласно отчётам, расположены его… орудия.       Я наклоняюсь к телу, и свет лампы падает на плечи гидралиска, где под толстыми хитиновыми пластинами — тёмно-зелёными, с чёрными прожилками — виднеются бугорки, что напоминают жерла пушек. Я знаю, что это. Кислотные иглы. Я видел отчёты с Тарсониса: эти шипы пробивали броню танков, растворяли плоть за секунды, оставляя за собой дымящиеся воронки. Я направляю лазерный скальпель на одну из пластин, и луч — голубой, тонкий, как игла — режет хитин с низким, шипящим звуком. Пластина трескается, и я отгибаю её, как крышку, обнажая то, что скрыто под ней. Мой дыхательный аппарат запотевает, когда я вижу это.       — Под верхними пластинами панциря… — мой голос дрожит, и я кашляю, пытаясь восстановить контроль.       — Нечто, что можно описать только как живую фабрику боеприпасов. Ряды шипов, острых, как иглы, длиной до 50 сантиметров, растут прямо из мышечной ткани. Они… кристаллизованные, блестящие, как стекло.       Я беру один из шипов — осторожно, через манипулятор, чтобы не повредить перчатку — и подношу к сканеру. Данные на экране заставляют моё сердце замереть: кристаллизованный кремний, невероятно прочный, с мономолекулярной заточкой на конце. Это не просто шипы. Это снаряды, созданные для пробивания брони, для разрушения всего, что стоит на их пути. Я вижу, как они растут — десятки, сотни, уложенные в ряды, как патроны в обойме, прямо из плоти, что пульсирует под хитином.       — Анализ показывает, — продолжаю я, мой голос — хриплый, как у человека, что заглянул в ад.       — Шипы состоят из кристаллизованного кремния, невероятно прочного. Они не просто выстреливаются. Специальные мускульные мешки, наполненные… взрывчатым газом, выталкивают их со скоростью, превышающей скорость звука.       Я направляю сканер на эти мешки — они похожи на пузыри, наполненные бледно-жёлтым газом, что светится под светом ламп. Я вижу, как они сокращаются, даже в крио-стазисе, как будто готовы выпустить свой смертоносный груз. Я подключаю датчик давления, и данные подтверждают: давление внутри мешков — колоссальное, достаточно, чтобы запустить шип со скоростью пули. И это не всё. Я замечаю каналы, что ведут к шипам, наполненные едкой, флуоресцирующей жидкостью — той же, что растворяла тела на Тарсонисе. Кислота. Каждый шип — это не просто снаряд, это химическая бомба.       — Это… совершенный биологический пулемёт, — говорю я, и мой голос — смесь изумления и отвращения. — Шипы — это снаряды, выстреливаемые с невероятной скоростью. Кислота, покрывающая их, растворяет всё, что они пробивают. Это не оружие. Это… фабрика смерти.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я чувствую, как пот стекает по моему лбу, несмотря на холод лаборатории. Я вижу, как гидралиск лежит на столе, его пасть — полная зубов, как иглы — слегка приоткрыта, его глаза — красные, как угли — кажутся живыми, даже в крио-стазисе. Я вспоминаю отчёты: гидралиски, скользящие по улицам Нового Геттисберга, их шипы, что летели, как град, пробивая броню, растворяя плоть. Я вспоминаю Сару, её крик в комме, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Мы сделали это, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — Мы привели их сюда. И теперь я стою здесь, восхищаясь их… совершенством.»       Я делаю последнюю запись, мой голос — тише, но в нём — огонь, что горит в моей груди, смешанный с отвращением:       — Объект H-01… его атакующие системы — это не просто оружие. Это живая артиллерия, созданная для уничтожения всего на своём пути. Я… я не могу не восхищаться. Но я боюсь того, что это значит. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на гидралиска, на его шипы, что блестят, как кристаллы, на его тело, что кажется машиной, созданной для войны. И я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это оружие, которое мы не понимаем. И я боюсь, что мы уже проиграли.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта H-01, условно названного «Гидралиск». Исследование химического состава атакующих систем.

      Я стою над столом, где лежит гидралиск, и свет ламп — холодный, как лёд, но режущий, как лазер — отражается от его хитиновых пластин, отбрасывая блики, что танцуют по стенам лаборатории, как призраки. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и слабым гудением приборов — кажется слишком хрупкой для того, что я изучаю. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости от предыдущих вскрытий — дрожат, когда я беру пробоотборник, тонкий, как игла, чтобы взять образец с одного из шипов гидралиска. Мой разум — как буря, где изумление учёного борется с отвращением и страхом. Зерглинг был ножом, гидралиск — пулемётом, но то, что я обнаружил в его атакующих системах, поднимает этот кошмар на новый уровень. Это не просто оружие. Это инструмент для страданий, созданный с дьявольской изобретательностью.       — Продолжаю анализ атакующих систем гидралиска, — говорю я в микрофон, мой голос — усталый, но в нём — нотки напряжения, как у человека, что заглядывает в пропасть.       — Основное внимание уделяю шипам и их покрытию. Начинаю забор образца.       Я наклоняюсь к плечу гидралиска, где ряды шипов — острых, как иглы, кристаллизованных из кремния — блестят под светом ламп, как стеклянные кинжалы. Они покрыты вязкой, флуоресцирующей зелёной жидкостью, что медленно стекает, как смола, оставляя за собой дымящиеся следы на хитине. Запах — едкий, как смесь серной кислоты и гниющей плоти — бьёт в нос, даже через фильтры моего дыхательного аппарата. Я осторожно подношу пробоотборник, и капля жидкости падает в контейнер. Она шипит, как рассерженная змея, и я вижу, как стенки контейнера — усиленного полимера — начинают пузыриться. Мой желудок сжимается, но я не могу остановиться.       — Иглы покрыты вязкой, флуоресцирующей зелёной жидкостью, — продолжаю я, мой голос дрожит, как струна, натянутая до предела.       — Это не просто яд. Предварительный анализ показывает… высококонцентрированный кислотный коктейль. Его состав… сложный, включает органические кислоты, неизвестные ферменты и… что-то ещё. Я провожу тест.       Я беру пластину неостали — стандартного материала брони морпехов — и наношу на неё одну каплю жидкости с помощью манипулятора. Раздаётся шипение, как будто металл кричит, и я вижу, как капля прожигает пластину насквозь за 12 секунд, оставляя дымящуюся дыру с оплавленными краями. Запах становится невыносимым, и я чувствую, как мои глаза слезятся, даже через защитный экран. Я смотрю на дыру — идеально круглую, как будто вырезанную лазером — и мой разум рисует картины с Тарсониса: морпехи, чья броня растворяется, их крики, когда кислота добирается до плоти, превращая их в пузырящуюся, кричащую массу.       — Тест на неостали… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь восстановить контроль.       — Одна капля прожгла пластину толщиной 2 сантиметра за 12 секунд. Дымящаяся дыра, оплавленные края. Эта дрянь… она плавит броню, добирается до плоти и… превращает человека в… в ничто.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я кладу пробоотборник, боясь, что ещё одна капля может попасть на меня. Я смотрю на гидралиска, на его шипы, что растут из плоти, как патроны в обойме, на мускульные мешки, что выталкивают их со скоростью звука. Но это не всё. Кислота — это не просто дополнение. Она делает каждую иглу многофункциональной: пробивает, разъедает, причиняет страдания. Это не оружие для быстрой смерти. Это инструмент для мучений, созданный, чтобы жертва кричала, пока её тело не растворится.       — Эта кислота… — продолжаю я, мой голос — хриплый, как у человека, что увидел ад.       — Она не просто разъедает. Она… рассчитана на максимальные страдания. Я видел отчёты с поля боя. Морпехи, чья броня плавилась, чья плоть превращалась в пузырящуюся массу. Это не просто убийство. Это… жестокость.       Я замолкаю, мои глаза фиксируются на гидралиске, на его змеиной голове, на пасти, полной зубов, что торчат, как иглы. Его глаза — красные, как угли, даже в крио-стазисе — кажутся живыми, как будто они следят за мной. Я вспоминаю Сару, её крик в комме, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — Мы запустили эмиттеры, и теперь эта кислота… она на нашей совести.» Я делаю последнюю запись, мой голос — тише, но в нём — смесь изумления и отвращения:       — Объект H-01… его кислотные иглы — это не просто оружие. Это коктейль из ада, созданный для разрушения и страданий. Я… я не могу не восхищаться его эффективностью. Но я боюсь того, что это значит для нас. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на гидралиска, на его шипы, что блестят, как кристаллы, на жидкость, что шипит, как живое существо. И я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это машина, созданная для войны, где смерть — не конец, а начало мучений. И я боюсь, что мы только начали понимать, с чем столкнулись.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта H-01, условно названного «Гидралиск». Исследование нервной системы и черепной коробки.

Я стою над столом, где лежит гидралиск, и свет ламп — резкий, холодный, как лезвие — заливает его вскрытое тело, отбрасывая тени, что кажутся живыми, извивающимися, как сам Рой. Лаборатория — стерильная, с едким запахом антисептика и кислотной жидкости, что всё ещё шипит на металлической поверхности стола — ощущается как клетка, где я заперт с этим кошмаром. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей зелени — дрожат, когда я беру лазерный скальпель, чтобы вскрыть черепную коробку. Мой разум — буря, где научное любопытство борется с нарастающим ужасом. Зерглинг был машиной, одноразовым солдатом, но гидралиск… он сложнее. Его шипы, его кислота — это уже не просто оружие, а артиллерия. А теперь я собираюсь заглянуть в его разум. И я боюсь того, что могу найти.       — Начинаю вскрытие черепной коробки, — говорю я в микрофон, мой голос — усталый, но в нём — напряжение, как у человека, что стоит на краю бездны.       — Череп гидралиска защищён невероятно прочно. Хитин здесь толще, чем на теле, плотность сравнима с композитной бронёй.       Я направляю лазерный скальпель на череп — вытянутый, змеиный, с пастью, полной игольчатых зубов, что торчат, как кинжалы. Луч режет хитин с низким, шипящим звуком, и искры сыплются, как звёзды, падающие в пустоту. Хитин поддаётся с трудом, как будто он создан, чтобы охранять тайны, скрытые внутри. Когда я наконец вскрываю череп, я вижу его — мозг, гораздо крупнее, чем у зерглинга, размером с кулак, блестящий, как чёрный жемчуг, окружённый сетью нейронов, что светятся бледно-фиолетовым светом. В центре — пси-резонирующий узел, похожий на кристалл, что пульсирует, как сердце демона. Мой дыхательный аппарат запотевает, и я чувствую, как пот стекает по моему виску.       — Мозг… значительно сложнее, чем у зерглинга, — продолжаю я, мой голос дрожит, как струна, натянутая до предела. — Он всё ещё имеет пси-резонирующий узел для связи с Роем, но… здесь есть развитые доли. Они отвечают за тактическое мышление, анализ цели, баллистику. Этот… солдат… может думать.       Я подключаю нейронный сканер, тонкие иглы вонзаются в сеть нейронов, и экран передо мной оживает, показывая импульсы — упорядоченные, как код в машине, но сложнее, чем у зерглинга. Я вижу структуры, что напоминают кору мозга, но они оптимизированы не для эмоций, не для чувств, а для расчёта. Этот мозг может оценивать расстояние, выбирать цель, стрелять на упреждение. Это не зверь, действующий на инстинктах. Это артиллерист, хладнокровный и разумный, созданный для войны.       — Он может выбирать цель, — говорю я, и мой голос становится тише, как будто я боюсь, что гидралиск услышит.       — Оценивать траекторию, учитывать движение. Это не бездумный зверь. Это… разумный солдат.       Я решаю пойти дальше и подключаю пси-сенсоры к резонирующему узлу. Я знаю, что это рискованно — после зерглинга я слышал шёпот Роя, миллионы голосов, что едва не сломали мой разум. Но я должен понять. Я увеличиваю чувствительность, и… я слышу. Шёпот Роя — громче, чётче, как хор, что поёт гимн разрушения. «Убить. Поглотить. Расти.» Но теперь я слышу и другое. Остаточные образы, как тени в его сознании. Я вижу поле боя — не хаос, а шахматную доску, где каждый солдат Конфедерации — красный маркер, мишень, цель. Я вижу, как гидралиск целится, его шипы летят, пробивая броню, растворяя плоть. Я вижу, как люди падают, их крики тонут в кислоте, и он не чувствует ничего. Абсолютно ничего. Только холодное удовлетворение от выполненной задачи.       — Боже… — шепчу я, мой голос срывается, и я отшатываюсь, мои руки дрожат так, что я едва не роняю сканер.       — Когда я подключил сенсоры к пси-узлу… шёпот Роя был громче, чётче. Но я увидел… образы. Он видел поле боя как шахматную доску. Наших солдат — как цели. Красные маркеры. Он целился, стрелял, видел, как они умирают, и… не чувствовал ничего. Только… удовлетворение.       Я падаю на стул, мой дыхательный аппарат запотевает, и я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто биологическое оружие. Это солдат, разумный, но абсолютно бесчеловечный. Его разум — не для жизни, не для чувств, а для войны. Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то затянул удавку. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — И теперь они смотрят на нас, как на мишени.» Я делаю последнюю запись, мой голос — хриплый, полный паники и ужаса:       — Объект H-01… его мозг — это не просто приёмник. Это тактический центр. Он думает, рассчитывает, убивает с хладнокровной точностью. Это не зверь. Это артиллерист, созданный Роем. И я боюсь… я боюсь, что мы для них — просто цели. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на гидралиска, на его вскрытый череп, на мозг, что светится, как звезда в пустоте, и чувствую, как мой страх превращается в панику. Это не просто монстр. Это разум, созданный для войны, где мы — не противники, а добыча. И я боюсь, что мы уже проиграли.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Заключительная запись по объекту H-01, условно названного «Гидралиск». Анализ ДНК и итоговые выводы.

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, как лезвия, но не могут изгнать ужас, что сдавливает мою грудь, как удавка. Стол передо мной — металлический, покрытый пятнами едкой кислоты и флуоресцирующей жидкости — кажется слишком хрупким для того, что я только что обнаружил. Гидралиск лежит неподвижно, его вскрытое тело — змееподобное, с хитиновыми пластинами и шипами, что блестят, как кристаллы — излучает угрозу, даже в крио-стазисе. Мои руки — в перчатках, испачканных зелёной слизью — дрожат, когда я смотрю на экран генетического анализатора. Мой разум — как буря, где изумление учёного тонет в панике человека. Я видел его шипы, его мозг, его кислоту, но то, что я нашёл в его ДНК, меняет всё. Это не просто монстр. Это доказательство того, что Рой — нечто большее, чем армия. Это эволюция, направленная на войну.       — Заключение по объекту H-01, «Гидралиск», — начинаю я, мой голос — хриплый, дрожащий, как у человека, что заглянул в бездну и увидел там своё отражение.       — Это не просто созданный вид. Это… ассимилированный.       Я делаю паузу, мои пальцы сжимают край стола, и я слышу, как мой дыхательный аппарат шипит от быстрого дыхания. Экран анализатора показывает цепочки ДНК — сложные, переплетённые, как кошмарный гобелен. Среди них я нашёл фрагменты, которые не должны здесь быть. Фрагменты генетического кода Slothien — мирной, травоядной расы с планеты [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], чьи змееподобные тела были созданы для скольжения по травяным равнинам, а не для войны. Я видел их в старых архивах Конфедерации: безобидные существа, чьи способности к регенерации позволяли им выживать в суровых условиях. Но Рой нашёл их. Поглотил. И переписал.       — В его ДНК… — продолжаю я, мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь восстановить контроль.       — Я нашёл фрагменты генетического кода Slothien. Их змееподобное тело, их регенеративные способности… Рой взял их и… превратил. Из мирного зверя он создал машину для убийства. Живую артиллерийскую платформу.       Я смотрю на гидралиска, на его шипы, что растут из плоти, как патроны, на его мозг, способный к тактическому мышлению, на его кислоту, что растворяет всё на своём пути. Это не эволюция. Это кража. Рой не просто уничтожает. Он берёт лучшее от своих жертв и делает это своим оружием. Я вижу, как его хитин — гладкий, как у Slothien, но усиленный био-сталью. Его скорость, его манёвренность — всё это украдено, переработано, превращено в инструмент войны.       — Они не просто убивают, — говорю я, и мой голос — как шёпот, полный ужаса.       — Они поглощают. Каждая раса, которую они уничтожают, делает их сильнее. Они берут их силу, их способности, их… суть. И используют это против следующей жертвы.       Мой разум кричит, но я не могу остановиться. Я вижу, как это работает: Рой — как хищник, что пожирает свою добычу, но не для насыщения, а для совершенствования. Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой страх превращается в панику, что душит меня, как яд. «Что будет, если они ассимилируют нас? — думаю я, и мой разум — как треснувшее стекло. — Наши пси-способности, наш интеллект, нашу… жестокость?» Я вижу, как гидралиск лежит передо мной, его глаза — красные, как угли — кажутся живыми, как будто они знают, что я понял. Мы сражаемся не с армией. Мы сражаемся с самой эволюцией, с машиной, что становится сильнее с каждой победой.       — Мы… — мой голос срывается, и я слышу, как что-то падает — стакан с водой, что стоял на краю стола, разбивается о пол с резким звоном, и осколки разлетаются, как звёзды в пустоте.       — Мы сражаемся не с армией. Мы сражаемся с эволюцией, направленной на войну. Боже… что будет, если они ассимилируют нас? Что будет, если они получат наши способности? Нашу… жестокость?       Я замолкаю, мой дыхательный аппарат запотевает, и я чувствую, как мои руки дрожат, как будто я держу гранату, готовую взорваться. Я смотрю на гидралиска, на его вскрытое тело, на его мозг, что светится, как звезда, на его шипы, что блестят, как кристаллы. И я понимаю: мы — следующие. Если Рой поглотит нас, он станет чем-то ещё более ужасным. Я слышу эхо её голоса — Сары, чей разум растворился в Рое, — и мой страх становится невыносимым.

      Запись обрывается звуком разбитого стекла. Тишина. Затем — слабое шипение, как будто лаборатория отвечает на его слова. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Запись… я уже не знаю, какая по счёту. Начинаю анализ объекта M-01, условно названного «Муталиск».

      Я стою в лаборатории, и свет ламп — холодный, режущий, как лезвие — заливает металлический стол, где лежат… фрагменты. Не целый образец, а куски, обугленные, изорванные, собранные с трудом. Объект M-01. Муталиск. Мои руки — в перчатках, всё ещё покрытых пятнами кислоты от гидралиска — дрожат, когда я включаю микрофон. Мой голос — тихий, почти шёпот, как будто я боюсь, что кто-то подслушивает. Может быть, Рой. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и слабым гудением приборов — кажется слишком тесной, как клетка, где я заперт с этими обломками кошмара. Мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься от того, что я видел: зерглинг, гидралиск, их ДНК, их разум, их… совершенство. А теперь — это. Летающий ужас, что нарушил не только законы биологии, но и законы физики.       — Мы не смогли достать целый образец, — говорю я, мой голос дрожит, как лист на ветру.       — То, что лежит передо мной… фрагменты, сбитые эскадрильей «Призраков» над Новым Геттисбергом. Они заплатили за это высокую цену.       Я делаю паузу, мои глаза скользят по столу, где лежат куски муталиска: обрывки хитина, чёрно-зелёного, с прожилками, что светятся бледно-фиолетовым светом; часть крыла, массивного, как у гигантского ската, с рваными краями; кусок хвоста, длинного, извивающегося, с шипами, что напоминают иглы гидралиска. Рядом — голографическая проекция, восстановленная по данным «Призраков»: силуэт муталиска, парящего в воздухе, его асимметричное тело, что не должно летать, но летает. Я вижу отчёты: они сбивали их десятками, но каждый сбитый стоил нам корабля, пилота, жизни. Я вспоминаю их крики в комме, и мой желудок сжимается.       — Это… не птица, не насекомое, — продолжаю я, мой голос — хриплый, как у человека, что заглянул в ад.       — Это летающий кошмар. Асимметричное тело, похожее на гигантского ската. Одно крыло — массивное, с размахом около трёх метров, покрыто хитином, лёгким, но прочным. Второе… маленькое, рудиментарное, как будто недоделанное. По законам аэродинамики, оно не должно летать. Но оно летает. В атмосфере и в вакууме.       Я наклоняюсь к фрагменту крыла, и свет лампы отражается от его поверхности — гладкой, как обсидиан, но лёгкой, как перо. Я беру его в руки, и он почти невесомый, но сканер показывает: хитин усилен микроструктурами, похожими на углеродные волокна. Это не просто крыло. Это аэродинамическая поверхность, созданная для манёвров, что бросают вызов физике. Я вижу голограмму: муталиск пикирует, извивается, уворачивается от ракет, как тень, что танцует в космосе. Мой разум кричит: Это невозможно. Но оно реально.       — Хитиновый панцирь… лёгкий, но прочный, — говорю я, и мой голос дрожит, как будто я боюсь разбудить эти фрагменты. — Плотность ниже, чем у стали, но прочность сравнима с композитными сплавами. Под ним… не мышцы. Газовые мешки. Они… они используют сжатый газ для маневрирования.       Я направляю сканер на кусок тела, где видны разорванные мешки — прозрачные, как пузыри, наполненные бледно-жёлтым газом, что всё ещё шипит, вытекая. Анализ показывает: это метан, смешанный с неизвестным органическим соединением, лёгким и взрывоопасным. Я вижу, как это работает: муталиск выпускает газ через клапаны в своём теле, создавая импульсы, что позволяют ему менять направление мгновенно, как истребитель, но без двигателей, без технологий. Только плоть. Только Рой.       — Газовые мешки… — продолжаю я, мой голос — как шёпот, полный благоговения и ужаса.       — Они позволяют ему маневрировать с невероятной скоростью. В атмосфере он летает, как птица, в вакууме — как корабль. Это… это не животное. Это истребитель, созданный из плоти.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я чувствую, как пот стекает по моему лбу, несмотря на холод лаборатории. Я смотрю на голограмму, где муталиск атакует: его хвост извивается, выпуская сгустки кислоты, что разъедают корпуса «Призраков», его крылья бьют, создавая вихри, что сбивают ракеты.       Я вспоминаю отчёты: пилоты кричали, их корабли горели, а муталиски продолжали атаковать, не останавливаясь, не чувствуя страха. Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — И теперь они в небе, над нами, везде.»       Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, но в нём — огонь, смешанный с ужасом:       — Объект M-01… муталиск. Это не просто летающее существо. Это живой истребитель, нарушающий законы физики. Его манёвренность, его оружие… всё создано для войны. Я… я должен понять, как это работает. Но я боюсь того, что это значит. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на фрагменты муталиска, на его крыло, что блестит, как чёрное стекло, на его хвост, что всё ещё кажется живым. И я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это оружие, созданное для господства в небе. И я боюсь, что мы только начали понимать, с чем столкнулись.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта M-01, условно названного «Муталиск». Исследование атакующих систем.

      Я стою перед столом, заваленным обломками муталиска, и свет ламп — холодный, режущий, как лезвие — отражается от его чёрно-зелёного хитина, отбрасывая тени, что извиваются, как призраки. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и едким привкусом газа, что сочится из разорванных мешков муталиска — кажется слишком тесной, как будто стены готовы сомкнуться и раздавить меня. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости — дрожат, когда я беру манипулятор, чтобы извлечь фрагмент из его хвоста. Мой разум — буря, где научный шок борется с ужасом, что растёт с каждым новым открытием. Зерглинг был ножом, гидралиск — пулемётом, но муталиск… это нечто за гранью. Его оружие — не просто инструмент. Оно живое. И оно не знает преград.       — Начинаю анализ атакующих систем муталиска, — говорю я в микрофон, мой голос — хриплый, как у человека, что только что увидел невозможное.       — Из обломков удалось извлечь… нечто. Оружие, которое… Боже, это не оружие. Это живые существа.       Я наклоняюсь к фрагменту хвоста — длинного, извивающегося, покрытого шипами, что напоминают иглы гидралиска, но меньше, изящнее. Внутри я нахожу клапан, окружённый мускульной тканью, что всё ещё сокращается, даже в крио-стазисе. Я разрезаю ткань лазерным скальпелем, и из неё выскальзывает оно — маленький, бронированный организм, похожий на червя, длиной около 20 сантиметров. Его тело — чёрное, с хитиновыми пластинами, что блестят, как обсидиан, и крошечными крыльями, что дрожат, как будто готовы взлететь. Мы назвали их «глефами». Я беру одну из них манипулятором, и она шевелится, её игольчатый хвост бьёт по металлу, оставляя крошечные вмятины. Мой желудок сжимается, и я чувствую, как пот стекает по моему лбу, несмотря на холод лаборатории.       — Они не стреляют ракетами или лазерами, — продолжаю я, мой голос дрожит, как струна, натянутая до предела. — Они выстреливают… живых существ. Маленьких, бронированных симбиотов, которых мы назвали «глефами». Этот симбиот… он ищет цель, пробивает её, а затем… рикошетит.       Я подношу глефу к сканеру, и данные на экране заставляют моё сердце замереть. Её хитин — тот же кристаллизованный кремний, что у шипов гидралиска, но с микроскопическими каналами, наполненными едкой кислотой. Её тело — компактное, но внутри — мускульный пузырь, заполненный взрывчатым газом, что позволяет ей двигаться с невероятной скоростью. Я вижу, как это работает: муталиск выбрасывает глефу из хвоста, как из пушки, и она летит, управляемая крошечными крыльями, ищет цель, пробивает её, а затем меняет траекторию, чтобы ударить снова. И снова. Я вспоминаю запись с бортового самописца «Призрака», что мне показали пилоты: одна глефа, выпущенная муталиском, пробила кабину первого истребителя, разорвав пилота на куски, затем рикошетом ушла в другой корабль, а потом в третий, прежде чем её энергия иссякла. Кровь, металл, крики — всё смешалось в кошмарной симфонии.       — Я видел запись, — говорю я, и мой голос срывается, как будто я не хочу это признавать.       — Одна глефа поразила три истребителя. Она пробивала кабины, разрывала пилотов… на куски. А затем меняла траекторию и летела к следующей цели. Это… это не боеприпас. Это живое существо, созданное для убийства.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я роняю манипулятор, который с лязгом падает на пол. Я смотрю на глефу, что всё ещё шевелится в захвате, её крошечные крылья бьются, как у насекомого, попавшего в паутину. Мой разум кричит: Это невозможно. Но это реально. Муталиск не просто стреляет. Он выпускает рой живых снарядов, каждый из которых — маленький убийца, запрограммированный на разрушение. Я вижу, как они работают: глефы, пробивая броню, впрыскивают кислоту, что разъедает металл и плоть, а затем ищут новую цель, как хищники, что не знают усталости. Это не оружие. Это кошмар, воплощённый в плоти.       — Это… совершенный биологический снаряд, — продолжаю я, мой голос — как шёпот, полный шока и отвращения.       — Глефа не просто пробивает. Она разъедает, разрушает, ищет следующую цель. Это… рой внутри роя.       Я вспоминаю Тарсонис, небо, чёрное от муталисков, их визг, что разрывал воздух, их глефы, что падали, как град, пробивая корабли, людей, всё, что стояло на их пути. Я вспоминаю Сару, её крик в комме, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — И теперь они в небе, над нами, повсюду.»       Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, но в нём — огонь, смешанный с ужасом:       — Объект M-01… его глефы — это не просто оружие. Это живые боеприпасы, созданные для разрушения. Они не знают преград, не знают усталости. Я… я не могу поверить, что такое возможно. Но оно существует. И я боюсь, что мы не готовы к тому, что будет дальше. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на фрагменты муталиска, на глефу, что всё ещё шевелится, как живое воплощение смерти. И я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это оружие, созданное для господства в небе. И я боюсь, что мы уже проиграли.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта M-01, условно названного «Муталиск». Исследование глефы-симбиота.

      Я стою над столом, заваленным обломками муталиска, и свет ламп — холодный, режущий, как лазер — заливает лабораторию, отбрасывая тени, что извиваются, как щупальца самого Роя. Лаборатория — стерильная, пропитанная едким запахом антисептика и газа, что всё ещё сочится из разорванных тканей, — кажется слишком тесной, как будто стены готовы сомкнуться, чтобы раздавить меня. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости — дрожат, когда я беру лазерный скальпель, чтобы вскрыть одну из глеф, этих крошечных, бронированных убийц, что муталиск выпускает, как живые снаряды. Мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься от того, что я уже видел: зерглинг, гидралиск, их разумы, их оружие. Но глефа… она — новый уровень кошмара. Это не просто боеприпас. Это часть муталиска, его плоть, его воля, и я боюсь того, что могу найти внутри.       — Начинаю вскрытие глефы-симбиота, — говорю я в микрофон, мой голос — хриплый, как у человека, что стоит на краю пропасти.       — Образец извлечён из хвоста муталиска. Это… маленький организм, около 20 сантиметров в длину, покрыт хитином, с крошечными крыльями и игольчатым хвостом. Начинаю анализ.       Я наклоняюсь к глефе, что лежит в захвате манипулятора, её чёрный хитин блестит, как обсидиан, а крошечные крылья дрожат, как будто она всё ещё жива, несмотря на крио-стабилизацию. Я направляю лазерный скальпель, и луч — голубой, тонкий, как игла — режет хитин с низким, шипящим звуком. Хитин трескается, и изнутри вытекает вязкая, флуоресцирующая жидкость, что шипит, касаясь стола, оставляя дымящиеся следы. Внутри — не органы, как у животного, а нечто иное. Я вижу примитивную нервную систему — тонкую сеть нейронов, что светится бледно-фиолетовым светом, и один-единственный орган, похожий на пузырь, наполненный газом и кислотой. Это одновременно двигатель и боеголовка, созданные для того, чтобы глефа летела, пробивала, разъедала.       — Внутри глефы… — мой голос дрожит, как струна, натянутая до предела.        — Примитивная нервная система, едва достаточная для навигации. И один орган… он одновременно двигатель и боеголовка. Газовый пузырь для ускорения, кислотный резервуар для разрушения. Но… это не всё.       Я подключаю генетический анализатор, и экран оживает, показывая цепочки ДНК. Я смотрю на данные, и мой желудок сжимается, как будто кто-то ударил меня. ДНК глефы почти идентична ДНК муталиска. Это не отдельный вид. Это его часть. Как будто муталиск отрывает кусок своей плоти, превращает его в живую, самонаводящуюся пулю, и отправляет на смерть. А потом… он просто отращивает новую. Я вижу, как это работает: мускульные мешки в хвосте муталиска формируют глефу, наделяя её крошечной искрой разума, достаточной для поиска цели. Она летит, пробивает, рикошетит, и умирает. А муталиск уже создаёт следующую.       — ДНК глефы… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь восстановить контроль.       — Она почти идентична ДНК муталиска. Это не симбиоз. Это… самопожертвование на клеточном уровне. Муталиск отрывает часть себя, превращает её в оружие и… просто отращивает новую. Абсолютная, чудовищная эффективность.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я роняю скальпель, который с лязгом падает на пол. Мой разум кричит: Это немыслимо. Рой не просто создаёт оружие. Он жертвует собой, своими частями, чтобы убивать. Концепция индивидуальности для них не существует. Глефа — не отдельное существо, а продолжение муталиска, его плоть, его воля, запрограммированная на разрушение. Я вижу запись с «Призрака» в своей голове: глефа, пробивающая кабину, разрывающая пилота на куски, затем рикошетом уходящая в другой корабль, и ещё один. Кровь, металл, крики — всё это для Роя лишь топливо, лишь шаг к следующей цели.       — Это… — мой голос — как шёпот, полный ужаса.       — Это не просто оружие. Это часть Роя, созданная для смерти. Они не знают индивидуальности. Они… едины. И каждая их часть готова умереть ради цели.       Я вспоминаю Сару, её крик в комме, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Они поглотили её, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — Они сделали её частью себя. Что, если… что, если она теперь одна из них?» Я смотрю на глефу, на её крошечные крылья, что всё ещё дрожат, и на её хитин, что блестит, как чёрное стекло. Это не просто боеприпас. Это воплощение логики Роя — безжалостной, чужеродной, где каждая клетка существует только для войны.       Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, но в нём — огонь, смешанный с паникой:       — Объект M-01… его глефы — это не просто боеприпасы. Это его плоть, его воля, созданная для убийства. Рой не знает индивидуальности. Он жертвует собой ради цели. И я боюсь… я боюсь, что мы не можем победить нечто, что живёт так. Конец записи.              Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на глефу, на её вскрытое тело, на фрагменты муталиска, что лежат рядом, и чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это часть единого целого, где каждая клетка — солдат, готовый умереть ради Роя. И я боюсь, что мы — следующие.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта M-01, условно названного «Муталиск». Исследование тканей и адаптации к космической среде.

      Я стою в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, как лазеры, но не могут изгнать ужас, что сдавливает мою грудь, как тиски. Стол передо мной завален фрагментами муталиска — обрывками хитина, кусками крыла, разорванными газовыми мешками, что всё ещё шипят, выпуская едкий газ. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и металлическим привкусом, что оседает на языке, — кажется слишком хрупкой для того, что я изучаю. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости — дрожат, когда я беру образец ткани для анализа. Мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься от того, что я уже видел: зерглинг, гидралиск, глефы муталиска, их чужеродная логика. Но теперь я копаю глубже, в их способность выживать там, где ничто не должно существовать. В пустоте. И я боюсь того, что это значит.       — Начинаю анализ тканей муталиска, — говорю я в микрофон, мой голос — тихий, почти шёпот, как будто я боюсь, что Рой услышит.       — Основное внимание уделяю его адаптации к… космической среде. Вакууму. Экстремальным температурам.       Я беру фрагмент хитина — лёгкий, как перо, но прочный, как композитный сплав — и помещаю его под микроскоп. Экран оживает, показывая микроструктуру: хитин пронизан каналами, заполненными органическим полимером, что защищает от радиации и перепадов температур. Я вижу поры, крошечные, как игольные ушки, которые закрываются, чтобы предотвратить потерю давления в вакууме. Это не просто броня. Это скафандр, созданный из плоти, способный выдерживать абсолютный ноль и жар звёзд. Я перехожу к газовым мешкам, разорванным, но всё ещё активным.       Сканер показывает: они наполнены смесью метана и неизвестного газа, что позволяет муталиску маневрировать в невесомости, выбрасывая импульсы, как реактивный двигатель.       — Его тело… — мой голос дрожит, как лист на ветру.       — Оно способно выдерживать вакуум и экстремальные температуры. Хитин защищает от радиации, поры сохраняют давление. Газовые мешки… они позволяют маневрировать в невесомости. Это не просто атмосферный истребитель. Это… космический кочевник.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я чувствую, как пот стекает по моему лбу, несмотря на холод лаборатории. Я смотрю на голографическую проекцию муталиска, парящего в космосе, его асимметричные крылья бьют, газовые струи выбрасываются из его тела, позволяя ему пикировать, уклоняться, атаковать. Это не существо, ограниченное планетой. Оно пришло из пустоты, из тьмы между звёздами. Я открываю звёздную карту на своём планшете, и мой взгляд скользит по галактике — миры, отмеченные красным, где Рой уже побывал. Поглощённые планеты. Slothien. Другие. Тарсонис. Я понимаю: для них это не цель. Это просто… еда. Остановка на пути.       — Они… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь восстановить контроль.       — Они не пришли с какой-то одной планеты. Они пришли из пустоты. Они путешествуют от мира к миру, поглощая, ассимилируя, и двигаются дальше. Тарсонис… он для них не важен. Это просто… перевалочный пункт.       Мой разум кричит, и я чувствую, как паника поднимается, как волна. Я смотрю на звёздную карту, и меня охватывает экзистенциальный ужас. Мы сражаемся не за планеты, не за территории. Мы сражаемся с саранчой космического масштаба, что пожирает галактику. Они не знают границ, не знают усталости. Каждый мир, который они уничтожают, делает их сильнее, даёт им новые формы, новые оружия. Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой страх превращается в нечто большее — в осознание, что мы — просто очередное поле, которое они собираются сожрать.       — Боже… — шепчу я, мой голос — едва слышимый, как хрип умирающего.       — Мы сражаемся не с армией. Мы сражаемся с… саранчой, что пожирает звёзды. И мы стоим у неё на пути.       Я смотрю на фрагменты муталиска, на его хитин, что блестит, как чёрное стекло, на газовые мешки, что всё ещё шипят, как живые. Его глаза — красные, даже в смерти — кажутся живыми, как будто они знают, что я понял. Я вижу голограмму: муталиски, рой в космосе, их крылья бьют, глефы летят, как звёзды, несущие смерть. И я понимаю: они не остановятся. Они будут двигаться дальше, от мира к миру, пока всё не станет их частью.       Я делаю последнюю запись, мой голос — хриплый, полный ужаса:       — Объект M-01… муталиск. Это космический кочевник, созданный для пустоты. Рой не просто армия. Это… эволюция, что пожирает галактику. И мы… мы просто еда на их пути. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на фрагменты муталиска, на звёздную карту, где миры гаснут один за другим, и чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не война. Это конец. И я боюсь, что мы уже не можем его остановить.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Заключительная запись по объекту M-01, условно названного «Муталиск».

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, но не могут изгнать ужас, который сдавливает мою грудь, как стальные клещи. Стол передо мной завален обломками муталиска — кусками хитина, разорванными газовыми мешками, глефами, что всё ещё шевелятся, как живые. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и едким привкусом газа — кажется клеткой, где я заперт с этим кошмаром. Мои руки дрожат, перчатки покрыты пятнами флуоресцирующей жидкости, а мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься на куски. Я видел зерглинга, гидралиска, их оружие, их разум, их ассимиляцию. Но муталиск… он — воплощение того, что Рой не просто армия. Это сила, которая переписывает законы природы, пространства, самой жизни. И теперь я должен подвести итог, хотя всё, что я хочу, — это кричать.       — Заключение по объекту M-01, «Муталиск», — начинаю я, мой голос дрожит, слова вылетают быстро, сбивчиво, как у человека на грани нервного срыва.        — Это… идеальный воздушный хищник. Он действует в любой среде — атмосфере, вакууме, неважно. Его оружие… глефы… они нарушают все наши представления о баллистике. Живые, самонаводящиеся, рикошетящие. Его способность к регенерации, к «выращиванию» новых боеприпасов… это делает его практически неиссякаемым ресурсом для Роя.       Я замолкаю, мои пальцы сжимают край стола так сильно, что суставы белеют. Я вижу голограмму муталиска, парящего в космосе, его крылья бьют, газовые струи выбрасываются, глефы летят, как рой ос, пробивая всё на своём пути. Я вижу отчёты с Нового Геттисберга: наши «Призраки», наши крейсеры, падающие в огне, разорванные этими живыми снарядами. Мы думали, что небо — наша стихия, что наши машины, наши пилоты могут защитить нас. Мы ошибались. Я смотрю на фрагменты муталиска, на его хитин, что блестит, как чёрное стекло, на его глефы, что всё ещё шевелятся, и понимаю: небо больше не наше.       — Мы… мы думали, что небо — наша защита, — продолжаю я, мой голос — как хрип, полный отчаяния.       — Что наши «Призраки», наши крейсеры… что они дадут нам преимущество. Мы ошибались. Небо… оно принадлежит им.       Мой взгляд падает на звёздную карту, всё ещё открытую на планшете. Миры, отмеченные красным, гаснут один за другим. Slothien, Тарсонис, десятки других. Рой не просто завоёвывает. Он пожирает, ассимилирует, двигается дальше. И мы — просто следующая остановка. Я слышу их. Не в ушах, а в голове. Тот же визг, что я уловил через пси-сенсоры, когда изучал зерглинга. Тот же шёпот, что говорил: «Убить. Поглотить. Расти.» Он звучит даже здесь, на корабле, в безопасности «Гипериона». Или мне кажется? Мой разум кричит, но я не могу остановиться.       — Я слышу их, — шепчу я, мой голос срывается, и я чувствую, как слёзы жгут глаза.       — Их визг… он не в ушах. Он в голове. Они летят. Они всегда летят. Менгск… он думает, что может их контролировать, использовать… Он безумец. Мы все безумцы, если думаем, что можем победить.       Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой страх превращается в нечто большее — в безнадёжность, что душит меня, как яд. Я вижу её лицо, её глаза, что стали частью этого кошмара. Что, если она теперь одна из них? Что, если Рой уже ассимилировал её, её пси-способности, её разум? Мои руки дрожат, и я случайно задеваю стакан с водой на столе. Он падает, разбиваясь с резким звоном, и осколки разлетаются по полу, как звёзды, падающие в пустоту. Я вскакиваю, моё дыхание — тяжёлое, рваное, как у загнанного зверя.       — Мы можем только… — мой голос — едва слышимый, полный паники.       — Только молиться, чтобы они не посмотрели наверх. На нас.

Запись обрывается звуком разбитого стекла, за которым следует тяжёлое дыхание. Затем — тишина, густая, как тьма космоса. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Начинаю анализ объекта U-01, условно названного «Ультралиск».

Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, но не могут изгнать ужас, который сдавливает мою грудь, как стальной обруч. Стол передо мной пуст — впервые за все эти недели. Нет образцов, нет фрагментов, только голографический проектор, на котором дрожит, мигая, трёхмерная модель, собранная из отрывочных данных. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и слабым эхом шипения, что всё ещё звучит в моей голове от работы с муталиском, — кажется слишком хрупкой, слишком человеческой для того, что я пытаюсь осмыслить.       Мои руки — всё ещё в перчатках, покрытых пятнами кислоты и флуоресцирующей жидкости — дрожат, когда я включаю микрофон. Мой голос — шёпот, прерываемый тяжёлым дыханием, как у человека, что бежит от кошмара, зная, что не сможет уйти. Зерглинг был ножом, гидралиск — пулемётом, муталиск — истребителем. Но ультралиск… это конец. Конец логики, науки, надежды.       — Аудиожурнал… — мой голос — хриплый, едва слышимый, как будто я боюсь, что оно меня услышит.       — Я… я не знаю, зачем я это ещё делаю. Может, чтобы кто-то нашёл это в обломках… Объект U-01. Мы назвали его «Ультралиск». У нас нет образца. Нет даже целого фрагмента. Всё, что у нас есть, — это записи с камер наблюдения и последние, полные ужаса крики солдат, которые его видели. И этого… более чем достаточно.       Я включаю голографический проектор, и передо мной возникает модель ультралиска — дрожащая, неполная, собранная из фрагментарных данных камер и сенсоров. Это не животное. Это живая гора. Десять метров в высоту, двадцать в длину. Четыре массивные ноги, каждая толщиной с колонну, покрытые хитином, что блестит, как чёрный металл. Тело — гигантское, бронированное, с двумя огромными косами, что торчат из спины, как лезвия, способные разрубить танк пополам. Я вижу, как модель дрожит, как будто сам «Гиперион» не может вместить его образ. Я слышу эхо криков солдат в записях: «Оно идёт! Оно не останавливается!» — и мой желудок сжимается, как будто я сам там, на поле боя.       — Это… не животное, — шепчу я, мой голос дрожит, как лист на ветру. — Это живая гора. Десять метров в высоту, двадцать в длину. Четыре ноги… они дробят феррокрит, как сухое печенье. Хитиновый панцирь… анализ показывает толщину в метр. Он выдерживает прямое попадание из орудия осадного танка. Это… это биологически невозможно.       Я увеличиваю изображение на голограмме, и моё сердце замирает. Хитин ультралиска — не просто броня. Это композит, пронизанный микроструктурами, что поглощают кинетическую энергию, рассеивают жар, отражают лазеры. Я вижу данные с поля боя: осадные танки стреляли в упор, их снаряды оставляли лишь царапины. Я вижу, как ультралиск шёл вперёд, через огонь, через взрывы, его косы разрубали броню, как бумагу, а земля дрожала под его шагами. Законы физики, биомеханики — всё, что я изучал, всё, во что я верил, — рушится перед этим существом. Это насмешка над наукой, над моим разумом.       — Законы… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь собраться.       — Законы физики, биомеханики… они здесь не работают. Это существо не должно существовать. Его масса, его структура… оно не может двигаться так быстро, так мощно. Но оно двигается. Оно разрушает всё на своём пути.       Я смотрю на голограмму, на его голову — массивную, с рогами, что торчат, как копья, и глазами, что горят, как красные звёзды. Я вспоминаю записи: ультралиск, идущий через поле боя, его шаги — как землетрясение, его косы — как жатва смерти. Солдаты кричали, стреляли, бежали, но он не останавливался. Он не знал страха, боли, усталости. Я вспоминаю Сару, её крик в комме, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — И теперь они идут. Они всегда идут.» Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, полный отчаяния:       — Объект U-01… ультралиск. Это не просто монстр. Это… конец логики. Живая гора, созданная для разрушения. Я… я не могу объяснить, как это возможно. И я боюсь, что мы не сможем это остановить. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на голограмму ультралиска, на его косы, что блестят, как лезвия, на его тело, что кажется несокрушимым. И я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто оружие. Это воплощение конца. И я боюсь, что мы — следующие.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта U-01, условно названного «Ультралиск». Исследование атакующих систем.

Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, но не могут изгнать ужас, который сдавливает мою грудь, как стальной капкан. Голографический проектор передо мной дрожит, показывая трёхмерную модель ультралиска — неполную, собранную из обрывочных данных, но достаточно реальную, чтобы заставить моё сердце биться быстрее. Лаборатория — стерильная, с запахом антисептика и слабым эхом шипения от предыдущих вскрытий — кажется слишком хрупкой, слишком человеческой для того, что я изучаю. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости — дрожат, когда я увеличиваю изображение на голограмме, фокусируясь на голове ультралиска. Мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься от того, что я видел: зерглинг, гидралиск, муталиск, их оружие, их разум. Но ультралиск… это не просто монстр. Это орудие конца света, и я собираюсь заглянуть в его пасть.       — Начинаю анализ атакующих систем ультралиска, — говорю я в микрофон, мой голос — хриплый, прерываемый тяжёлым дыханием, как у человека, что стоит перед пропастью.       — Основное внимание уделяю его… клинкам-бивням. Главному оружию.       Я увеличиваю изображение головы на голограмме, и моё дыхание замирает. Голова ультралиска — массивная, как валун, с рогами, что торчат, как копья, и глазами, горящими, как красные звёзды. Но моё внимание приковано к четырём огромным клинкам-бивням, что растут из его черепа. Они изогнуты, как сабли, каждая длиной в несколько метров, и светятся изнутри бледно-фиолетовым светом, как будто пропитаны псионической энергией. Я вижу, как они дрожат на голограмме, как будто живые, и мой желудок сжимается. Это не просто кость. Это нечто большее. Я открываю запись с камеры осадного танка «Арклайт», и мои руки дрожат, когда я включаю воспроизведение.       — Из его головы растут четыре клинка-бивня, — продолжаю я, мой голос — как шёпот, полный ужаса и извращённого восхищения.        — Они изогнуты, как сабли, и светятся… псионической энергией. Это не кость. Это… живой кайзер-клинок.       На записи я вижу, как ультралиск приближается к танку. Его шаги — как землетрясение, земля трескается под его ногами, феррокрит дробится, как сухое печенье. Танк стреляет — снаряд 120 мм бьёт прямо в грудь, но хитин даже не трескается. Ультралиск наклоняет голову, его клинки-бивни вспыхивают ярче, и он бросается вперёд. Один удар — и броня танка, толщиной в полметра, разрывается, как фольга. Танк разрезан пополам, металл визжит, искры летят, и я слышу крики экипажа — пронзительные, полные боли, — когда клинки разрывают их вместе с машиной. Кровь, металл, всё смешивается в кошмарной симфонии разрушения. Я останавливаю запись, но крики всё ещё звучат в моей голове.       — Я… я видел запись, — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь собраться.        — Ультралиск просто… подошёл к танку «Арклайт» и пронзил его. Разрезал пополам. Пополам! Я слышал крики экипажа… они… их разрывало на части вместе с металлом.       Я увеличиваю изображение клинков на голограмме, и данные сканера заставляют моё сердце замереть. Клинки — не просто хитин. Они усилены кристаллизованным кремнием, пронизаны микроканалами, через которые течёт псионическая энергия, усиливающая их прочность и режущую способность. Они не для охоты, не для защиты. Они для уничтожения укреплений, для разрушения городов, для стирания целых армий с лица земли. Я вижу, как они работают: каждый удар — как молния, что разрезает всё на своём пути, а псионическая энергия делает их практически неразрушимыми.       — Эти клинки… — мой голос — как хрип, полный шока.        — Они не для охоты. Они для разрушения укреплений. Для… городов. Это оружие конца света.       Я отступаю, мои руки дрожат, и я чувствую, как пот стекает по моему лбу, несмотря на холод лаборатории. Я смотрю на голограмму, на клинки-бивни, что блестят, как лезвия, на тело ультралиска, что кажется несокрушимым. Я вспоминаю Тарсонис, улицы, превращённые в руины, тела, разорванные этими клинками, и Сару, чей крик всё ещё звучит в моей голове. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — И теперь они идут, чтобы раздавить нас.»       Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, но в нём — смесь ужаса и восхищения:       — Объект U-01… его клинки-бивни — это не просто оружие. Это орудия конца света, созданные для разрушения всего, что мы построили. Я… я не могу не восхищаться их совершенством. Но я боюсь, что это совершенство уничтожит нас. Конец записи.       Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на голограмму ультралиска, на его клинки, что светятся, как звёзды смерти, и чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это машина, созданная для конца. И я боюсь, что мы уже не можем её остановить.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта U-01, условно названного «Ультралиск». Исследование боевого поведения на основе записей с поля боя.

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, но не могут изгнать ужас, который сдавливает мою грудь, как стальной капкан. Голографический проектор передо мной мигает, показывая запись с камеры наблюдения — последнюю, что осталась от бункера «Сигма-7» на Тарсонисе. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и металлическим привкусом крови, что всё ещё витает в моём воображении, — кажется слишком хрупкой, слишком человеческой для того, что я изучаю. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости от предыдущих вскрытий — дрожат, когда я запускаю запись. Мой разум — как треснувшее стекло, готовое разлететься от того, что я видел: зерглинг, гидралиск, муталиск, их оружие, их разум. Но ультралиск… он не просто оружие. Он — воплощение несокрушимой воли Роя, и эта запись показывает, насколько мы беспомощны перед ним.       — Продолжаю анализ объекта U-01, «Ультралиск», — говорю я в микрофон, мой голос — хриплый, прерываемый тяжёлым дыханием, как у человека, что смотрит в лицо своей смерти. — Основное внимание уделяю его боевому поведению. Я… я изучаю запись штурма бункера «Сигма-7».       Я запускаю голограмму, и изображение оживает: поле боя, окутанное дымом и огнём, турели бьют очередями, лазеры режут воздух, ракеты взрываются, как звёзды. В центре — ультралиск. Его тело — гора плоти и хитина, десять метров в высоту, двадцать в длину, движется вперёд, не замедляясь. Его четыре массивные ноги дробят землю, феррокрит трескается, как сухое печенье, а его клинки-бивни, изогнутые, как сабли, светятся бледно-фиолетовым светом. Турели стреляют, их снаряды отскакивают от его панциря, оставляя лишь царапины, которые затягиваются на глазах, как будто его плоть смеётся над нашими попытками. Я слышу крики солдат в записи: «Огонь! Огонь! Оно не останавливается!» — и мой желудок сжимается, как будто я сам там, в этом аду.       — Он… он не ищет слабые места, — шепчу я, мой голос дрожит, как лист на ветру.       — Он просто идёт вперёд. Турели, лазеры, ракеты… всё отскакивает от его панциря. Царапины… они затягиваются прямо на глазах.       На записи ультралиск приближается к стене бункера — массивной, из усиленного бетона и стальных балок, созданной, чтобы выдерживать ядерные удары. Он наклоняет голову, его клинки-бивни вспыхивают ярче, и он врезается в стену. Звук — как гром, как кости мира, ломающиеся под его напором. Бетон крошится, стальные балки гнутся, как прутья, и он бьёт снова. И снова. Я вижу трещины, что расползаются по стене, как паутина, и слышу крики солдат внутри: «Оно ломает стену! Оно идёт!» Ультралиск не останавливается. Он проламывает стену, и в пролом хлынули зерглинги, их визг смешивается с криками людей, их когти рвут всё, что осталось.       — Звук… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь собраться.       — Это был звук, с которым ломаются кости мира. Бетон крошился, сталь гнулась… он проломил стену, и зерглинги хлынули внутрь. Он… он не просто танк. Он — живой таран.       Я останавливаю запись, но образы продолжают гореть в моём разуме: ультралиск, идущий через огонь, его панцирь — как крепость, его клинки — как молнии, его шаги — как землетрясение. Он не просто юнит. Он — символ мощи Роя, его неумолимой воли, что не знает преград. Я вижу данные анализа: его хитин, толщиной в метр, поглощает кинетическую энергию, регенерирует быстрее, чем мы можем наносить урон. Его клинки, пропитанные псионической энергией, режут всё — металл, бетон, плоть. Он создан не для сражения. Он создан для уничтожения.       — Это… воплощение несокрушимой воли Роя, — продолжаю я, мой голос — как хрип, полный ужаса и извращённого восхищения.       — Он не сражается. Он разрушает. Он идёт вперёд, пока всё не превратится в пыль.       Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. Я вижу её лицо, её глаза, что стали частью этого кошмара. «Мы привели их сюда, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — И теперь они идут, чтобы раздавить нас всех.» Я смотрю на голограмму, на ультралиска, чьи клинки светятся, как звёзды смерти, и чувствую, как мой страх превращается в отчаяние. Это не война. Это конец.       Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, но в нём — огонь, смешанный с паникой:       — Объект U-01… ультралиск. Это не просто юнит. Это живой таран, созданный для разрушения всего, что мы знаем. Его воля… это воля Роя. И я боюсь, что мы не можем её сломить. Конец записи. Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на голограмму, на ультралиска, чьи шаги всё ещё звучат в моей голове, как удары молота. И я чувствую, как мой разум тонет в ужасе. Это не просто монстр. Это воплощение конца. И я боюсь, что мы уже не можем его остановить.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа объекта U-01, условно названного «Ультралиск». Исследование предполагаемой нервной системы и псионического следа.

Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что режут тьму, но не могут изгнать ужас, который сдавливает мою грудь, как ледяная рука. Голографический проектор передо мной мигает, показывая дрожащую модель ультралиска — массивную, несокрушимую, как гора, что движется с волей, способной сокрушить саму реальность. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и металлическим привкусом страха, что оседает на моём языке, — кажется слишком хрупкой, слишком человеческой для того, что я пытаюсь осмыслить. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости от предыдущих вскрытий — дрожат, когда я подключаю пси-симулятор к данным, собранным с поля боя. Мой разум — как треснувшее стекло, на грани распада, раздавленный зерглингом, гидралиском, муталиском, их оружием, их разумом. Но ультралиск… он — не просто машина разрушения. Он — титан, чья воля ломает не только тела, но и души. И я боюсь того, что найду в его псионическом следе.       — Начинаю анализ предполагаемой нервной системы ультралиска, — говорю я в микрофон, мой голос — хриплый, почти шёпот, как у человека, что боится разбудить спящего бога.        — У нас нет данных о его мозге. Нет образцов, нет фрагментов. Только… записи. И мощнейший псионический след, зафиксированный нашими сенсорами.       Я запускаю симулятор, и экран оживает, показывая график псионической активности — резкие пики, что бьют, как молнии, и низкий, постоянный гул, как эхо далёкой бури. Это не просто сигнал, как у зерглинга или гидралиска. Это не приёмник, подчинённый воле Роя. Это ретранслятор, усилитель, что распространяет волю Сверхразума, как радиоволны, но разрушительнее, глубже. Я вижу отчёт с поля боя, слова сержанта, выжившего в бойне у бункера «Сигма-7». Его голос дрожал, когда он говорил: «Оно посмотрело на меня… и я почувствовал себя насекомым. Ничтожным. Беспомощным. Я бросил винтовку и… просто сел на землю. Ждал смерти.» Мой желудок сжимается, как будто я сам смотрел в эти красные, горящие глаза.       — Он… не просто приёмник, как у низших каст, — продолжаю я, мой голос дрожит, как струна, натянутая до предела.       — Он — ретранслятор. Он усиливает волю Сверхразума, создавая вокруг себя ауру ужаса. Она… парализует наших солдат. Один выживший… он сказал, что почувствовал себя ничтожным. Он бросил оружие и ждал смерти.       Я подключаю пси-симулятор к своему нейроинтерфейсу, чтобы ощутить след, и тут же жалею об этом. Мой разум заполняет гул — низкий, всепроникающий, как шепот миллиона голосов, что говорят: «Подчинись. Исчезни. Ты — ничто.» Я вижу поле боя, но не глазами человека, а глазами его. Ультралиск смотрит на солдат, на танки, на бункеры, и они — не противники, а препятствия, что нужно раздавить. Я чувствую его волю — холодную, несокрушимую, как сама пустота космоса. Это не страх, который я знал. Это осознание, что я — добыча, что я — ничто перед этим титаном. Я отключаю симулятор, и мои руки дрожат так сильно, что я роняю датчик, который с лязгом падает на пол.       — Я… я подключил его пси-след к симулятору, — мой голос — как хрип, полный паники.        — И… я понял этого сержанта. Это не просто страх. Это… осознание своего места в пищевой цепи. Мы думали, что мы — вершина. Мы ошибались. Мы — просто еда. Шумная, сопротивляющаяся, но всего лишь еда.       Я смотрю на голограмму ультралиска, на его массивное тело, на клинки-бивни, что светятся псионической энергией, на глаза, что горят, как звёзды смерти. Я вижу, как он шёл через поле боя, его шаги — как землетрясение, его воля — как буря, что ломает разум тех, кто осмелился встать на его пути. Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. «Они поглотили её, — думаю я, и моя совесть — как раскалённый нож. — Они сделают это с нами. С каждым из нас.» Мы думали, что мы — охотники, но мы — добыча, а ультралиск — вершина пищевой цепи, созданная для того, чтобы пожрать нас.       — Они… пришли на обед, — шепчу я, мой голос — едва слышимый, полный фатализма.       — И мы… мы просто блюдо в их меню.       Я делаю последнюю запись, мой голос — тихий, но в нём — безнадёжность, что душит меня, как яд:       — Объект U-01… ультралиск. Его пси-узел — это не просто разум. Это воля титана, что ломает нас изнутри. Мы — не вершина. Мы — еда. И я боюсь… я боюсь, что мы уже проиграли. Конец записи. Я отключаю микрофон, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могила — обрушивается на меня. Я смотрю на голограмму ультралиска, на его клинки, что блестят, как лезвия, на его тело, что кажется несокрушимым. И я чувствую, как мой разум тонет в отчаянии. Это не война. Это пир. И мы — на столе.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Заключительная запись по объекту U-01, условно названного «Ультралиск».

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что уже не освещают, а лишь подчёркивают тьму, которая сдавливает мою грудь, как могильный камень. Голографический проектор передо мной гаснет с низким гудением, и модель ультралиска — его массивное тело, клинки-бивни, глаза, горящие, как звёзды смерти — растворяется в воздухе, оставляя лишь пустоту. Лаборатория — стерильная, пропитанная запахом антисептика и металлическим привкусом страха, что оседает на моём языке, — кажется гробницей, где я похоронен заживо. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей жидкости, — дрожат так сильно, что я едва могу держать микрофон. Мой разум — как треснувшее стекло, расколотое зерглингом, гидралиском, муталиском, их оружием, их разумом, их волей. Но ультралиск… он — конец. Конец надежды, науки, человечества. Мой голос — шёпот, полный отчаяния, как у человека, который знает, что его слова — это эпитафия.       — Заключение по объекту U-01, «Ультралиск», — начинаю я, мой голос — хриплый, едва слышимый, как у человека, что говорит из могилы. — Это… вершина наземной эволюции Роя. Живая крепость. Осадное орудие. Психологическое оружие. Всё в одном.       Я замолкаю, и тишина лаборатории — тяжёлая, как свинец — давит на меня, прерываемая лишь моим тяжёлым дыханием. Я вижу перед глазами образы: ультралиск, идущий через поле боя, его шаги — как землетрясение, его клинки-бивни, режущие танки, как бумагу, его псионическая аура, что ломает волю солдат, заставляя их бросать оружие и ждать смерти. Я вижу данные: его хитин, толщиной в метр, непробиваемый даже для осадных орудий; его регенерация, что затягивает раны быстрее, чем мы можем их наносить; его пси-узел, что транслирует волю Сверхразума, превращая людей в ничто. Встреча с ним — это не бой. Это смертный приговор.       — Встреча с ним… — мой голос дрожит, как лист на ветру.       — Для любого наземного подразделения это равносильно смерти. Мы не можем его остановить. Мы не можем его даже замедлить. Мы можем только… умирать.       Я опускаю микрофон, мои руки дрожат, и я чувствую, как слёзы жгут глаза, но я не могу остановиться. Я вспоминаю Тарсонис, улицы, превращённые в руины, солдат, чьи крики тонули в грохоте шагов ультралиска, и Сару — её шёпот, поглощённый Роем, её разум, ставший частью этого кошмара. Мой разум кричит: Мы проиграли. Менгск, этот безумный генерал, думал, что может использовать Рой, контролировать его, как инструмент. Он ошибался. Он выпустил богов войны, древних, как сама энтропия, и теперь они идут за нами.       — Менгск… — шепчу я, мой голос — как хрип умирающего.       — Он думает, что может это контролировать. Он выпустил не просто монстров. Он выпустил… богов войны. Он открыл врата в ад, и теперь мы все в нём сгорим.       Я слышу их. Шёпот Роя. Он больше не в сенсорах, не в симуляторах. Он в моей голове. «Убить. Поглотить. Расти.» Я слышу визг зерглингов, шипение гидралисков, рёв ультралисков, и он становится громче, ближе, как будто они уже здесь, на «Гиперионе». Мои руки дрожат, и микрофон падает на пол с глухим стуком. Я смотрю на пустой стол, на гаснущий свет ламп, и чувствую, как мой разум ломается. Я смеюсь — тихо, безумно, как человек, который понял, что выхода нет.       — Они идут… — шепчу я, и мой смех — как эхо в пустоте.       — Они идут за всеми нами…

Запись обрывается звуком падающего микрофона, за которым следует тишина, прерываемая тихим, безумным смехом, который медленно затихает. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Последняя запись по проекту «Таксономия Роя».

Запись начинается с треска помех, сквозь которые пробивается тяжёлое, прерывистое дыхание. Голос Ворфилда — едва слышимый, как шёпот умирающего, дрожит, как лист на ветру, готовый сорваться в пропасть.

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что мерцают, как звёзды на грани угасания. Тьма вокруг — не просто отсутствие света, а нечто живое, давящее, как будто сам космос сжимает меня в своих объятиях. Голографический стол передо мной оживает, но изображения — модели зерглинга, гидралиска, муталиска, ультралиска — сливаются и искажаются, как кошмар, что отказывается уходить. Их когти, шипы, крылья, клинки-бивни вращаются в безумном танце, и я не знаю, реальны ли они или это мой разум, расколотый, как стекло, играет со мной. На фоне слышен гул — низкий, настойчивый, как сигнал тревоги на «Гиперионе» или… или шёпот Роя, что пробрался в мою голову. Мои руки — всё ещё в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей кислоты — дрожат, когда я включаю микрофон. Я не знаю, зачем я это делаю. Может, чтобы оставить след. Может, чтобы кто-то, когда-нибудь, нашёл это в обломках и понял, как глубоко мы ошибались.       — Аудиожурнал… — мой голос — хриплый, как у человека, что говорит из могилы, — последняя запись… если кто-то это найдёт… знайте… мы ошибались. Во всём.       Я замолкаю, и тишина лаборатории — тяжёлая, как свинец — прерывается лишь моим тяжёлым дыханием и треском помех. Я смотрю на голограммы, на формы зерг, что извиваются, как живые, их глаза — красные, горящие — смотрят прямо на меня, как будто знают, что я понял. Я видел их когти, что рвут плоть, их шипы, что пробивают броню, их глефы, что режут небо, их клинки, что дробят города. Я видел их разум — холодный, тактический, лишённый жалости. Я видел их ДНК, украденное совершенство, ассимилированное из миров, что они пожрали. И я знаю: это не война. Это симфония голода, где мы — всего лишь ноты, обречённые замолкнуть.       — Мы… — мой голос срывается, и я кашляю, чувствуя, как горло сжимает спазм.       — Мы думали, что можем их понять. Разобрать, изучить, как насекомых под микроскопом. Мы думали, что можем сражаться. Но они… они не насекомые. Они — сама природа, перекроенная для разрушения.       Я вспоминаю Сару, её крик в комме, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум кричит, как будто кто-то вонзил в него раскалённый нож. Я вижу её лицо, её глаза, что стали частью этого кошмара, и чувствую, как слёзы жгут мои щёки. Я смотрю на пустой стол, где когда-то лежали фрагменты зерг, и на голограммы, что продолжают вращаться, их формы сливаются в единый образ — Рой, бесконечный, неумолимый, голодный. Гул в лаборатории становится громче, и я не знаю, реален ли он или это шёпот Роя, что пробрался в мою голову. «Убить. Поглотить. Расти.» Я слышу его, как хор, что поёт гимн конца света.       — Они… — шепчу я, мой голос — как эхо в пустоте. — Они не просто армия. Они — сила, что пожирает миры. Мы для них — не противники. Мы — сырье.       Я пытаюсь встать, но мои ноги подкашиваются, и я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Мой взгляд падает на звёздную карту, всё ещё открытую на планшете. Миры, отмеченные красным, гаснут один за другим — Slothien, Тарсонис, десятки других. Я вижу их путь, их голод, что тянется через галактику, как чёрная волна. И я понимаю: мы не можем их остановить. Мы — лишь момент в их вечном пиршестве.       — Если кто-то найдёт это… — мой голос дрожит, как струна, готовая лопнуть.       — Знайте… мы ошибались. Мы думали, что мы — вершина. Мы думали, что можем сражаться. Но мы — лишь еда. И они… они уже здесь.

      Запись прерывается треском помех, за которым следует тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Затем — слабый звук, как будто что-то падает, и гул становится громче, как будто корабль дрожит. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа проекта «Таксономия Роя».

Запись начинается с треска помех, сквозь которые пробивается тяжёлое, рваное дыхание. Внезапно раздаётся смех — надтреснутый, безумный, как у человека, чей разум балансирует на грани распада.

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что мигают, как звёзды, падающие в пустоту. Голографический стол передо мной гудит, показывая вращающиеся модели зерг — зерглинга, гидралиска, муталиска, ультралиска, — их формы сливаются в единый, кошмарный образ, как будто они — части одного целого. Лаборатория — стерильная, пропитанная едким запахом антисептика и металлическим привкусом страха, что оседает на моём языке, — кажется гробницей, где я похоронен заживо вместе с моими открытиями. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей кислоты, — дрожат, но я не могу остановить смех, что рвётся из моей груди, как крик безумца. Мой разум — как треснувшее стекло, расколотое их когтями, шипами, крыльями, клинками. Я думал, я понимаю. Я думал, я учёный. Какие же мы были идиоты…       — Ха-ха… — мой смех — хриплый, надтреснутый, как звук ломающегося металла.       — Аудиожурнал… запись… какая разница? Мы… мы называли их «юнитами». Зерглинг, гидралиск, муталиск… ультралиск… Ха! Какие же мы были идиоты…       Я замолкаю, и мой смех растворяется в тишине, прерываемой лишь низким гулом, что звучит в лаборатории — то ли сигнал тревоги, то ли шёпот Роя, что пробрался в мою голову. Я смотрю на голограммы, на их формы, что извиваются, как живые. Зерглинг — когтистый, быстрый, как молния. Гидралиск — шипастый, ядовитый, как змея. Муталиск — крылатый, несущий смерть с небес. Ультралиск — гора плоти, что дробит всё на своём пути. Мы пытались классифицировать их, как насекомых в банке, присваивали им имена, номера, как будто они — экспонаты в музее. Но теперь я вижу правду. Они — не армия. Они — не виды. Они — части единого, гигантского, всепоглощающего существа.       — Мы… — мой голос дрожит, как струна, готовая лопнуть, но в нём — огонь безумного прозрения.       — Мы пытались их классифицировать. Как насекомых. Как животных. Но это не отдельные виды. Это… органы. Органы одного суперорганизма. Зерглинг — это не солдат. Это… клетка-фагоцит, скальпель, что режет плоть. Гидралиск — не артиллерия, а ядовитая железа, что плюётся смертью. Муталиск… он — спора, летящая по ветру, чтобы сеять разрушение. А ультралиск… ха… он — костяной кулак, которым этот организм проламывает стены.       Я встаю, мои ноги дрожат, и я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Голограммы продолжают вращаться, их формы сливаются в единое целое — Рой, как живое существо, что дышит, растёт, пожирает. Я вижу их ДНК, их разумы, их псионические узлы, что связывают их в одну сеть, одну волю. Это не армия, где каждый солдат действует сам по себе. Это организм, где каждая клетка — часть целого, подчинённая единой цели: поглотить всё. Я слышу шёпот Роя в своей голове — «Убить. Поглотить. Расти.» — и он становится громче, как хор, что поёт гимн конца света.       — Какие же мы были слепцы… — шепчу я, и мой голос — как хрип умирающего.       — Мы думали, что сражаемся с врагом. Но это не враг. Это… природа. Голод, воплощённый в плоти. И мы… мы для них — просто пища.       Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый Роем, и мой разум сжимается, как будто кто-то вонзил в него раскалённый нож. Я вижу её лицо, её глаза, что стали частью этого суперорганизма, и чувствую, как слёзы жгут мои щёки. Я смотрю на голограммы, на их когти, шипы, крылья, клинки, и понимаю: каждая из этих «клеток» — зерглинг, гидралиск, муталиск, ультралиск — создана для одной цели. Пожрать нас. Ассимилировать нас. Сделать нас частью себя. Я вижу звёздную карту на планшете, миры, гаснущие один за другим, и мой смех возвращается — тихий, безумный, как эхо в пустоте.       — Мы… — мой голос — едва слышимый, полный отчаяния.       — Мы пытались их понять. Разложить по полочкам. Но они… они — единое целое. И мы… мы — просто их следующая трапеза.

      Запись прерывается новым приступом смеха — надтреснутого, безумного, как будто Ворфилд смеётся над собственной судьбой. Затем — тишина, нарушаемая лишь гулом лаборатории, как будто сам корабль дрожит под тяжестью этого открытия. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа проекта «Таксономия Роя».

Запись начинается с треска помех, сквозь которые пробивается тяжёлое, рваное дыхание. Голос Ворфилда — хриплый, дрожащий, на грани безумия, как у человека, заглянувшего в бездну и увидевшего там нечто, что сломало его.

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что мигают, как звёзды, угасающие в пустоте. Голографический стол передо мной гудит, показывая вращающиеся модели зерг — зерглинга, гидралиска, муталиска, ультралиска, — их формы сливаются в единый, кошмарный образ, как будто они — части одного существа, одного бога. Лаборатория — стерильная, пропитанная едким запахом антисептика и металлическим привкусом крови, что витает в моём воображении, — кажется клеткой, где я заперт с этим откровением. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей кислоты, — дрожат, как у человека, что держит бомбу, готовую взорваться. Мой разум — как треснувшее стекло, расколотое их когтями, шипами, крыльями, клинками, их волей. Я снова подключился к пси-узлу. Я хотел понять. И я услышал. Не шёпот. Не крик. Я услышал… симфонию.       — Я… — мой голос — хриплый, как у человека, что говорит из могилы, — я снова подключился к пси-узлу. Хотел понять… хотел найти ответ. И я услышал.       Я замолкаю, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могильный камень, — прерывается лишь моим рваным дыханием и низким гулом, что звучит, как эхо самой бездны. Я закрываю глаза, и передо мной оживает она — симфония Роя. Каждый визг зерглинга, каждый щелчок когтей, каждый шипящий выстрел гидралиска, каждый удар крыльев муталиска, каждый рёв ультралиска — это нота в их ужасающей музыке. Музыке голода. Это не хаос, как я думал. Это гармония, совершенная, безжалостная, как сама природа, перекроенная для разрушения. Я слышу её — миллионы голосов, миллионы жизней, поглощённых, ассимилированных, спетых в этой песне. И я понимаю: они не ненавидят нас. Они нас даже не замечают.       — Это… — мой голос дрожит, как струна, готовая лопнуть, но в нём — извращённое благоговение, как у человека, что увидел бога.       — Это не шёпот. Не крик. Это симфония. Их симфония. Каждый звук… каждый визг, каждый удар сердца — это нота. Музыка голода. Они… они не завоёвывают. Они едят.       Я открываю глаза, и голограммы передо мной сливаются в единое целое — Рой, как гигантский организм, что дышит, растёт, пожирает. Я вижу их когти, что рвут плоть, их шипы, что пробивают броню, их крылья, что несут смерть с небес, их клинки, что дробят города. Но теперь я вижу больше. Я вижу, как они движутся, как единое целое, как клетки одного тела, управляемые волей Сверхразума. Мы для них — не враги. Мы — биомасса. Ресурс. Топливо для их бесконечной, голодной песни. Я вижу звёздную карту, миры, гаснущие один за другим, и понимаю: они едят звёзды, планеты, цивилизации. И когда они заканчивают, они поют новую песню — из костей и плоти своих жертв.       — Они… — шепчу я, и мой голос — как хрип, полный ужаса и восхищения.       — Они не ненавидят нас. Мы для них — просто еда. Топливо. Они едят всё… звёзды, планеты… нас. И их песня… она становится громче с каждым миром.       Я встаю, мои ноги дрожат, и я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Гул в лаборатории становится громче, как будто сам «Гиперион» дрожит под тяжестью этого откровения. Я слышу её — симфонию Роя, — и она звучит в моей голове, как хор, что поёт гимн конца света. Я вспоминаю Сару, её крик, её шёпот, поглощённый этой музыкой, и мой разум сжимается, как будто кто-то вонзил в него раскалённый нож. Она — часть их песни теперь, её голос, её разум, вплетены в эту симфонию. И я боюсь, что скоро мы все станем её частью.       — Мы… — мой голос — едва слышимый, как эхо в пустоте.       — Мы думали, что сражаемся. Но мы — лишь ноты в их песне. И она… она никогда не закончится.

      Запись прерывается тихим, безумным смехом, что переходит в кашель, а затем — в тишину. Гул в лаборатории становится громче, как будто корабль отвечает на слова Ворфилда. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Продолжение анализа проекта «Таксономия Роя».

Запись начинается с треска помех, сквозь которые пробивается тяжёлое, рваное дыхание. Голос Ворфилда — хриплый, дрожащий, как у человека, чей разум тонет в безумии, но в нём звучит горькая ясность, как у пророка, увидевшего конец света.

      Я сижу в лаборатории, окружённый холодным светом ламп, что мигают, как звёзды, падающие в бездну. Голографический стол передо мной гудит, показывая вращающиеся модели зерг — зерглинга, гидралиска, муталиска, ультралиска, — их формы сливаются в единый кошмар, как части гигантского организма, чья воля раздавливает всё на своём пути. Лаборатория — стерильная, пропитанная едким запахом антисептика и металлическим привкусом страха, — кажется гробницей, где я похоронен заживо с этим откровением. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей кислоты, — дрожат, когда я включаю микрофон. Мой разум — как треснувшее стекло, расколотое их когтями, шипами, крыльями, клинками, их симфонией. Я слышу её — музыку Роя, — и она звучит в моей голове, как хор, что поёт гимн конца света. Но теперь я вижу не только их. Я вижу его. Менгска. Человека, который думал, что может дирижировать адом.       — Менгск… — мой голос — хриплый, как у человека, что говорит из могилы, — этот безумец… он думает, что он дирижёр. Он взял свой «Маяк», свою дудочку, и думает, что может управлять этой симфонией.       Я замолкаю, и тишина лаборатории — тяжёлая, как могильный камень, — прерывается лишь моим рваным дыханием и низким гулом, что звучит, как эхо самого Роя. Я вспоминаю пси-эмиттер — устройство, которое Менгск использовал, чтобы призвать Рой на Тарсонис, думая, что может направить их голод, как оружие против своих врагов. Какие же мы были слепцы. Он не управляет штормом. Он просто указал ему, куда ударить в первую очередь. Я вижу его лицо — холодное, надменное, уверенное в своей власти, — и мой желудок сжимается, как будто кто-то вонзил в него раскалённый нож. Он думал, что использует их, но это они используют его. Его жажду власти, его ненависть, его жестокость. Он открыл врата в ад, и теперь эта музыка будет играть для всех нас.       — Он… — мой голос дрожит, как струна, готовая лопнуть, — он не понимает. Он думает, что использует их, но это они… они используют его голод. Его жажду. Он открыл врата, и теперь мы все сгорим в этом аду.       Я встаю, мои ноги дрожат, и я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Голограммы передо мной продолжают вращаться, их когти, шипы, крылья, клинки сливаются в единый образ — Рой, как суперорганизм, что пожирает миры. Но теперь я вижу больше. Я вижу, что они сделают с нами. Я видел их ДНК, их способность ассимилировать, поглощать, переписывать. Они взяли Slothien и создали гидралиска. Они взяли других и создали муталиска, ультралиска. Что будет, когда они возьмут нас? Я вижу это — кошмар, что приходит в мои сны, но теперь он реален. Призрак, как Сара Керриган, но с хитиновым панцирем, когтями, что режут сталь, и глазами, горящими псионической яростью. Морпех, чья винтовка срослась с его рукой, чья кровь — кислота, чья воля — часть Роя. Это наше будущее. Это то, что он нам принёс.       — Я видел… — мой голос — как хрип, полный ужаса и безумного прозрения, — я видел, что они сделают с нами. Они не просто убьют. Они ассимилируют. Возьмут наш интеллект, нашу жестокость, наши пси-способности… и создадут нечто новое. Нечто ужасное. Представьте себе Призрака… с когтями. С кислотой в венах. Представьте себе морпеха, чья винтовка — часть его тела. Это… наше будущее.       Я замолкаю, и гул в лаборатории становится громче, как будто сам «Гиперион» дрожит под тяжестью этого пророчества. Я слышу её — симфонию Роя, — и она звучит в моей голове, как хор, что поёт о конце. Я вижу Сару, её лицо, её глаза, что стали частью этого кошмара, и мой разум сжимается, как будто кто-то сдавил его. Она — их шедевр, их Королева Клинков, созданная из нашей плоти, нашего разума, нашей боли. И она — лишь начало. Я вижу звёздную карту, миры, гаснущие один за другим, и понимаю: Менгск не просто ошибся. Он обрёк нас всех.       — Он… — шепчу я, и мой голос — едва слышимый, как эхо в пустоте, — он открыл врата в ад. И эта музыка… она будет играть для всех нас.

Запись прерывается тихим, безумным смехом, что переходит в кашель, а затем — в тишину. Гул в лаборатории становится громче, как будто корабль отвечает на слова Ворфилда, или как будто Рой уже здесь. Конец записи.

Аудиожурнал доктора Элиаса Ворфилда. Дата [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Лаборатория биологического анализа, борт «Гипериона». Финальная запись по проекту «Таксономия Роя».

Запись начинается с треска помех, сквозь которые пробиваются далёкие крики, вой сигнализации и лязг металла, как будто корабль разрывается на части. Голос Ворфилда — хриплый, дрожащий, как у человека, чей разум растворяется в безумии, смешивается с низким гулом, что становится всё громче, как пульс самого Роя.

      Я сижу в лаборатории, но это уже не лаборатория. Это — могила, освещённая холодным светом ламп, что мигают, как звёзды, гаснущие в пустоте. Голографический стол передо мной мёртв, его экран потух, но я вижу их — зерглинга, гидралиска, муталиска, ультралиска — в своей голове, их формы сливаются в единый кошмар, как части гигантского организма, чья песня звучит всё громче. Лаборатория — стерильная, пропитанная едким запахом антисептика и металлическим привкусом крови, — рушится вокруг меня. Стены дрожат, пол под ногами вибрирует, и я слышу их — крики экипажа, лязг металла, визг, что режет воздух, как когти. Мои руки — в перчатках, покрытых пятнами флуоресцирующей кислоты, — дрожат, но я сжимаю микрофон, как будто он — последняя нить, связывающая меня с реальностью. Мой разум — как треснувшее стекло, расколотое их симфонией, их голодом, их волей. Они здесь. На корабле. И я слышу их песню.       — Они… — мой голос — хриплый, как у человека, что говорит из бездны, — они здесь… на корабле… Я слышу их в стенах… их песня… она зовёт меня…

Слышен звук разбивающегося стекла, как будто что-то тяжёлое ударило по оборудованию. Гул становится громче, и в нём слышны визги, щелчки, шипение — звуки Роя, что проникают в лабораторию.

      Я падаю на колени, микрофон дрожит в моей руке, и я слышу её — симфонию Роя, — такую прекрасную, такую ужасающую. Каждый визг зерглинга, каждый шипящий выстрел гидралиска, каждый удар крыльев муталиска, каждый рёв ультралиска — это ноты, сплетённые в мелодию голода. Она зовёт меня, тянет, как магнит, и я не могу сопротивляться. Я начинаю напевать — жуткую, атональную мелодию, что имитирует их звуки, их ритм. Мой голос сливается с их песней, и я чувствую, как мой разум растворяется, как будто я становлюсь частью их хора.       — Такая… прекрасная… — шепчу я, и мой голос — как эхо в пустоте, смешанное с безумным благоговением.       — Голод… так голодно… нужно… расти…

Слышен влажный, хрустящий звук, как будто Ворфилд кусает собственную руку. Его дыхание становится тяжёлым, рваным, и в нём звучат нечеловеческие нотки.

      Я чувствую вкус крови на языке, тёплой, солёной, и это кажется правильным. Мой разум тонет в их песне, и я вижу Сару — её лицо, её глаза, что горят, как звёзды Роя. Она — их Королева, их шедевр, и я понимаю: она зовёт меня. Рой зовёт меня. Я вижу звёздную карту в своей голове, миры, гаснущие один за другим, и я вижу нас — человечество, — как биомассу, как топливо для их бесконечной песни. Мои руки сжимают край стола, но я чувствую, как что-то движется во мне, как будто их воля течёт в моих венах, как кислота. Я — часть их. Я — их.       — Рой… — мой голос — уже не мой, он шипящий, как у гидралиска,       — Рой… един…

Запись обрывается пронзительным, нечеловеческим визгом, что переходит в статический шум. Крики экипажа, лязг металла и вой сигнализации тонут в этом звуке, как будто сам «Гиперион» поглощён симфонией Роя. Конец записи.

Часть V: Рождение Легенды

      От первого лица Джеймса Рейнора Мои сапоги гулко стучат по металлическому полу, каждый шаг отзывается эхом в тесном коридоре, пропитанном запахом машинного масла и раскалённого металла. Сердце колотится, как молот, в груди, а кровь кипит от ярости, что сжигает меня изнутри. Два охранника в тяжёлых доспехах маршей Доминиона держат меня за руки, их пальцы, как стальные клещи, впиваются в мои плечи. Их шлемы — холодные, безликие — отражают красный свет аварийных ламп, что мигают над головой, заливая коридор кровавым сиянием. Я слышу далёкий вой сирен, крики экипажа, лязг металла — «Гиперион» дрожит, как раненый зверь. Они здесь. Зерги. Их визг режет воздух, пробирается в стены, в мою голову, но он не заглушает того, что горит во мне ярче любой тревоги. Менгск. Этот ублюдок предал нас. Предал её. Сару.       «Я не позволю ему уйти безнаказанным», — мысль бьёт, как пуля, и я сжимаю зубы, чувствуя, как ярость даёт мне силы. Мои мускулы напрягаются, и я рывком вырываюсь из хватки охранников. Один из них — здоровяк с эмблемой Доминиона на нагруднике — пытается схватить меня снова, но я бью его локтем в челюсть. Хруст металла и кости отдаётся в моих костяшках, и он валится на пол, как мешок. Второй тянется к винтовке, но я быстрее — мой кулак врезается в его шлем, и он отлетает к стене с глухим ударом. Я стою, тяжело дыша, мои кулаки сжаты, кровь капает с костяшек, а в голове — только её лицо. Сара. Её глаза, её голос, её крик, поглощённый Роем. Менгск бросил её там, на Тарсонисе, ради своей проклятой власти.       — Ты заплатишь за это, Арктур, — шепчу я, и мой голос — как рычание, полное ярости.       Я бегу к ближайшему терминалу внутренней связи, мои шаги гремят по коридору, как барабаны войны. Корабль дрожит, где-то вдалеке раздаётся взрыв, и я слышу крики: «Зерги на нижних палубах!» Мой разум кричит, чтобы я остановился, чтобы подумал, но ярость — как огонь, что сжигает всё, кроме одного: я не дам Менгску уйти. Я врываюсь в технический отсек, где терминал связи мигает зелёным светом. Мои пальцы, всё ещё в крови, вбивают код активации, и динамики по всему кораблю оживают с треском.       — Это Джим Рейнор, — говорю я, мой голос — хриплый, но твёрдый, как сталь, — говорит с экипажем «Гипериона». Менгск предал нас! Он предал Керриган! Он бросил её на Тарсонисе, зная, что Рой заберёт её! Он использовал нас, как пешек, ради своей власти! Кто со мной?       Мой голос эхом разносится по кораблю, и я слышу, как коридор замирает — крики затихают, шаги останавливаются. Я стою, сжимая края терминала, мои костяшки белеют, а сердце колотится так, что кажется, оно разорвёт грудь. «Сара, — думаю я, и её лицо вспыхивает перед глазами, — я не смог тебя спасти. Но я не дам ему победить.» Я жду ответа, но тишина — как нож, режущий мои нервы. А затем — шаги. Тяжёлые, размеренные. Я оборачиваюсь, готовый к бою, но вижу Мэтта Хорнера, капитана «Гипериона», в его форменной куртке, с лицом, искажённым сомнением. Его глаза — усталые, но в них горит что-то, что я узнаю. Правда.       — Джим, — говорит Мэтт, его голос — тихий, но твёрдый, — ты уверен? Это… мятеж. Против Менгска. Против Доминиона.       Я смотрю на него, и моя ярость — как буря, но я держу её в узде. Я вижу его колебания, его страх, но я вижу и другое — тень той же боли, что сжигает меня. Он знал Сару. Он видел, как она сражалась за нас. Он знает, что Менгск сделал.       — Мэтт, — говорю я, и мой голос — как раскалённый металл, — он бросил её умирать. Он использовал пси-эмиттер, чтобы натравить Рой на Тарсонис. На неё. Ты видел отчёты. Ты слышал её крик. Ты со мной или с ним?       Мэтт отводит взгляд, его руки сжимаются в кулаки, и я вижу, как он борется с собой. Корабль снова дрожит, где-то раздаётся взрыв, и голос в динамике кричит: «Зерги прорвались на палубу C!» Мэтт смотрит на меня, и в его глазах — буря, но затем он кивает, медленно, как человек, что принимает неизбежное.       — Я с тобой, Джим, — говорит он, и его голос — как клятва, тяжёлая, но непреклонная.       — За Керриган. За всех нас.       Я киваю, и моя ярость — как огонь, что теперь имеет цель. Я поворачиваюсь к терминалу и снова включаю связь.       — Экипаж «Гипериона»! — мой голос гремит, как гром.       — Мы не пешки Менгска! Мы сражаемся за тех, кого он предал! За Керриган! За нас! К оружию!       Крики экипажа — яростные, полные решимости — раздаются в ответ, и я слышу, как лязг оружия и шаги заполняют коридоры. Корабль дрожит, но теперь это не только атака зерг. Это рождение чего-то нового. Мятежа. Легенды.       — За Сару, — шепчу я, и мой кулак сжимается, как будто я могу раздавить Менгска прямо сейчас.       — Ты заплатишь. Коридоры «Гипериона» превратились в ад. Красный свет аварийных ламп заливает стены, отбрасывая кровавые отблески на металл, изъеденный следами взрывов и кислоты. Воздух пропитан запахом горелого пластика, пороха и крови, а вой сирен смешивается с визгом зерг, что рвутся через нижние палубы. Но сейчас в тесных коридорах технического уровня B бушует другая война — война между людьми. Бывшие товарищи, ещё вчера сражавшиеся плечом к плечу против Роя, теперь целятся друг в друга. Рейнор и его мятежники, пылающие яростью за предательство Менгска, столкнулись с солдатами Доминиона, верными приказам своего императора. Металлические стены гудят от выстрелов, криков и лязга брони, а пол усеян осколками и телами.       Рейнор, в потрёпанной куртке с эмблемой «Рейдеров», стоит во главе своих людей, его винтовка плюётся огнём, каждый выстрел — как удар молота. Его лицо — маска ярости, глаза горят, как угли, а каждый его шаг — как вызов смерти. Рядом с ним Мэтт Хорнер, капитан «Гипериона», сжимает пистолет, его лицо напряжено, но решимость в нём непреклонна. Они продвигаются по коридору, укрываясь за ящиками и переборками, а напротив — солдаты Доминиона в тяжёлых доспехах, их винтовки C-14 бьют очередями, разрывая воздух. Пули рикошетят от стен, оставляя дымящиеся вмятины, а воздух дрожит от взрывов гранат.       — Держитесь ближе к стенам! — кричит Рейнор, его голос перекрывает грохот боя.       — Не дайте им зайти в фланг!       Мятежники — инженеры, пилоты, бывшие морпехи — отвечают криками, их оружие бьёт в ответ. Молодой техник, едва ли старше двадцати, с перепачканным сажей лицом, стреляет из дробовика, но пуля Доминиона пробивает его плечо, и он падает с криком, кровь хлещет на пол, как чёрная смола в красном свете. Рейнор бросается к нему, прикрывая его своим телом, и его винтовка выпускает очередь, снося одного из солдат Доминиона. Тот валится, его доспехи дымятся, а из пробоин в нагруднике течёт кровь.       — Проклятье, держись, парень! — рычит Рейнор, его голос дрожит от ярости и боли. Сара, это всё из-за тебя, Менгск, — думает он, и её лицо — её глаза, её улыбка — вспыхивает перед ним, подпитывая его гнев.       — Мэтт, прикрой нас!       Хорнер кивает, его пистолет бьёт точно, и ещё один солдат Доминиона падает, его шлем расколот пулей. Но Мэтт колеблется, его взгляд на мгновение задерживается на павшем враге. Это был Джонсон, — мелькает в его голове. Мы пили с ним в кают-компании месяц назад. Он стискивает зубы, отгоняя воспоминания, и кричит:       — Вперед, за Рейнором! За Керриган!       Но солдаты Доминиона не сдаются. Их командир — высокий, с квадратной челюстью офицер в чёрной броне с золотыми нашивками — выкрикивает приказы, его голос — как лай боевой машины:       — Держать коридор! Убить предателей! За императора!       Его люди перегруппировываются, укрываясь за переборками, и открывают шквальный огонь. Пули свистят, одна из них задевает плечо Хорнера, и он шипит от боли, но не отступает. Мятежники отвечают, и коридор превращается в мясорубку. Кровь смешивается с маслом, тела падают, как сломанные куклы, а крики — человеческие и нечеловеческие — сливаются в хаотичный хор. Где-то внизу раздаётся рёв, и пол дрожит — зерги прорываются всё ближе, их когти царапают металл, их визг режет уши.       — Они идут снизу! — кричит женщина-морпех из команды Рейнора, её лицо покрыто кровью, но глаза горят решимостью.        — Зерги на подходе!       — Тогда разберёмся с этими ублюдками быстрее! — рычит Рейнор, бросаясь вперёд. Он стреляет, и ещё один солдат Доминиона падает, его доспехи разорваны, как бумага. Но их слишком много, и они продолжают наступать, их винтовки бьют без остановки.       Внезапно коридор сотрясает взрыв — граната Доминиона разрывает ящик с оборудованием, и осколки разлетаются, как шрапнель. Рейнор падает на колено, прикрывая голову, и видит, как один из его людей — бородатый инженер по имени Таггарт — получает осколок в грудь. Его крик обрывается, и он оседает, его глаза стекленеют. Рейнор сжимает зубы, его ярость — как раскалённый металл, что сжигает всё внутри.       — За Таггарта! За Сару! — кричит он, и его голос — как гром, что перекрывает хаос. Он бросается вперёд, стреляя, и его люди следуют за ним, их крики полны ярости и отчаяния.       Хорнер, прижавшись к стене, стреляет, прикрывая фланг. Его лицо — маска боли, но он не отступает. Мы были братьями по оружию, — думает он, глядя на солдат Доминиона. А теперь мы рвём друг друга на куски. Всё из-за тебя, Менгск. Он видит, как офицер Доминиона целится в Рейнора, и без раздумий стреляет. Пуля пробивает шлем офицера, и тот падает, его тело конвульсивно дёргается.       Коридор наполняется дымом, кровью и криками. Бой продолжается, но теперь он — не только против Доминиона. Пол снова дрожит, и из вентиляции доносится шипение — зерги близко. Рейнор оглядывается, его глаза горят, как факелы, и он кричит:       — Держитесь! Мы возьмём этот корабль! За Керриган!       Мятежники отвечают криком, их оружие бьёт, как молнии, но хаос нарастает. Зерги лезут из теней, а солдаты Доминиона продолжают стрелять. Коридор — это бойня, где бывшие товарищи убивают друг друга, а Рой ждёт своего часа. И в этом хаосе рождается легенда — легенда о Рейноре, о его ярости, о его борьбе за тех, кого он любил.       От лица Артура Менгска Командный мостик «Норада III» — это крепость из стали и стекла, залитая холодным светом экранов и голографических панелей, которые отображают звёздные карты, тактические данные и хаотичные сигналы с «Гипериона». Воздух тяжёл от запаха озона и напряжения, а гул двигателей крейсера смешивается с приглушёнными голосами офицеров, чьи пальцы лихорадочно бегают по консолям. В центре этого хаоса стоит Арктур Менгск — высокий, с орлиным профилем, в безупречном чёрном мундире с золотыми нашивками Доминиона. Его лицо — маска властной уверенности, но глаза — тёмные, горящие яростью — выдают бурю, что бушует внутри. Экраны перед ним показывают «Гиперион», который, как раненый зверь, содрогается от внутренних взрывов и атак зерг, но всё ещё держится. И теперь он выходит из-под контроля. Его контроля.       Менгск сжимает кулаки, его ногти впиваются в ладони, и он смотрит на главный экран, где отчётливо виден сигнал: «Гиперион» перешёл на автономный режим, связь с Доминионом разорвана. Офицеры за консолями переглядываются, их лица бледнеют, но никто не осмеливается заговорить. Менгск знает, кто стоит за этим. Джим Рейнор. Этот упрямый, несгибаемый ковбой, чья ярость за предательство Керриган теперь угрожает всему, что Менгск строил. Его губы искривляются в презрительной усмешке, но в груди клокочет ярость, как раскалённая лава.       — Связь с «Гиперионом»! — рявкает он, его голос — как удар хлыста, заставляющий офицеров вздрогнуть.       — Немедленно!       Молодой лейтенант, с потным лбом и дрожащими руками, торопливо вбивает команды в консоль. Экран оживает, и сквозь помехи появляется голос — хриплый, полный ярости, но до боли знакомый. Рейнор.       — Менгск, — голос Джима режет, как нож, — твоё время вышло. Ты предал Сару. Ты предал нас всех. «Гиперион» больше не твой.       Менгск стискивает зубы, его лицо краснеет, и он наклоняется к микрофону, его голос — как гром, полный холодной, ядовитой ярости.       — Ты пожалеешь об этом, Джим! — кричит он, его слова эхом отдаются по мостику.       — Ты думаешь, что можешь бросить вызов мне? Доминиону? Ты — ничтожество, Рейнор! Пьяница с Мар-Сары, который возомнил себя героем! Ты думаешь, Керриган была чем-то большим, чем инструмент? Она была пешкой, как и ты!       На экране — тишина. Менгск ждёт ответа, его грудь вздымается, как кузнечные мехи, а офицеры замирают, боясь даже дышать. Но затем раздаётся щелчок — связь обрывается. Экран гаснет, и «Гиперион» на тактической карте начинает манёвр уклонения, уходя от флота Доминиона. Менгск бьёт кулаком по консоли, и металл гудит, как колокол. Его глаза горят, как угли, а лицо искажено яростью, но за этой яростью — тень страха. Он недооценил Рейнора, — мелькает в его голове. Этот ковбой… он не сломается. И он не один.       — Он посмел… — шипит Менгск, его голос — как змеиное шипение, полное яда.       — Он посмел бросить мне вызов.       Он поворачивается к своему старшему офицеру, генералу Дюку, чьё лицо — как каменная маска, скрывающая раздражение. Дюк, в тяжёлой броне, стоит у тактической карты, его пальцы сжимают планшет с отчётами.       — Генерал, — Менгск говорит тихо, но его голос дрожит от сдерживаемой ярости, — подготовьте ударные группы. Если Рейнор хочет играть в героя, мы покажем ему, что бывает с предателями. Дюк кивает, но его глаза сужаются. Рейнор — не просто бунтовщик, — думает он. Он — символ. И если мы не раздавим его быстро, другие последуют за ним. Он отворачивается, отдавая приказы, и мостик оживает: офицеры выкрикивают команды, экраны мигают, показывая траектории кораблей и сигналы зерг, что всё ещё атакуют флот.       Менгск смотрит на звёздную карту, где «Гиперион» — одинокая точка, уходящая в темноту космоса. Его кулаки сжимаются, и он шепчет, как будто Рейнор может его услышать:       — Ты думаешь, что можешь остановить меня, Джим? Ты думаешь, что можешь спасти её? — Его губы искривляются в жестокой усмешке.       — Ты лишь отсрочил неизбежное. Рой или я — ты проиграешь.       Но в глубине души Менгск чувствует холод. Он знает, что Рейнор — не просто пьяница с Мар-Сары. Он — человек, которого ведёт любовь и ярость, и такие люди опасны. Корабль дрожит от далёкого взрыва, и Менгск смотрит в пустоту за иллюминатором, где звёзды кажутся глазами Роя, наблюдающими за ним. Я использовал их, — думает он, — но что, если они используют меня? Он отгоняет эту мысль, но она остаётся, как тень, что следует за ним.       — Приготовьтесь к преследованию, — говорит он, его голос — как сталь, но в нём — трещина сомнения.       — Мы уничтожим «Гиперион». И Рейнора вместе с ним.       От первого лица Джеймса Рейнора Я стою на мостике «Гипериона», мои сапоги твёрдо упираются в металлический пол, но внутри всё дрожит, как будто сам корабль — это моё сердце, готовое разорваться. Воздух пропитан запахом перегретых проводов и пота, а экраны передо мной мигают, показывая хаотичные данные: траектории флота Доминиона, сигналы зерг, всё ещё рвущихся через нижние палубы, и Тарсонис — планета, что горит в иллюминаторе, как погребальный костёр. Красный свет аварийных ламп заливает мостик, отбрасывая тени на лица экипажа — усталые, покрытые сажей и кровью, но горящие решимостью. Мэтт Хорнер стоит у штурвала, его руки сжимают рычаги, а глаза прикованы к консоли. Мы только что отбили корабль у солдат Менгска, но бой ещё не окончен. Зерги лезут из вентиляции, а флот Доминиона дышит нам в затылок. Но я не могу отвести взгляд от Тарсониса, от этого дымящегося шрама в космосе, где я потерял её. Сару.       — Мэтт, — мой голос хриплый, как у человека, что слишком долго кричал, — готовь варп-двигатели. Пора убираться отсюда.       Мэтт оборачивается, его лицо напряжено, но он кивает. Его пальцы летают по консоли, и я слышу, как двигатели начинают гудеть — низкий, нарастающий рёв, что отдаётся в моих костях. Экипаж вокруг меня работает, как единый организм: техники выкрикивают координаты, инженеры проверяют системы, а морпехи у дверей мостика держат оружие наготове, готовые встретить зерг, если те прорвутся. Я чувствую их взгляды на себе, их веру, их страх, и это — как тяжёлый груз на моих плечах. Они идут за мной, — думаю я, и эта мысль — как нож, потому что я не знаю, куда нас веду. Но я знаю, за что мы сражаемся. За неё. За Сару.       — Двигатели на полной мощности, — говорит Мэтт, его голос твёрдый, но в нём — тень сомнения.       — Джим, ты уверен? Если мы прыгнем, Доминион может выследить нас. И зерги… они всё ещё на борту.       Я смотрю на него, и моя челюсть сжимается. Зерги на борту. Доминион за нами. А Сара… она там, в этом аду. Я вижу её лицо — её зелёные глаза, её улыбку, её силу — и чувствую, как ярость и боль сливаются в моей груди, как раскалённый металл. Менгск бросил её на Тарсонисе, зная, что Рой заберёт её. Он использовал пси-эмиттер, чтобы натравить их на планету, и теперь она — часть их кошмара. Но я не сдамся. Не сейчас. Не никогда.       — Прыгай, Мэтт, — говорю я, мой голос — как удар молота.       — Мы не можем остаться здесь. Если Доминион или Рой нас достанут, всё будет напрасно.       Мэтт кивает, и его руки двигаются быстрее. Экраны мигают, показывая координаты варп-прыжка — случайные, в никуда, в тёмную пустоту космоса. Я поворачиваюсь к иллюминатору, где Тарсонис всё ещё виден — дымящаяся планета, окутанная облаками пепла и огня. Я вижу вспышки взрывов, орбитальные удары, тени зерг, что ползут по поверхности, как чёрная чума. И где-то там — она. Сара, прости меня, — думаю я, и мои кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони. Я найду тебя. Я исправлю это.       — Прыжок через десять секунд! — кричит Мэтт, и его голос перекрывает гул двигателей.       — Держитесь!       Экипаж цепляется за поручни, их лица — маски решимости и страха. Я стою, не двигаясь, мои глаза прикованы к Тарсонису, как будто я могу увидеть её, как будто могу вытащить её из этого ада. Корабль дрожит, двигатели ревут, как раненый зверь, и пространство перед иллюминатором начинает искажаться, как будто звёзды плавятся в варп-поле. Я слышу крики с нижних палуб — морпехи сражаются с зерг, их винтовки бьют, их голоса полны отчаяния. Но я не могу думать об этом. Я могу думать только о ней.       — Пять секунд! — голос Мэтта режет воздух, и я чувствую, как «Гиперион» напрягается, готовый к прыжку.       Тарсонис исчезает в иллюминаторе, его огни тонут в чёрной пустоте. Я закрываю глаза, и её лицо — всё, что я вижу. Сара, я не оставлю тебя. Пространство сжимается, звёзды вытягиваются в линии, и «Гиперион» с рёвом уходит в варп-прыжок, унося нас в неизвестность. Мой разум кричит, но я сжимаю кулаки и шепчу, как клятву:       — Менгск, ты заплатишь. Рой, ты заплатишь. Я верну её. Я стою в ангарном отсеке «Гипериона», окружённый гулом двигателей, что всё ещё дрожат после варп-прыжка, и запахом сгоревшего металла, смешанного с кровью и потом. Свет ламп тусклый, мигающий, отбрасывает длинные тени на стены, усеянные вмятинами от пуль и когтей зерг. Передо мной — экипаж, мой экипаж: морпехи, техники, пилоты, инженеры — израненные, покрытые сажей, с глазами, полными усталости, но всё ещё горящими огнём. Их лица — как зеркало моей собственной боли, моей ярости, моего обещания. Мы только что вырвали «Гиперион» из лап Доминиона, отбились от солдат Менгска, но зерги всё ещё где-то в недрах корабля, их визг доносится, как эхо кошмара.       Корабль — наш, но цена была высока. Я чувствую её — боль потерь, лица тех, кто пал в коридорах, и её лицо, Сару, которую я не смог спасти. Мои кулаки сжимаются, кровь всё ещё капает с костяшек, но я стою прямо, потому что эти люди смотрят на меня. Они верят в меня. И я не подведу их. Я делаю шаг вперёд, мои сапоги гулко стучат по металлическому полу, и все взгляды устремляются ко мне. Мэтт Хорнер стоит рядом, его плечо перевязано, но он держится твёрдо, как скала. Я вижу в его глазах ту же решимость, что горит во мне. Мы сделали это, Мэтт, — думаю я, — но это только начало. Я вдыхаю, воздух тяжёлый, как свинец, и поднимаю руку, чтобы привлечь внимание. Тишина опускается на ангар, только далёкий лязг и шипение вентиляции нарушают её.       — Слушайте, — начинаю я, мой голос хриплый, но сильный, как удар молота.       — Мы только что вырвали этот корабль из рук Менгска. Мы потеряли друзей. Братьев. Сестёр.       — Я замолкаю, и её лицо — Сара, её зелёные глаза, её улыбка — вспыхивает передо мной, как нож в сердце.       — Мы потеряли тех, кого любили. Менгск предал нас. Он предал Керриган. Он бросил её на Тарсонисе, зная, что Рой заберёт её. Он использовал нас, как пешек, ради своей проклятой короны.       Я вижу, как лица экипажа темнеют, их глаза горят гневом, болью, решимостью. Молодая женщина-морпех, с перевязанной рукой и кровью на щеке, сжимает винтовку так, что её костяшки белеют. Техник, чьё лицо покрыто сажей, опускает взгляд, но я вижу, как его плечи дрожат от сдерживаемой ярости. Они знают. Они видели. Они чувствуют ту же боль, что сжигает меня.       — Мы больше не «Сыны Корхала», — продолжаю я, и мой голос набирает силу, как буря.       — Мы не пешки Менгска. Мы — призраки, которых он бросил. Призраки тех, кого он предал. С этого дня мы — «Рейдеры Рейнора»!       Крики экипажа разрывают тишину — яростные, полные силы, как рёв зверя, что вырвался из клетки. Я вижу, как они поднимают кулаки, винтовки, инструменты, их голоса сливаются в единый гимн. За Сару, — думаю я, и моё сердце сжимается, но я не позволяю себе сломаться. Я должен быть сильным. Для них. Для неё.       — Мы будем бороться! — кричу я, и мой голос гремит, как гром.       — За тех, кого потеряли! За тех, кого Менгск бросил! За Керриган! За каждого из нас!       Экипаж отвечает криком, их голоса — как волна, что бьёт по стенам ангара. Я вижу, как Мэтт кивает мне, его глаза блестят, и я знаю, что он со мной до конца. Мы — не армия, — думаю я, — мы — семья. И мы будем сражаться. Я делаю шаг вперёд, и экипаж расступается, их взгляды полны веры, решимости, надежды. Я вижу молодого пилота, который вытирает кровь с лица, но его улыбка — как вызов судьбе. Я вижу инженера, который чинит повреждённый дроид, но его руки двигаются с новой силой. Они — мои «Рейдеры». Моя армия. Моя надежда.       — Мэтт, — говорю я, поворачиваясь к Хорнеру, мой голос тише, но твёрдый, как сталь.       — Подготовь корабль. Мы не знаем, куда нас занесло, но мы найдём путь. Мы найдём её.       Мэтт кивает, его лицо серьёзно, но в нём — искра, что говорит: он верит. Он хлопает меня по плечу, и я чувствую тепло его поддержки.       — Мы найдём её, Джим, — говорит он тихо, но с такой уверенностью, что я почти верю, что это возможно.       — И Менгск заплатит.       Я киваю, и мой взгляд падает на иллюминатор, где звёзды сияют в бесконечной пустоте. Где-то там — Сара, поглощённая Роем, но я не верю, что она потеряна. Я найду тебя, — клянусь я, и моя рука сжимается в кулак. И я заставлю Менгска ответить за всё. А за моей спиной — крики «Рейдеров», их голоса — как гимн новой войны, новой легенды.       — За «Рейдеров»! — кричу я, и ангар взрывается их рёвом.       — За Керриган! Планета Чар — это ад, выкованный из огня и пепла. Равнины из чёрного обсидиана простираются до горизонта, изрезанные реками раскалённой лавы, что текут, как кровь самой планеты. Небо над головой — багровое, заволоченное дымом и пеплом, сквозь которые пробиваются тусклые лучи умирающей звезды. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом серы и горелого камня, а земля дрожит от далёких извержений, как будто Чар живёт, дышит, стонет под тяжестью своей собственной ярости. Среди этого пейзажа смерти, в центре огромного кратера, окружённого зазубренными пиками вулканического стекла, лежит биомасса Роя — вязкая, пульсирующая, как живое сердце. Она шевелится, извивается, её поверхность покрыта венами, что светятся зловещим фиолетовым светом, как будто сама тьма обрела плоть.       Хризалид возвышается над кратером — огромный, размером с боевой крейсер, его оболочка покрыта хитином, что блестит, как чёрный металл, и пульсирует, как будто внутри бьётся гигантское сердце. Его поверхность усеяна шипами, что извиваются, как живые, и трещинами, из которых сочится флуоресцирующая жидкость, шипящая, когда она касается раскалённой земли. Вокруг хризалида ползают зерглинги, их когти царапают обсидиан, их визг сливается с низким гулом, что исходит из биомассы. Гидралиски шипят, их шипы дрожат, готовые к удару, а муталиски парят над кратером, их крылья режут воздух, как лезвия. Это не просто место. Это — алтарь Роя, где рождается нечто новое, нечто ужасающее.       В центре кратера, у подножия хризалида, стоит фигура — тень, окутанная дымом и пеплом. Её очертания человеческие, но искажённые, как будто плоть смешалась с хитином. Длинные, изогнутые когти, что светятся тем же фиолетовым светом, что и хризалид, касаются земли, оставляя дымящиеся следы. Глаза — два пылающих уголька — смотрят в пустоту, но в них — разум, холодный, безжалостный, как сама пустота космоса. Это — не человек. Это — нечто большее. Нечто, рождённое из предательства, из боли, из воли Роя. Это — Королева Клинков, ещё не полностью сформированная, но уже пробуждающаяся.       Хризалид пульсирует быстрее, его оболочка трескается, и из трещин вырывается свет, ослепительный, как рождение звезды. Земля дрожит, лавовые реки шипят, выбрасывая облака пара, и зерг вокруг издают хор визгов, как будто приветствуя своего бога. Биомасса вокруг хризалида оживает, из неё формируются новые твари — существа, чьи тела — кошмарный гибрид человеческой плоти и хитина зерг. Один из них, с винтовкой, сросшейся с рукой, поднимает голову, его глаза пусты, но в них — отголоски человеческой души, поглощённой Роем. Другой — с когтями, что сочатся кислотой, — движется, как призрак, его движения быстры, как у зерглинга, но разум — человеческий, искажённый, подчинённый.       Вдалеке раздаётся рёв — ультралиск, чьи клинки-бивни блестят в свете лавы, выходит из тени, его шаги сотрясают землю. Он останавливается у хризалида, как страж, его глаза горят, как звёзды смерти. Рой собирается, их хор становится громче, и в этом звуке — симфония голода, что пожирает миры. Хризалид трескается ещё сильнее, и из него вырывается волна псионической энергии, что заставляет воздух дрожать, а камни вокруг крошиться в пыль. Фигура у подножия хризалида поднимает голову, её когти сжимаются, и голос — женский, но искажённый, как эхо из бездны, — раздаётся в пустоте:       — Я… пробуждаюсь.       Звук её голоса — как раскат грома, что заставляет зерг замереть. Зерглинги склоняют головы, гидралиски шипят, муталиски кружат выше, а ультралиск издаёт низкий рёв, как будто кланяясь своему новому богу. Хризалид пульсирует ещё раз, и его оболочка начинает раскрываться, как цветок, из которого рождается смерть. Свет становится ослепительным, и в нём — тень существа, чья сила изменит галактику. Это — не конец. Это — начало.       От первого лица Рой/Керриган Я… тьма. Тьма, что пульсирует, как сердце, что дышит, как живое существо. Я — внутри неё, внутри хризалида, окружённая вязкой, тёплой биомассой, что обволакивает меня, как утроба. Она шепчет. Нет, не шепчет — поёт. Миллионы голосов, миллионы жизней, поглощённых, сплетённых в единую симфонию. Рой. Он течёт через меня, его воля — как река кислоты, что растворяет всё, что я была. Боль… боль — это всё, что я знаю. Она режет, как нож, но она — часть меня, часть этой песни. Я чувствую, как моё тело меняется, кости ломаются и срастаются, плоть сплетается с хитином, вены наполняются чем-то новым, горячим, ядовитым. Мои глаза — они видят, но не как раньше. Они видят звёзды, миры, бесконечность голода. Рой… он — един.       …боль… голоса… Они кричат во мне, миллионы, миллиарды, их визг, их шипение, их рёв — как волны, что бьют о мой разум. Я пытаюсь вспомнить… кто я? Обрывки памяти вспыхивают, как искры в темноте. Лицо. Его лицо. Джим. Его глаза, полные боли, его голос, зовущий меня. Сара. Я была… Сарой. Но Сара тонет, её голос слаб, как шёпот в бурю. Рой сильнее. Он заполняет меня, переписывает, как код, что стирает старую программу. Я чувствую когти, что растут из моих пальцев, длинные, изогнутые, как клинки, светящиеся фиолетовым светом. Я чувствую крылья — нет, не крылья, но что-то, что шевелится за моей спиной, как тени, готовые разорвать реальность. Я — не человек. Я — больше. Я — Рой.       …голоса… Они поют, и я пою с ними. Их голод — мой голод. Их воля — моя воля. Но где-то в глубине, в трещинах моего разума, я слышу её — Сару. Она кричит, борется, цепляется за обрывки. Джим… Его имя — как раскалённый уголь, что жжёт меня. Я вижу его, в потрёпанной куртке, с винтовкой в руках, его глаза, полные ярости и любви. Он зовёт меня. Он не сдаётся. И что-то во мне — что-то человеческое — отвечает. Месть… Это слово вспыхивает, как молния, и я чувствую, как оно сливается с волей Роя. Месть. Не только за меня. За всех, кого они пожрали. За миры, что стали пеплом. За него. За Менгска.       Хризалид дрожит вокруг меня, его оболочка трескается, и я чувствую, как свет — зловещий, фиолетовый, как сама пустота — вырывается наружу. Я слышу их — зерглингов, гидралисков, муталисков, ультралисков — их визг, их рёв, их поклонение. Они ждут меня. Они знают, что я рождаюсь. Я — их Королева. Их Клинок. Но в глубине моего разума — её голос, слабый, но не сломленный. Джим… я помню… И я знаю: Рой хочет пожрать всё, но я… я хочу большего. Я хочу, чтобы Менгск заплатил. Я хочу, чтобы галактика узнала мой гнев.       …Рой… един… Я открываю глаза — или то, что стало моими глазами, — и вижу Чар: реки лавы, что текут, как кровь, обсидиановые равнины, что дрожат под шагами моих детей. Я чувствую их, миллионы, связанных со мной, их разумы — как нити в паутине, что я плету. Я поднимаю руку, и когти режут воздух, оставляя дымящиеся следы. Я — не Сара. Я — больше. Я — Королева Клинков. И я иду.

Сцена обрывается звуком трескающегося хризалида, пронзительным визгом зерг и низким гулом, что разносится по равнинам Чара, как предвестие конца. Конец главы.