Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: В Логове Зверя

      От первого лица Джеймса Рейнора Чар воняет смертью. Воздух здесь — как дыхание доменной печи, пропитанное серой и чем-то ещё, что режет лёгкие, как ржавый нож. Я стою на раскалённой земле, чувствуя, как жар пробирается сквозь подошвы моих ботинок, будто я наступил на сковороду, забытую на огне. Багровое небо над головой смотрит на нас, как глаз какого-то чёртова демона, и я клянусь, оно ухмыляется. Вокруг — руины старого аванпоста Конфедерации, покосившиеся стальные конструкции, покрытые коркой пепла и крипа, этого проклятого зергского ковра, что шипит, как змея, под ногами. Где-то вдалеке гудят вулканы, их низкий рёв — как предупреждение, что этот мир хочет нас сожрать. Мой бронекостюм, потрёпанный и исцарапанный, скрипит, когда я пригибаюсь за обломком стены, сжимая винтовку. Зерглинги рыщут в тенях, их когти скребут по камням, а глаза горят, как угли. Мы, «Рейдеры», пробиваемся к контейнерам с веспен-газом — наш билет отсюда, если, конечно, мы не станем кормом для этих тварей.       — Вэнс, сколько у тебя осталось патронов? — кричу я, перезаряжая винтовку. Мой голос хрипит через вокс, заглушаемый треском выстрелов и визгом зерглингов.       Вэнс, мой старый друг, прижимается к соседнему обломку, его бронекостюм весь в грязи и царапинах. Он проверяет магазин, и я вижу, как его лицо кривится под забралом.       — Двадцать, может, тридцать, — рычит он. — Если эти твари не заткнутся, я начну кидаться камнями!       — Отлично, — бормочу я, высовываясь из укрытия и давая очередь по зерглингу, что слишком близко подобрался. Пули рвут его хитин, и тварь падает, визжа, как свинья на бойне.       — Ещё два контейнера, и у нас хватит газа для прыжка. Держись, старик.       Два контейнера, — думаю я, и в голове крутится старая привычка из времён Конфедерации: подсчитывать ресурсы, как в проклятой стратегии. Веспен-газ — наш ключ к спасению, но патроны тают быстрее, чем лёд на этой адской сковороде. Я оглядываюсь: Лилия, наш снайпер, лежит на пригорке, её винтовка плюётся смертью, каждый выстрел — как меткий удар в глаз зерглинга. Она — машина, но даже её запас на исходе.       — Джим, в следующий раз, когда будешь выбирать курорт, напомни мне взять солнцезащитный крем! — кричит Лилия, её голос пробивается сквозь треск её винтовки. Она целится, и ещё один зерглинг падает, его голова разлетается, как переспелый арбуз.       — И, чёрт возьми, огнемёт!       Я не могу сдержать ухмылку, несмотря на то, что пот заливает глаза, а бронекостюм трещит от жара.       — Лилия, если мы выберемся, я куплю тебе целый арсенал! — ору я, и тут же пригибаюсь, когда когти зерглинга царапают стену над моей головой, осыпая меня искрами и пылью.       Чёрт возьми, Чар, — думаю я, стреляя в ответ. Тварь падает, но за ней уже бегут другие, их глаза горят, как факелы, а когти оставляют борозды в крипе. Этот мир — не просто планета. Это ад, где всё хочет тебя убить, и даже воздух, кажется, шепчет: «Ты здесь чужой». Но я — Джим Рейнор, и я не сдаюсь. Мы пробьёмся к этим контейнерам, даже если придётся вырезать весь проклятый Рой.       — Мэтт, что с подкреплением? — кричу я в вокс, перекатываясь в новое укрытие. Мой взгляд падает на контейнеры с веспеном, их зелёное свечение манит, как оазис в пустыне.       — «Гиперион» на орбите, но зерг блокируют зону высадки! — отвечает Мэтт, его голос напряжён, как струна.       — Держитесь, капитан, мы пробиваемся!       — Пробивайтесь быстрее, парень! — рычу я, и тут же выпускаю очередь по очередному зерглингу, что прыгает на Вэнса. Тварь падает, но её визг эхом разносится по каньону, и я знаю: их станет больше. Нам нужно спешить.       Ещё два контейнера, — повторяю я про себя, как мантру. Земля под ногами дрожит, крип шипит, а багровое небо смотрит на нас, как глаз, что знает: мы — добыча. Но я не добыча. Я — Джим Рейнор, и я вытащу свою команду из этого ада, даже если придётся драться с самим дьяволом. Чар — это ад, где даже тени хотят тебя прикончить. Я пригибаюсь за ржавой балкой, что когда-то была частью аванпоста Конфедерации, и чувствую, как пот катится по спине, смешиваясь с жаром этого проклятого мира. Багровое небо над нами пылает, как глаз какого-то древнего зверя, а крип под ногами шипит, будто живой, словно хочет сожрать мои ботинки. Зерглинги всё ещё визжат, их когти царапают обсидиановые скалы, а глаза горят, как угли в топке. Моя винтовка дымится, патроны на исходе, и я знаю, что ещё одна волна этих тварей — и мы с «Рейдерами» станем обедом. Вэнс, прижавшись к обломку стены, стреляет короткими очередями, его лицо под забралом бледнее обычного. Лилия, лёжа на пригорке, выцеливает очередного зерглинга, её снайперка плюётся смертью с холодной точностью. Мы почти добрались до второго контейнера с веспен-газом, но, чёрт возьми, этот мир делает всё, чтобы нас остановить.       И вдруг — тишина. Резкая, как удар ножа. Визг зерглингов обрывается, будто кто-то выключил звук. Я слышу только своё тяжёлое дыхание и скрип брони Вэнса. Зерг, что только что лезли на нас, как стая бешеных собак, начинают пятиться, их когти скребут по крипу, а глаза, горящие ненавистью, теперь полны… страха? Они визжат, но не от ярости — от ужаса, и убегают, растворяясь в тенях каньона, как крысы, почуявшие кошку. Я моргаю, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит. Это же зерг, — думаю я, — они не убегают. Они жрут, пока не сдохнут.       — Что за хрень? — шепчет Вэнс, его голос дрожит, как струна, готовая лопнуть. Он опускает винтовку, но его пальцы всё ещё сжимают её, как будто он ждёт подвоха.        — Джим, ты это видишь? Они… бегут?       — Вижу, — рычу я, высовываясь из укрытия. Мой взгляд скользит по каньону, где багровый свет смешивается с тенями, создавая зловещий полумрак. Крип всё ещё шипит, но зерг исчезли, оставив за собой только лужи их вонючей крови и обрывки хитина.       — Лилия, что у тебя?       Она приподнимается, её снайперка всё ещё прижата к плечу.        — Ничего, босс, — отвечает она, её голос напряжён, как пружина.        — Они свалили, будто сам дьявол за ними гонится. Но я не вижу… подожди. Что-то движется.       Я поворачиваю голову, и моё сердце замирает. Из теней каньона, там, где багровый свет гаснет в чёрной дымке, появляются фигуры. Высокие, стройные, но окутанные тьмой, как будто сама ночь обрела форму. Их доспехи — тёмные, как обсидиан, усыпаны зелёными кристаллами, что мерцают, как глаза хищников. Они двигаются бесшумно, их шаги — как шёпот ветра, и я клянусь, они не отбрасывают теней, хотя багровое солнце Чара должно их рисовать на земле. Кто они, чёрт возьми? — думаю я, и мой палец замирает на спусковом крючке. Это не зерг. Это не люди. Это… что-то другое.       — Джим, — шепчет Лилия, и её голос дрожит, чего я от неё почти никогда не слышал.       — Это протоссы? Но они… не такие, как те, что жгли Мар-Сару.       — Не знаю, — цедю я, не сводя глаз с фигур. Их движения — как танец, плавный, но смертельно точный, и я чувствую, как холод пробирает меня до костей, несмотря на адскую жару Чара. — Но держите оружие наготове. Что-то мне подсказывает, что эти ребята не из тех, кто просто зашёл поболтать.       Вэнс тихо ругается, его винтовка поднимается, но я кладу руку на его плечо.       — Спокойно, — шепчу я.       — Если они хотели нас прикончить, мы бы уже были мертвы.       Фигуры останавливаются на краю каньона, их кристаллы вспыхивают, как звёзды в ночи, и я чувствую, как их присутствие давит на мой разум, как будто кто-то копается в моих мыслях. Чёрт возьми, это хуже, чем зерг, — думаю я, и моя рука невольно сжимает винтовку сильнее. Тишина становится невыносимой, как натянутая струна, готовая лопнуть. Зерг ушли, но я знаю: что-то гораздо хуже только что пришло.       — Эй, вы! — кричу я, и мой голос звучит громче, чем я хотел, эхом отражаясь от скал.       — Назовись, или я начну стрелять!       Фигуры не отвечают. Лишь одна из них, самая высокая, слегка поворачивает голову, и я клянусь, её глаза — если у них вообще есть глаза — смотрят прямо в мою душу. Тени вокруг них сгущаются, как будто сам Чар боится их света. И я понимаю: это не просто протоссы. Это что-то, чего я никогда раньше не видел. И, чёрт возьми, это пугает меня больше, чем весь Рой. Чар — это ад, где даже воздух хочет тебя убить, а тени, кажется, шепчут твоё имя перед тем, как вонзить нож в спину. Я стою, прижавшись к ржавой балке старого аванпоста Конфедерации, и чувствую, как жар земли пробирается сквозь ботинки, обжигая ноги, будто я стою на раскалённой сковороде. Багровое небо над нами смотрит, как глаз демона, а крип, этот проклятый зергский ковёр, шипит под ногами, словно змея, готовая укусить. Моя винтовка дымится, патроны почти на нуле, а сердце колотится так, что заглушает далёкий гул вулканов. Вэнс рядом, его бронекостюм весь в грязи, винтовка дрожит в руках, а Лилия на пригорке всё ещё держит палец на спусковом крючке своей снайперки, её глаза шарят по каньону. Зерги, что только что рвали нас на части, сбежали, визжа от ужаса, и это пугает меня больше, чем их когти. А теперь перед нами — эти фигуры. Высокие, стройные, окутанные тьмой, как будто сама ночь обрела форму. Их доспехи — чёрные, как обсидиан, усыпаны зелёными кристаллами, что мерцают, как глаза хищников в темноте. Они не двигаются, но я чувствую, как их присутствие давит на мой разум, как будто кто-то копается в моих мыслях. Чёрт возьми, кто они такие? — думаю я, и мой палец замирает на спусковом крючке.       — Джим, что за хрень? — шепчет Вэнс, его голос хрипит через вокс, полный напряжения.       — Они не стреляют, не нападают… но, чёрт, я бы предпочёл, чтобы они это сделали. Эта тишина хуже зергского визга.       — Спокойно, — цедю я, не сводя глаз с фигур. Их кристаллы вспыхивают, как звёзды в ночи, и я клянусь, они не отбрасывают теней, хотя багровое солнце Чара должно рисовать их силуэты на земле.       — Лилия, видишь что-нибудь?       — Ничего, босс, — отвечает она, её голос натянут, как струна.       — Они просто стоят. Но… подожди. Один из зерглингов!       Я поворачиваю голову и вижу, как из теней каньона вырывается зерглинг — один из тех, что не успел сбежать. Его когти скребут по крипу, глаза горят, как угли, а пасть разинута в яростном визге. Он бросается прямо на ближайшую тёмную фигуру, ту самую, что смотрела на меня, как будто видела мою душу. Я жду, что она двинется, уклонится, поднимет оружие — что угодно. Но она стоит неподвижно, как статуя, её доспехи растворяются в тенях, а зелёные кристаллы на них сияют, как маяки в ночи.       И тогда я вижу это. Её рука — или что там у этих тварей вместо рук — делает едва заметное движение, и в воздухе вспыхивает зелёный клинок, его пламя — как жидкий изумруд, что гудит, как живое. Зерглинг прыгает, но клинок встречает его в полёте, и… это не просто удар. Это не разрез. Тварь зависает в воздухе, её визг обрывается, как будто кто-то выключил звук. Её тело начинает рассыпаться. Не разрубленное, не окровавленное — оно словно высыхает, превращается в пепел, что оседает на крипе, как чёрный снег. Хитин трескается, глаза гаснут, а жизнь — или то, что у зерг можно назвать жизнью — вытекает из него, как вода из треснувшего кувшина. Клинок не режет. Он пожирает, высасывает саму суть, оставляя лишь пустую оболочку, что рассыпается в пыль.       Я замираю, мой желудок сжимается, и я чувствую, как холод пробирает меня до костей, несмотря на адскую жару Чара. Чёрт возьми, — думаю я, — это хуже, чем когти зерг. Это… это как смерть, что смотрит тебе в глаза. Моя винтовка кажется мне бесполезной железкой, и я невольно отступаю на шаг, хотя всё во мне кричит, что бежать бесполезно.       — Джим… — голос Лилии дрожит, её снайперка опущена, и я вижу, как её руки трясутся.       — Что это было? Это… это не оружие. Это что-то… другое.       — Не знаю, — бормочу я, и мой голос звучит хрипло, как будто я проглотил песок.       — Но я уверен, что не хочу быть на месте того зерглинга.       Вэнс тихо ругается, его винтовка всё ещё нацелена на фигуры, но я вижу, как его пальцы дрожат.       — Они нас даже не замечают, — шепчет он.       — Как будто мы для них… никто.       Я смотрю на тёмные фигуры, и та, что убила зерглинга, медленно поворачивает голову. Её кристаллы вспыхивают, и я клянусь, я чувствую, как её взгляд — если у них есть глаза — проходит сквозь меня, как нож сквозь масло. Тени вокруг них сгущаются, как будто сам Чар боится их света, и я понимаю: это не просто протоссы. Это что-то гораздо хуже. И гораздо опаснее.       — Держитесь, — шепчу я, сжимая винтовку.       — Что бы это ни было, мы не дадим им нас запугать.       Но в глубине души я знаю: это не страх перед зерг. Это что-то новое. И, чёрт возьми, оно пугает меня больше, чем весь проклятый Рой.       От лица Зератула Чар — это рана во вселенной, где само мироздание истекает кровью. Багровое небо пылает над каньонами, его свет сочится сквозь трещины в обсидиановых скалах, как раскалённая лава, а гул вулканов — низкий, утробный — отдаётся в костях, как биение сердца древнего зверя. Фиолетовый крип, что покрывает землю, шипит и пульсирует, словно живое существо, чья воля подчинена Рою. Зератул движется сквозь тени, его тёмная броня, усыпанная зелёными кристаллами, сливается с мраком, как призрак, что не принадлежит этому миру. Его клинок Пустоты, пылающий зелёным огнём, гудит в руке, как продолжение его воли — холодной, но непреклонной. За ним следуют другие Неразимы, их шаги бесшумны, их фигуры растворяются в тенях, а кристаллы на доспехах мерцают, как звёзды, что тонут в бездне. Они — охотники, тени, что несут свет, и их цель — церабрат, генерал Роя, чей псионический сигнал режет их разумы, как нож. Зератул чувствует его — холодный, мощный, как буря, что бушует в сердце Пустоты, — и знает: этот церабрат — не просто враг. Он — ключ к правде, что скрывается в тенях.       Его пси-сенсоры, усиленные Пустотой, улавливают присутствие терранов неподалёку. Их разумы — шумные, хаотичные, как бурлящий поток, полный страха, гнева и упрямого желания жить. Зератул ощущает их мысли, как диссонанс в песне Пустоты, и его губы — если у Неразимов можно назвать это губами — слегка кривятся. Они как насекомые, — думает он, — что строят свои муравейники на краю вулкана. Глупые, но достойные уважения. Их «песнь» полна отчаяния, но в ней есть сила — упрямство, что не даёт им сломаться, даже когда Чар дышит им в спины. Он чувствует их страх, их борьбу за выживание, но игнорирует их. Они — не его цель. Его путь лежит глубже, туда, где пульсирует сердце Роя, где церабрат ждёт, окружённый своими тварями.       Зератул делает знак своим воинам, и они растворяются в тенях, их маскировка окутывает их, как плащ из самой ночи. Каньон вокруг них — лабиринт из обсидиана и крипа, где каждый камень может скрывать ловушку, а каждая тень — смерть. Зерг где-то рядом, их визг доносится издалека, но они бегут, напуганные присутствием Неразимов. Зератул знает, почему. Пустота в его клинке — не просто оружие. Это сила, что пожирает жизнь, высасывает суть, оставляя лишь пустоту. Он вспоминает, как только что одним движением клинка обратил зерглинга в пепел, его тело рассыпалось, как песок под ветром. Они боятся нас, — думает он, и эта мысль — как холодный ветер, что касается его разума. — И они правы.       — Вперёд, — шепчет он своим воинам, его ментальный голос — как звон кристалла, что звучит в Пустоте.       — Церабрат близко. Его разум — как маяк. Следуйте за ним.       Один из Неразимов, молодая воительница по имени Саразин, отвечает, её голос — как эхо в тенях: — Его сигнал усиливается, Претор. Но я чувствую… что-то ещё. Тьму, что глубже Роя.       Зератул замирает, его кристаллы вспыхивают ярче, как будто откликаются на её слова. Тьма, что глубже Роя, — думает он, и имя Амон вспыхивает в его разуме, как раскалённый уголь. Рашагал предупреждала его об этом, её слова — «Найди её источник. Узнай правду» — звучат, как клятва, что связывает его с заветом Неразимов. Он чувствует, как Пустота шепчет, её голос — как миллионы звёзд, что поют без мелодии, и её зов тянет его вперёд, в сердце каньона, где церабрат скрывается, окружённый ульями Роя.       — Мы найдём её, — отвечает он, его голос — как буря, что рвёт тени.       — Но сначала — церабрат. Его смерть ослабит Рой… и, возможно, откроет нам путь к правде.       Крип под его ногами шипит, как будто чувствует его решимость, а воздух становится тяжелее, пропитанный серой и озоном. Зератул движется вперёд, его клинок Пустоты гудит, как живое существо, готовое к охоте. Тени каньона сгущаются, их мрак — как отражение его души, но он не боится. Он — Неразим, тень, что несёт свет, и его путь — это завет, что он не предаст. Где-то вдали раздаётся визг зерг, но он не обращает на них внимания. Его цель — церабрат, и он знает: эта охота изменит всё.       От лица Джеймса Рейнора Чар — это ад, где каждый вдох — как глоток раскалённого пепла, а каждый шаг — игра со смертью. Я стою, прижавшись к ржавому обломку аванпоста Конфедерации, и чувствую, как жар земли пробирается сквозь ботинки, будто хочет прожечь мне ноги. Багровое небо над головой смотрит, как глаз демона, а фиолетовый крип под ногами шипит, словно живой, готовый вцепиться в мою броню. Моя винтовка всё ещё дымится, патроны почти кончились, и я клянусь, что моё сердце колотится громче, чем далёкий гул вулканов. Вэнс рядом, его винтовка дрожит в руках, а Лилия на пригорке не отрывает глаз от прицела, её пальцы всё ещё на спусковом крючке. Зерги сбежали, визжа от ужаса, и это уже само по себе заставляет мои нервы звенеть, как перетянутая струна. Но то, что я только что увидел, — этот зелёный клинок, что обратил зерглинга в пепел, — пугает меня больше, чем весь проклятый Рой. Перед нами — фигуры, высокие, стройные, окутанные тьмой, как будто ночь обрела форму. Их доспехи — чёрные, как обсидиан, усыпаны зелёными кристаллами, что мерцают, как глаза хищников. Они стоят неподвижно, но их присутствие давит на мой разум, как будто кто-то лезет мне в голову. Чёрт возьми, кто они такие? — думаю я, и мой палец замирает на спусковом крючке.       — Джим, что делать? — шепчет Вэнс, его голос хрипит через вокс, полный напряжения. — Они не нападают, но… чёрт, я бы предпочёл, чтобы они это сделали. Эта тишина хуже, чем зерг.       — Держи позицию, — цедю я, не сводя глаз с фигур. Их кристаллы вспыхивают, как звёзды в ночи, и я клянусь, они не отбрасывают теней, хотя багровое солнце Чара должно рисовать их силуэты на крипе.       — Лилия, что видишь?       — Они двигаются, — отвечает она, её голос натянут, как проволока.       — Но не к нам. Они… идут дальше. Как будто нас тут вообще нет.       Я слежу за ними, и моё сердце сжимается, как будто его стиснула ледяная рука. Высокая фигура впереди — та, что разнесла зерглинга в пыль одним движением клинка — движется вперёд, её шаги бесшумны, как шёпот ветра. Остальные следуют за ней, их доспехи растворяются в тенях каньона, как призраки, что не принадлежат этому миру. Они проходят мимо нас, не удостоив даже взглядом, как будто мы — не более чем муравьи под их ногами. Это что, протоссы? — думаю я, вспоминая золотые доспехи тех, что сжигали Мар-Сару. Но эти… эти другие. Они не сияют, как солнце. Они — тьма, что пожирает свет.       — Эй! — кричу я, и мой голос звучит громче, чем я ожидал, эхом отражаясь от скал.       — Ты кто такой?!       Высокая фигура замирает, всего на мгновение, не поворачиваясь ко мне. Остальные Неразимы — я уже понял, что это не просто протоссы — продолжают движение, растворяясь в тенях, но этот, их лидер, стоит неподвижно. Его кристаллы вспыхивают ярче, и я чувствую, как что-то холодное, как лезвие, касается моего разума. А затем — голос. Не в ушах, а прямо в голове, как шёпот теней, глубокий и зловещий, но странно спокойный, без злобы.       — Мы те, кто охотится во тьме, — звучит он, и каждое слово — как холодный ветер, что пробирает до костей.       — Не мешайте нам, терран, и, возможно, вы доживёте до следующего рассвета.       Я моргаю, пытаясь осознать, что только что произошло. Мой разум гудит, как будто кто-то ударил по нему молотом, и я клянусь, что чувствую его взгляд, хотя он даже не повернулся.       — Чёрт возьми, — бормочу я, и моя винтовка опускается, как будто сама понимает, что против этого… чего бы то ни было она бесполезна.       — Джим, ты слышал это? — шепчет Лилия, её голос дрожит, и я вижу, как её снайперка медленно опускается. — Он… он говорил прямо у меня в голове.       — Да, — рычу я, сжимая кулаки.        — И, похоже, он не в настроении для светской беседы.       Вэнс тихо ругается, его винтовка всё ещё нацелена туда, где только что стояла фигура.        — Они нас даже не заметили, — бормочет он.       — Как будто мы для них… никто.       Я смотрю, как высокая фигура растворяется в тенях каньона, её зелёные кристаллы гаснут, как звёзды, что тонут в ночи. Остальные следуют за ней, их силуэты исчезают, как будто их никогда и не было. Крип под ногами шипит, багровое небо смотрит, как глаз демона, а гул вулканов становится громче, как будто Чар смеётся над нами. Они охотятся во тьме, — повторяю я про себя, и эта мысль — как холодный нож в груди. Я не знаю, кто они, но я знаю одно: они не наши враги. Пока. И, чёрт возьми, я не уверен, хочу ли я узнать, что будет, если они ими станут.       — Лилия, Вэнс, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо.       — Собираем газ и валим отсюда. Что-то мне подсказывает, что это место только что стало ещё опаснее.       Но в глубине души я знаю: этот шёпот в моей голове, этот зелёный клинок, что обратил зерглинга в пепел, — это не конец. Это только начало. И я, Джим Рейнор, похоже, вляпался во что-то гораздо большее, чем просто охота за веспен-газом.

Часть II: Свет и Тень

      От лица Тассадара Чар — это рана во вселенной, где само мироздание истекает кровью. Багровое небо пылает над тёмными каньонами, его свет сочится сквозь обсидиановые скалы, как раскалённая лава, а гул вулканов — низкий, тяжёлый — сотрясает воздух, словно дыхание древнего зверя. Фиолетовый крип, что покрывает землю, шипит и пульсирует, как живое сердце Роя, а далёкий визг зерг режет тишину, как когти, что рвут плоть. Тассадар, Вершитель Айура, стоит на краю каньона, его золотые доспехи сияют, как солнце, что бросает вызов тьме. Его псионические клинки, пылающие голубым огнём Кхалы, гудят в руках, их свет отражается в обсидиане, как звёзды, что падают в бездну. Видения, что привели его на Чар, всё ещё горят в его разуме — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой, и голоса, что шепчут о конце всего. Он спустился в этот ад, ведомый долгом, но теперь его сердце сжимается от предчувствия. Он чувствует его — Зератула, тень Айура, чья аура, холодная и хаотичная, как Пустота, режет его разум, как лезвие.       Тассадар шагает вперёд, его доспехи звенят, а голубой огонь клинков освещает каньон, разгоняя тени. Он видит его — Зератула, стоящего на уступе, окружённого своими Неразимами. Их тёмные доспехи, усыпанные зелёными кристаллами, сливаются с мраком, а клинки Пустоты в их руках гудят, как шёпот самой бездны. Зератул неподвижен, его фигура — как статуя, вырезанная из ночи, но его кристаллы вспыхивают, как глаза хищника, что следит за добычей. Атмосфера между ними напряжена, почти электрическая, как перед ударом молнии. Золотое сияние Тассадара, символ Кхалы и единства, сталкивается с тёмной аурой Зератула, пропитанной хаосом Пустоты. Это не просто встреча двух воинов. Это столкновение двух идеологий, двух путей, двух миров, что разошлись, как звёзды, падающие в разные бездны.       — Зератул, — голос Тассадара звучит, как звон кристалла, твёрдый, но полный скорби. Он делает шаг вперёд, его клинки опущены, но их голубой огонь пылает, как вызов.       — Я знал, что найду тебя здесь, в этом аду. Но даже я не мог предвидеть, как далеко ты ушёл от света.       Зератул слегка склоняет голову, его кристаллы вспыхивают, и его ментальный голос, холодный и глубокий, как Пустота, касается разума Тассадара.        — Тассадар, Вершитель Айура, — отвечает он, и в его голосе — смесь уважения и горечи.        — Ты пришёл за мной? Или за тем, что скрывается в тенях этого мира?       Тассадар замирает, его глаза — если у протоссов можно назвать это глазами — горят, как звёзды, что не гаснут даже в бурю. Он чувствует шрамы в душе Зератула, его боль, его потерю, и это режет его глубже, чем любой клинок. Он был моим братом, — думает Тассадар, и эта мысль — как нож, что вонзается в сердце. — Но он выбрал тьму. Он делает ещё шаг, его доспехи сияют, как солнце, но тени каньона, кажется, сопротивляются его свету.       — Я пришёл за правдой, — говорит Тассадар, его голос — как буря, что рвёт тишину.       — Мои видения привели меня сюда. Я видел тьму, что старше звёзд, что угрожает всему, что мы знаем. Но ты… ты стал частью этой тьмы, Зератул. Как ты можешь служить Пустоте, отвергнув Кхалу?       Зератул не двигается, но его клинок Пустоты вспыхивает ярче, его зелёный огонь — как ответ, что не нуждается в словах.       — Кхала — это клетка, Тассадар, — отвечает он, и его голос — как шёпот ветра в бездне.       — Она связывает нас, но ослепляет. Пустота — это хаос, но в нём — свобода. И в нём — правда, которую ты ищешь.       Тассадар сжимает клинки, их голубой огонь вспыхивает, как молнии, и он чувствует, как гнев и скорбь борются в его душе. Он отверг всё, ради чего мы сражались, — думает он, но видения — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой — не дают ему поднять оружие. Он знает, что Зератул, несмотря на его ересь, может быть ключом к спасению. Каньон вокруг них дрожит, крип шипит, а далёкий визг зерг становится громче, как будто Рой чувствует их противостояние. Тени сгущаются, но золотой свет Тассадара и зелёный огонь Зератула борются за этот мир, как два бога, что столкнулись на краю ада.       — Ты говоришь о правде, — цедит Тассадар, его голос дрожит от сдерживаемой ярости.       — Но что, если твоя правда приведёт нас к гибели? Я не позволю Айуру пасть, Зератул. Даже если мне придётся остановить тебя.       Зератул делает шаг вперёд, его клинок гудит, как живое существо, и его ментальный голос становится острее, как лезвие.       — Тогда попробуй, Вершитель, — говорит он, и в его словах — вызов, но не ненависть.       — Но знай: я не враг тебе. И, возможно, мы ищем одно и то же.       Тассадар замирает, его клинки дрожат, а каньон вокруг них, кажется, затаил дыхание. Крип пульсирует, как сердце Роя, а багровое небо смотрит, как глаз, что ждёт развязки. Это не просто встреча. Это момент, что определит судьбу их народа — и, возможно, всей галактики. Чар — это рана во вселенной, где само мироздание истекает кровью. Багровое небо над тёмным каньоном пылает, как раскалённый металл, его свет сочится сквозь трещины обсидиановых скал, а гул вулканов — низкий, утробный — сотрясает воздух, словно сердце зверя, что готово пробудиться. Фиолетовый крип, покрывающий землю, шипит и пульсирует, как живое существо, подчинённое воле Роя, а далёкий визг зерг режет тишину, как когти, что рвут плоть. Тассадар, Вершитель Айура, стоит на уступе каньона, его золотые доспехи сияют, как солнце, что бросает вызов тьме. Его псионические клинки, пылающие голубым огнём Кхалы, гудят в руках, их свет отражается в обсидиане, как звёзды, что падают в бездну. Напротив него — Зератул, тень Айура, чья тёмная броня, усыпанная зелёными кристаллами, сливается с мраком. Его клинок Пустоты горит зелёным огнём, как маяк в ночи, и его аура — холодная, хаотичная — режет разум Тассадара, как лезвие. Напряжение между ними — как электрический разряд, готовый разорвать каньон, их слова — как клинки, что скрещиваются в танце идей. Это не просто встреча двух воинов. Это столкновение двух миров, двух путей, двух правд, что борются за судьбу их народа.       Тассадар делает шаг вперёд, его доспехи звенят, а голубой огонь клинков вспыхивает ярче, как будто откликается на его гнев и скорбь. Его взгляд — если у протоссов можно назвать это взглядом — горит, как звёзды, что не гаснут даже в бурю. Он смотрит на Зератула, своего брата по духу, но чужака по выбору, и его сердце сжимается от боли. Он отверг Кхалу, — думает Тассадар, и эта мысль — как нож, что режет его душу.       — Он отверг свет, что связывает нас, ради хаоса, что разрушает. Но видения, что привели его на Чар — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой, — не дают ему поднять клинки. Он знает: Зератул, несмотря на его ересь, может быть ключом к спасению.       — Вы отвергли свет, брат, — говорит Тассадар, его ментальный голос — как звон кристалла, полный силы, но пропитанный скорбью.       — Вы погрузились в хаос Пустоты, отвергнув Кхалу, что делает нас едиными. Как ты можешь называть это свободой, когда это — дорога к погибели?       Зератул стоит неподвижно, его клинок Пустоты гудит, его зелёный огонь танцует, как пламя, что не знает границ. Его кристаллы вспыхивают, как глаза хищника, и его ментальный голос, холодный и глубокий, как бездна, отвечает:       — А вы заперли себя в позолоченной клетке, Вершитель. Ваше единство — это иллюзия, которая делает вас слепыми. Кхала связывает вас, но она крадёт вашу волю.       Пустота — это хаос, но в нём — свобода. И в нём — правда, которую вы боитесь увидеть.       Тассадар сжимает клинки, их голубой огонь вспыхивает, как молнии, и он чувствует, как гнев и отчаяние борются в его душе. Он говорит о свободе, но какой ценой? — думает он, вспоминая Айур, его золотые шпили, его песни в Кхале, что пели о единстве. — Его свобода оплачена кровью братьев, что отвергли его. Но слова Зератула — как яд, что отравляет его уверенность. Он чувствует тьму, о которой говорил Зератул, тьму, что старше звёзд, и знает: она реальна. Его видения — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой — подтверждают это. Каньон вокруг них дрожит, крип шипит, а далёкий визг зерг становится громче, как будто Рой чувствует их спор.       — Кхала — это не клетка, — цедит Тассадар, его голос дрожит от сдерживаемой ярости.       — Это связь, что делает нас сильнее. Она — свет, что ведёт нас, что защищает Айур. Ты отверг её, Зератул, и стал изгоем. Но я всё ещё вижу в тебе брата. Почему ты не вернёшься к нам?       Зератул делает шаг вперёд, его клинок Пустоты вспыхивает, как звезда, что сияет в ночи, и его голос становится острее, как лезвие.       — Потому что я видел правду, Тассадар, — отвечает он, и в его словах — боль, что режет глубже, чем любой клинок.       — Кхала — это цепи, что держат нас в неведении. Пустота — это хаос, но она открыла мне глаза. Я не враг тебе, Вершитель. Но я не вернусь в клетку.       Тассадар замирает, его клинки дрожат, а его разум — как буря, что разрывает звёзды. Он хочет кричать, хочет поднять клинки, хочет заставить Зератула увидеть свет Кхалы, но он чувствует, как его видения — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой — шепчут ему: Он прав. Тассадар знает, что их пути разошлись, но их цель — одна. Они оба хотят спасти свой народ, но их дороги — свет и тень — ведут в разные бездны. Каньон вокруг них, кажется, затаил дыхание, крип пульсирует, как сердце Роя, а багровое небо смотрит, как глаз, что ждёт их выбора.       — Тогда скажи мне, Зератул, — говорит Тассадар, его голос — как шёпот, что предвещает бурю.       — Что ты видел в Пустоте? Что за правда заставила тебя отвергнуть всё, ради чего мы сражались?       Зератул смотрит на него, его кристаллы вспыхивают, как звёзды, что падают в ночи, и его голос становится тише, но тяжелее, как сама Пустота.       — Тьма, что старше звёзд, — говорит он.       — Тьма, что шепчет в тенях. Она зовёт нас, Тассадар. И если мы не найдём её источник, она поглотит всё — Айур, Кхалу, Пустоту. Всё.       Тассадар чувствует, как холод пробирает его до костей, несмотря на жар Чара. Он знает: этот диалог — не конец. Это только начало. И их пути, как бы ни разошлись, скоро пересекутся вновь — в тенях или в свете.       От лица Зератула Чар — это рана во вселенной, где само мироздание истекает кровью. Багровое небо над тёмным каньоном пылает, как раскалённый металл, его свет сочится сквозь обсидиановые трещины, словно лава, что ищет путь к свободе. Гул вулканов — низкий, утробный — сотрясает воздух, как дыхание древнего зверя, а фиолетовый крип, покрывающий землю, шипит и пульсирует, как сердце Роя, что чувствует каждый шаг своих врагов. Зератул стоит на уступе, его тёмная броня, усыпанная зелёными кристаллами, сливается с мраком каньона, а клинок Пустоты в его руке гудит, его зелёный огонь — как звезда, что сияет в ночи. Напротив него — Тассадар, Вершитель Айура, чьи золотые доспехи пылают, как солнце, бросающее вызов тьме. Его псионические клинки, горящие голубым огнём Кхалы, дрожат в руках, их свет отражается в обсидиане, как молнии, что рвут небо. Напряжение между ними — как электрический разряд, готовый разорвать каньон, их слова — как клинки, что скрещиваются в танце идей. Но теперь их спор, их противостояние света и тени, достигает переломного момента. Тассадар говорит о тьме, что старше звёзд, и Зератул, к его удивлению, чувствует, как его собственные страхи оживают в шёпоте Пустоты.       Тассадар делает шаг вперёд, его доспехи звенят, а голубой огонь клинков вспыхивает, как будто откликается на бурю в его душе. Его ментальный голос, твёрдый, но полный скорби, режет тишину:       — Я видел его, Зератул. Тёмного бога. В моих видениях он — тень, что нависла над галактикой. Его голос — как яд, что отравляет звёзды. Он управляет Роем, но он больше, чем Рой. Он — конец всего. Я пришёл сюда, чтобы остановить его, даже если Айур назовёт меня еретиком.       Зератул замирает, его кристаллы вспыхивают ярче, как глаза, что видят сквозь тьму. Его разум, пропитанный Пустотой, дрожит от слов Тассадара. Тёмный бог, — думает он, и имя Амон вспыхивает в его сознании, как раскалённый уголь. Он чувствовал эту тьму в шёпоте Пустоты, её голос — как миллионы звёзд, что поют без мелодии, её холод — как бездна, что зовёт его к себе. Рашагал предупреждала его: «Найди её источник. Узнай правду». И теперь Тассадар, Вершитель Кхалы, говорит о той же угрозе. Зератул смотрит на него, его клинок Пустоты гудит, как живое существо, и он чувствует, как его душа — израненная, но не сломленная — откликается на слова брата.       — Ты говоришь о тьме, что старше звёзд, — отвечает Зератул, его ментальный голос — как шёпот ветра в бездне, холодный, но полный силы.        — Я чувствую её, Тассадар. В Пустоте она шепчет, манит, обещает правду, но её цена — хаос. Я пришёл на Чар, чтобы найти её источник. Церабрат, генерал Роя, — ключ к этой правде. Но его нельзя убить светом Кхалы. Только Пустота может разрушить его.       Тассадар сжимает клинки, их голубой огонь вспыхивает, как молнии, и его разум — как буря, что разрывает звёзды. Он знает, — думает он, и эта мысль — как нож, что режет его уверенность. — Он знает о тьме, что угрожает нам всем. Он смотрит на Зератула, его тёмную броню, его клинок Пустоты, и чувствует, как его вера в Кхалу дрожит, как кристалл под ударом. Он хочет отвергнуть слова Зератула, назвать их ересью, но видения — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой — подтверждают их. Он знает: Зератул прав. Церабраты — не просто генералы Роя. Они — марионетки, чьи нити уходят в бездну, и только Пустота может их разрезать.       — Ты говоришь о Пустоте, как о спасении, — цедит Тассадар, его голос — как звон кристалла, полный гнева и скорби.       — Но как я могу доверять тебе, Зератул? Ты отверг Кхалу, отверг Айур. Как я могу верить, что твоя правда не погубит нас всех?       Зератул делает шаг вперёд, его клинок Пустоты вспыхивает, как звезда, что сияет в ночи, и его голос становится тише, но тяжелее, как сама Пустота.       — Я не прошу твоего доверия, Вершитель, — говорит он.       — Я прошу твоего разума. Мы оба видели тьму. Мы оба знаем, что она реальна. Если мы будем сражаться друг с другом, она поглотит нас. Но если мы объединимся… свет Кхалы и тень Пустоты… мы сможем найти её источник.       Тассадар замирает, его клинки дрожат, а его разум — как буря, что рвёт звёзды. Он смотрит на Зератула, его тёмную броню, его зелёный клинок, и чувствует, как его душа разрывается между долгом перед Айуром и правдой, что лежит в тенях. Каньон вокруг них дрожит, крип шипит, а далёкий визг зерг становится громче, как будто Рой чувствует их спор. Багровое небо смотрит, как глаз, что ждёт их выбора. Он прав, — думает Тассадар, и эта мысль — как холодный ветер, что пробирает его до костей.       — Мы не можем сражаться в одиночку. Не теперь.       — Ты предлагаешь союз, — говорит Тассадар, его голос — как шёпот, что предвещает бурю.        — Союз света и тени. Но знай, Зератул: если твоя Пустота приведёт нас к гибели, я сам вонжу клинок в твоё сердце.       Зератул слегка склоняет голову, его кристаллы вспыхивают, как звёзды, что падают в ночи.       — Пусть будет так, — отвечает он, и в его голосе — смесь решимости и скорби.       — Но пока мы живы, Вершитель, мы будем сражаться вместе. Ради протоссов. Ради правды.       Крип под их ногами шипит, как будто чувствует их решимость, а каньон вокруг них, кажется, затаил дыхание. Тассадар и Зератул стоят друг напротив друга, их клинки — голубой и зелёный — пылают, как два мира, что столкнулись, но не разрушили друг друга. Они понимают: их союз — это ересь, что изменит всё. Но это единственный путь, чтобы встретить тьму, что старше звёзд.       От лица Тассадара Чар — это ад, где звёзды тонут в багровом зареве, а само мироздание, кажется, истекает кровью. Тёмный каньон, окружённый обсидиановыми скалами, дрожит от низкого гула вулканов, их рёв — как дыхание древнего зверя, что спит под коркой планеты. Фиолетовый крип, что покрывает землю, шипит и пульсирует, словно живое сердце Роя, а далёкий визг зерг режет воздух, как когти, что рвут тишину. Тассадар, Вершитель Айура, стоит на уступе, его золотые доспехи сияют, как солнце, бросающее вызов мраку. Его псионические клинки, пылающие голубым огнём Кхалы, дрожат в руках, их свет отражается в обсидиане, как молнии, что рвут небо. Напротив него — Зератул, тень Айура, чья тёмная броня, усыпанная зелёными кристаллами, сливается с тенями каньона. Его клинок Пустоты гудит, его зелёный огонь — как звезда, что сияет в бездне. Напряжение между ними — как натянутая струна, готовая лопнуть, их слова — как искры, что могут разжечь бурю. Но теперь, после слов о тёмном боге, чья тень нависла над галактикой, Тассадар чувствует, как его душа разрывается между долгом перед Айуром и правдой, что лежит в Пустоте. Он знает: чтобы спасти свой народ, ему придётся нарушить все законы Конклава.       Тассадар делает шаг вперёд, его доспехи звенят, а голубой огонь клинков вспыхивает, как будто откликается на бурю в его сердце. Его разум — как кристалл, что трещит под ударом, его вера в Кхалу — как свет, что борется с тьмой. Он смотрит на Зератула, его тёмную броню, его клинок Пустоты, и чувствует, как боль и скорбь сжимают его душу. Он был моим братом, — думает Тассадар, и эта мысль — как нож, что режет глубже, чем любой клинок.        — Но он прав. Тьма, что старше звёзд, реальна. И мы не можем сражаться с ней в одиночку. Его видения — образы тёмного бога, чья тень нависла над галактикой, — горят в его разуме, как звёзды, что падают в ночи. Он знает: Зератул — ключ к победе, даже если это значит стать еретиком в глазах Айура.       — Зератул, — говорит Тассадар, его ментальный голос — как звон кристалла, полный решимости, но пропитанный трагизмом.       — Я стану еретиком в глазах Айура, но если это единственный способ спасти наш народ, я готов заплатить эту цену. Я предлагаю тебе союз. Свет Кхалы и тень Пустоты — вместе мы можем остановить эту тьму.       Зератул замирает, его кристаллы вспыхивают, как глаза хищника, что видит добычу. Его клинок Пустоты гудит, его зелёный огонь танцует, как пламя, что не знает границ. Он чувствует слова Тассадара, их вес, их боль, и его разум — как буря, что рвёт звёзды. Он готов пожертвовать всем, — думает Зератул, и эта мысль — как холодный ветер, что касается его души. — Как и я. Он вспоминает Рашагал, её завет: «Найди правду, даже если она поглотит тебя». Он знает, что этот союз — ересь, что нарушит все законы Неразимов, но он также знает: тьма, что шепчет в Пустоте, не оставляет им выбора. Церабрат, генерал Роя, — лишь начало, и только вместе они смогут найти источник этой угрозы.       — Ты просишь меня объединиться с тем, кто служит Кхале, — отвечает Зератул, его ментальный голос — как шёпот ветра в бездне, холодный, но полный силы.       — Это ересь, Тассадар. Для тебя. Для меня. Но тьма, что старше звёзд, не знает наших законов. Если мы будем сражаться порознь, она поглотит нас всех.       Тассадар смотрит на него, его клинки дрожат, а его разум — как буря, что разрывает небеса. Он чувствует правду в словах Зератула, и это пугает его больше, чем любой враг. Я стану изгоем, — думает он, и образ Айура — его золотых шпилей, его песен в Кхале — вспыхивает в его сознании, как звезда, что гаснет в ночи. Но он знает: долг перед народом выше долга перед Конклавом. Он опускает клинки, их голубой огонь меркнет, как будто признаёт неизбежность этого выбора.       — Тогда мы будем сражаться вместе, — говорит Тассадар, его голос — как клятва, что звучит над каньоном.       — Не ради Кхалы. Не ради Пустоты. Ради протоссов. Ради правды, что мы должны найти.       Зератул слегка склоняет голову, его кристаллы вспыхивают, как звёзды, что падают в ночи.        — Ради правды, — повторяет он, и его голос — как эхо, что тонет в тенях.       — Но знай, Вершитель: этот союз — как танец на краю ада. Один неверный шаг, и мы оба сгорим.       Каньон вокруг них дрожит, крип шипит, как будто чувствует их решимость, а багровое небо смотрит, как глаз, что ждёт их падения. Далёкий визг зерг становится громче, как хор, что поёт о войне, но Тассадар и Зератул стоят неподвижно, их клинки — голубой и зелёный — пылают, как два мира, что объединились перед лицом тьмы. Их союз — нечестивый, невозможный, но неизбежный. Это клятва, скреплённая на краю бездны, и она изменит всё.       Тассадар делает шаг назад, его доспехи сияют, как солнце, что борется с мраком.       — Мы найдём церабрата, — говорит он, его голос — как звон кристалла, полный героизма и трагизма.       — И мы найдём правду. Вместе.       Зератул кивает, его клинок Пустоты вспыхивает, как звезда, что сияет в ночи.       — Вместе, — отвечает он, и его голос — как шёпот Пустоты, что обещает бурю.       Крип под их ногами пульсирует, как сердце Роя, а каньон, кажется, затаил дыхание. Их союз — это вызов судьбе, и Чар, этот ад, станет свидетелем их танца с тенями.       От лица Зератула Чар — это ад, где сама вселенная истекает кровью, а звёзды тонут в багровом зареве. Тёмный каньон, окружённый обсидиановыми скалами, дрожит от низкого гула вулканов, их рёв — как дыхание древнего зверя, что спит под коркой планеты. Фиолетовый крип, покрывающий землю, шипит и пульсирует, словно сердце Роя, чья воля пронизывает этот мир. Зератул стоит на уступе, его тёмная броня, усыпанная зелёными кристаллами, сливается с мраком, как тень, что не знает света. Его клинок Пустоты гудит в руке, его зелёный огонь — как звезда, что сияет в бездне, бросая вызов тьме. Напротив него — Тассадар, Вершитель Айура, чьи золотые доспехи пылают, как солнце, а псионические клинки, горящие голубым огнём Кхалы, дрожат, отражая его внутреннюю бурю.       Напряжение между ними — как натянутая струна, готовая лопнуть, но их слова о тёмном боге, чья тень нависла над галактикой, изменили всё. Зератул чувствует, как его душа — израненная, но не сломленная — откликается на клятву Тассадара. Союз, который они собираются заключить, — ересь, что нарушит законы Айура и Неразимов, но это единственный путь против тьмы, что старше звёзд. Зератул смотрит на Тассадара, его кристаллы вспыхивают, как глаза хищника, что видит добычу, но его разум — как буря, что рвёт звёзды. Он вспоминает Рашагал, её завет: «Найди правду, даже если она поглотит тебя». Он чувствует шёпот Пустоты, её голос — как миллионы звёзд, что поют без мелодии, — и знает: тьма, о которой говорил Тассадар, реальна. Церабрат, генерал Роя, — лишь первая ступень, но без Тассадара, без света Кхалы, он не сможет найти источник этой угрозы. Он готов стать еретиком, — думает Зератул, и эта мысль — как холодный ветер, что касается его души. — Как и я. Он сжимает клинок Пустоты, его зелёный огонь вспыхивает ярче, как звезда, что бросает вызов ночи, и делает шаг вперёд.       — Мы пойдём с тобой, Вершитель, — говорит Зератул, его ментальный голос — как шёпот ветра в бездне, холодный, но полный решимости.       — Не ради Айура, который нас изгнал. А ради протоссов. Всех нас.       Тассадар замирает, его клинки дрожат, их голубой огонь меркнет, как будто признаёт вес слов Зератула. Его разум — как кристалл, что трещит под ударом, его вера в Кхалу — как свет, что борется с тьмой. Он согласился, — думает Тассадар, и эта мысль — как нож, что режет его душу. — Но это не победа. Это жертва. Он смотрит на Зератула, его тёмную броню, его зелёный клинок, и чувствует, как его сердце сжимается от боли и надежды. Мы станем изгоями, — думает он, вспоминая Айур, его золотые шпили, его песни в Кхале. — Но если это спасёт наш народ, я заплачу эту цену.       — Ради протоссов, — повторяет Тассадар, его голос — как звон кристалла, полный героизма и трагизма.       — Пусть этот союз станет нашей клятвой. Мы найдём тьму, что угрожает нам, и мы уничтожим её.       Зератул кивает, и в этот момент он активирует свой клинок Пустоты. Зелёное пламя вспыхивает, как звезда, что разрывает тьму, и его свет заливает каньон, смешиваясь с голубым огнём клинков Тассадара. Тени отступают, обсидиановые скалы отражают их сияние, а крип под их ногами шипит, как будто чувствует их решимость. Далёкий визг зерг становится громче, как хор, что поёт о войне, но Зератул и Тассадар стоят неподвижно, их клинки — голубой и зелёный — пылают, как два мира, что объединились перед лицом бездны. Каньон, кажется, затаил дыхание, а багровое небо смотрит, как глаз, что ждёт их падения.       — Мы — Неразимы, — говорит Зератул, его голос — как эхо, что тонет в тенях.       — Мы ходим во тьме, чтобы служить свету, который нас отверг. И я не подведу наш завет.       Тассадар смотрит на него, его доспехи сияют, как солнце, что борется с мраком.       — А я — Вершитель Айура, — отвечает он, его голос — как буря, что рвёт звёзды.        — И я не подведу наш народ, даже если Кхала отвернётся от меня.       Крип под их ногами пульсирует, как сердце Роя, а каньон дрожит, как будто чувствует, что этот союз изменит всё. Зератул и Тассадар поворачиваются к выходу из каньона, их клинки пылают, как маяки в ночи. Где-то там, в сердце Чара, ждёт церабрат, генерал Роя, и за ним — тьма, что старше звёзд. Их союз — нечестивый, невозможный, но неизбежный. Это клятва, скреплённая на краю ада, и она станет их путём к правде.       Зератул делает шаг вперёд, его тёмная броня растворяется в тенях, но зелёный огонь клинка сияет, как звезда, что не гаснет.       — Идём, Вершитель, — говорит он, и его голос — как шёпот Пустоты, что обещает бурю.       — Охота начинается.       Тассадар кивает, его клинки вспыхивают, как молнии, и он следует за Зератулом, их фигуры — свет и тень — движутся вместе, как два мира, что объединились перед лицом конца. Чар смотрит на них, его багровое небо — как глаз демона, что ждёт их падения, но они не остановятся. Союз заключён, и их танец с тенями только начинается.

Часть III: Пешки на Доске Богов

      От первого лица Джеймса Рейнора Чар — это ад, где каждый вдох — как глоток расплавленного металла, а каждый шаг — как танец на раскалённой сковороде. Я стою у второго контейнера с веспен-газом, его зелёное свечение манит, как оазис в пустыне, но пот заливает глаза, а бронекостюм трещит от жара этого проклятого мира. Багровое небо над головой смотрит, как глаз демона, а фиолетовый крип под ногами шипит, словно змея, готовая вцепиться в мои ботинки. Моя винтовка дымится, патроны почти кончились, и я чувствую, как нервы звенят, как перетянутая струна. Вэнс рядом, его бронекостюм весь в грязи и царапинах, таскает последний контейнер к нашему транспорту, а Лилия на пригорке всё ещё держит снайперку наготове, её глаза шарят по каньону. Мы почти закончили погрузку — ещё немного, и «Гиперион» сможет вытащить нас из этого ада. Но после того, как те тёмные фигуры — протоссы, или что они там, — растворились в тенях, оставив за собой пепел зерглинга и шёпот в моей голове, я знаю: что-то не так. Чар не даёт просто так уйти.       — Вэнс, шевелись! — ору я, помогая ему закрепить контейнер.       — Если мы не свалим отсюда через десять минут, я начну раздавать пинки!       — Уже, Джим, уже! — рычит Вэнс, его голос хрипит через вокс.        — Но, чёрт возьми, этот газ тяжёлый, как мои долги!       Я ухмыляюсь, несмотря на то, что пот жжёт глаза, а сердце колотится, как двигатель на последнем издыхании. Ещё немного, и мы выберемся, — думаю я, но тут земля под ногами начинает дрожать, как будто Чар решил напомнить нам, кто тут главный. Низкий гул вулканов становится громче, а крип, этот проклятый ковёр Роя, пульсирует, как будто чувствует беду. И тогда я слышу его — визг зерг. Но это не обычный их рёв, полный ярости и голода. Это… паника. Высокий, пронзительный, как крик животных, что бегут от пожара.       — Что за хрень? — бормочу я, хватая винтовку и оглядываясь. В каньоне, где только что было тихо, как в могиле, теперь хаос. Орды зерглингов вырываются из теней, их когти скребут по обсидиану, глаза горят, как угли, но они бегут не к нам. Они бегут от чего-то, визжа, как будто сам дьявол гонится за ними. Гидралиски шипят, их иглы торчат, но даже они несутся прочь, толкая друг друга, как стадо, что почуяло хищника.       — Лилия, что видишь? — кричу я, прижимаясь к контейнеру и поднимая винтовку. Мой взгляд шарят по каньону, но багровый свет и тени мешают разглядеть, что творится.       — Они бегут, Джим! — отвечает Лилия, её голос дрожит, и я слышу, как она перезаряжает снайперку.       — Но не на нас! Что-то… что-то их спугнуло. И я не уверена, хочу ли знать, что это.       — Чёрт возьми, — рычу я, чувствуя, как холод пробирает меня до костей, несмотря на адскую жару       Чара. Сначала те тёмные протоссы, теперь это, — думаю я, и образ зелёного клинка, что обратил зерглинга в пепел, вспыхивает в моей голове, как кошмар. — Что за дьявольщина тут творится?       Вэнс бросает контейнер и хватает винтовку, его лицо под забралом бледнее обычного.       — Джим, если зерги бегут, может, нам тоже стоит? — говорит он, и в его голосе — смесь страха и сарказма.       — Я не подписывался драться с тем, что пугает этих тварей!       — Спокойно, — цедю я, хотя сам не уверен, что верю своим словам.       — Мы почти закончили. Закрепляй газ, и валим.       Но я знаю: что-то идёт. Я чувствую это — как давление в воздухе, как шёпот в голове, что не даёт покоя. Тени каньона сгущаются, багровое небо, кажется, становится темнее, а крип под ногами шипит громче, как будто знает, что грядёт. Я смотрю на Лилию, на Вэнса, на контейнеры с веспеном, и понимаю: мы вляпались во что-то гораздо большее, чем просто рейд за газом. Чёрт возьми, Джим, — думаю я, сжимая винтовку. — Ты всегда находишь способ вляпаться по уши.       — Мэтт, — кричу я в вокс, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо.       — Как там «Гиперион»? Нам нужно сваливать, и быстро!       — Зона высадки всё ещё под огнём, капитан! — отвечает Мэтт, его голос напряжён.       — Но мы пробиваемся! Держитесь!       — Лучше поторопитесь, парень, — бормочу я, глядя, как орды зерг исчезают в тенях, их визг эхом разносится по каньону. Что-то спугнуло их. Что-то, что хуже, чем они. И я, Джим Рейнор, чую, что мы вот-вот узнаем, что это. Чар — это ад, где земля горит под ногами, а воздух режет лёгкие, как ржавый нож. Я стою у последнего контейнера с веспен-газом, его зелёное свечение — как единственная надежда в этом проклятом мире. Багровое небо над головой смотрит, как глаз демона, а фиолетовый крип под ногами шипит, будто хочет проглотить мои ботинки. Моя винтовка дымится, патроны почти на нуле, а пот заливает глаза, смешиваясь с жаром этого ада. Вэнс закрепляет контейнер на транспорте, его бронекостюм весь в царапинах, а Лилия на пригорке всё ещё держит снайперку, её глаза шарят по каньону. Зерги только что сбежали, визжа от ужаса, как будто сам дьявол гнался за ними, и это заставляет мои нервы звенеть, как перетянутая струна. Что-то их спугнуло, — думаю я, и образ того тёмного протосса с зелёным клинком, что обратил зерглинга в пепел, всё ещё жжёт мой разум, как раскалённый уголь. Земля под ногами дрожит, гул вулканов становится громче, и я знаю: что-то идёт. Что-то, что хуже, чем Рой.       — Лилия, что там? — кричу я, хватая бинокль и прижимаясь к обломку стены. Мой голос хрипит через вокс, заглушаемый шипением крипа и далёким визгом зерг.       — Джим, ты должен это видеть, — отвечает она, её голос дрожит, и я слышу, как она втягивает воздух.       — Там, у улья… это… это не наши. Это протоссы.       Я поднимаю бинокль, и моё сердце замирает. Вдалеке, у подножия огромного улья зергов, где крип сгущается, как живое море, я вижу их. Золотые фигуры, сияющие, как солнце, и тёмные силуэты, что растворяются в тенях. Они сражаются бок о бок, их клинки — голубые и зелёные — вспыхивают, как молнии в ночи. Это не грязная бойня, как у нас, терранов, где всё тонет в крови и пороховом дыме. Это танец. Элегантный, но жестокий, как сама смерть. Зилоты, в золотых доспехах, движутся с грацией хищников, их псионические клинки режут зерглингов пополам, оставляя дымящиеся раны, из которых сочится чёрная кровь, что шипит на раскалённой земле. Один зилот вонзает клинок в грудь гидралиска, и тварь визжит, её иглы падают, как сломанные копья, а тело распадается, как будто его выжгли изнутри.       Но тёмные фигуры — те, что я видел раньше, с зелёными клинками — это совсем другое. Они не рубят. Они уничтожают. Один из них, высокий, с кристаллами, что горят, как звёзды, стоит неподвижно, пока гидралиск бросается на него, его пасть разинута, иглы готовы пронзить. Но тёмный воин лишь поднимает клинок Пустоты, и зелёный огонь вспыхивает, как жидкий изумруд. Гидралиск замирает в воздухе, его визг обрывается, и я вижу, как его тело начинает рассыпаться. Не разрезанное, не окровавленное — оно высыхает, как лист под палящим солнцем, его хитин трескается, глаза гаснут, а жизнь — или то, что у зерг можно назвать жизнью — вытекает, как вода из треснувшего кувшина. Через секунду от твари остаётся лишь кучка пепла, что оседает на крипе, как чёрный снег. Я сглатываю, чувствуя, как холод пробирает меня до костей, несмотря на адскую жару Чара. Чёрт возьми, — думаю я, — это не оружие. Это… смерть в чистом виде.       — Джим, ты видишь это? — шепчет Лилия, её голос дрожит, и я вижу, как её снайперка опускается.       — Они… они как боги, сражающиеся с монстрами.       — Да, — бормочу я, не отрывая бинокль от глаз.        — И я не уверен, на чьей стороне нам лучше быть.       Вэнс, стоящий рядом, тихо ругается, его винтовка всё ещё нацелена в сторону улья.       — Они дерутся с зергами, — говорит он, его голос хрипит от напряжения.       — Но, чёрт возьми, Джим, я не хочу быть рядом, когда они закончат.       Я опускаю бинокль, и моё сердце колотится, как двигатель на последнем издыхании. Вдалеке золотые и тёмные фигуры движутся в идеальном ритме, их клинки — как молнии, что рвут тьму. Зерг падают, их визг тонет в гуле вулканов, а крип шипит, как будто чувствует, что его хозяева проигрывают. Но я знаю: это не просто бой. Это война, где мы — «Рейдеры» — всего лишь пешки на доске, где боги и монстры решают судьбу галактики.       — Мэтт, — кричу я в вокс, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Сколько до высадки?       — Пять минут, капитан! — отвечает Мэтт, его голос напряжён. — Но зона всё ещё горячая!       — Тогда сделай её холоднее, парень! — рычу я, глядя на Лилию и Вэнса.       — Заканчиваем с газом и готовимся валить. Что-то мне подсказывает, что этот бой — не наша игра.       Но в глубине души я знаю: мы уже втянуты. Эти протоссы, их клинки, их танец смерти — это не просто сражение. Это знак, что всё, что я знал о войне, только что изменилось. И я, Джим Рейнор, чую, что мы вот-вот окажемся в самом центре этого ада. Чар — это ад, где земля горит под ногами, а воздух режет лёгкие, как ржавый клинок. Я стою у транспорта, где последний контейнер с веспен-газом наконец-то закреплён, его зелёное свечение — как единственный луч надежды в этом проклятом мире. Багровое небо над головой смотрит, как глаз демона, а фиолетовый крип под ногами шипит, словно живое существо, готовое вцепиться в мою броню. Моя винтовка дымится, патроны почти кончились, а пот заливает глаза, смешиваясь с жаром этого ада. Вэнс рядом, его бронекостюм весь в царапинах, проверяет крепления, а Лилия на пригорке всё ещё держит снайперку, её глаза шарят по каньону. Только что я видел через бинокль, как золотые и тёмные протоссы — зилоты и те жуткие тени с зелёными клинками — рвут зерг в клочья, их бой — как танец богов и монстров. Но теперь моё сердце колотится, как двигатель на последнем издыхании, потому что небо над нами вспыхивает, и это не вулканы. Это что-то хуже.       Внезапно багровое небо озаряется золотыми вспышками, как будто звёзды решили устроить фейерверк. Я хватаю бинокль и вижу их — корабли протоссов, огромные, сияющие, как золотые храмы, парящие на орбите. Их пушки разрывают землю, взрывы поднимают облака пепла и крипа, но я быстро понимаю: они бьют не только по ульям зерг. Они целятся в каньон, где сражаются те протоссы — золотые и тёмные, что только что разнесли орду Роя. Чёрт возьми, — думаю я, и холод пробирает меня до костей, несмотря на адскую жару Чара. — Это гражданская война. Они воюют друг с другом.       — Джим, ты это видишь? — кричит Лилия, её голос дрожит, и я слышу, как она втягивает воздух.        — Эти корабли… они бьют по своим же!       — Вижу, — рычу я, опуская бинокль. Мой разум гудит, как рой пчёл, пытаясь осознать, что происходит. В каньоне взрывы поднимают столбы огня, и я вижу, как золотые зилоты и тёмные фигуры уклоняются от плазменных лучей, их клинки — голубые и зелёные — вспыхивают, как маяки в ночи. Зерги визжат, но теперь их хаос тонет в новом кошмаре — протоссы против протоссов. Кто эти ребята? — думаю я, вспоминая золотого воина, что спас нас на Мар-Саре, и тёмную фигуру, чей шёпот в моей голове всё ещё отдаётся эхом. И почему их собственные хотят их прикончить?       Вэнс подбегает ко мне, его лицо под забралом бледнее обычного.       — Джим, транспорт готов, — говорит он, его голос хрипит через вокс.       — Мы можем валить. Прямо сейчас. Пусть эти инопланетяне сами разбираются!       Я смотрю на него, на Лилию, на контейнеры с веспеном, и чувствую, как мой желудок сжимается. Мы можем уйти, — думаю я. — Взять газ, прыгнуть на «Гиперион» и забыть этот ад. Но образ золотого протосса, того, что стоял между нами и Роем на Мар-Саре, вспыхивает в моей голове, как раскалённый уголь. Он спас нас. Он не был обязан, но он это сделал. А теперь его собственные — этот карательный флот, что сжигает всё вокруг, — хотят его уничтожить. И ту тёмную фигуру с зелёным клинком, что пугает меня больше, чем зерг, но, чёрт возьми, он не напал на нас. Они не наши враги, — думаю я, и эта мысль — как нож, что режет моё сердце.       — Но они сжигали наши миры. Почему я вообще должен им помогать?       — Мэтт, — кричу я в вокс, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.        — Сколько до высадки?       — Две минуты, капитан! — отвечает Мэтт, его голос напряжён.       — Но зона становится горячее! Эти корабли бьют по всему!       — Чёрт возьми, — бормочу я, глядя на каньон, где взрывы разрывают землю, а золотые и тёмные фигуры продолжают свой танец смерти. Я вижу, как зилот падает, его доспехи дымятся, а тёмный воин растворяется в тенях, уклоняясь от плазменного луча. Они дерутся за что-то большее, чем мы, — думаю я, и воспоминания о Мар-Саре — пепел, крики, горящие города — жгут меня, как кислота. Но я также помню, как тот золотой протосс смотрел на меня, его глаза — если у них есть глаза — были полны чего-то… человеческого. Чёрт, может, это была надежда.       — Джим, что делаем? — спрашивает Лилия, её снайперка всё ещё нацелена на каньон.        — Мы можем улететь. Прямо сейчас.       Я сжимаю кулаки, бронекостюм скрипит, а мой разум — как буря, что рвёт звёзды. Улететь или вмешаться? — думаю я. Помочь инопланетянам, что сжигали наши миры, или бросить их на произвол судьбы? Я вспоминаю Сару, её лицо, её смех, и боль сжимает моё сердце. Я не герой, — думаю я. — Но, чёрт возьми, я не могу просто уйти. Не тогда, когда эти протоссы — золотые и тёмные — сражаются с зерг и своими же. Не тогда, когда я знаю, что они, может быть, единственные, кто стоит между нами и чем-то гораздо хуже.       — Лилия, Вэнс, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидал.       — Готовьте оружие. Мы остаёмся.       — Ты серьёзно? — Вэнс чуть не роняет винтовку, его глаза под забралом расширяются.       — Джим, они нас в пепел превратят!       — Может, и так, — отвечаю я, ухмыляясь, несмотря на то, что внутри всё сжимается.       — Но я не привык бросать тех, кто сражается с зерг. Даже если они инопланетяне.       Крип шипит, багровое небо пылает, а взрывы в каньоне становятся громче. Я знаю: этот выбор — безумие. Но я — Джим Рейнор, и если я вляпался в этот ад, я хотя бы сделаю это по-своему. Чар — это ад, где земля горит, как сковорода, а воздух воняет серой и смертью. Я стою у транспорта, где контейнеры с веспен-газом наконец-то закреплены, их зелёное свечение — как слабая надежда в этом проклятом мире. Багровое небо пылает над головой, его свет сочится сквозь обсидиановые скалы, как кровь демона, а фиолетовый крип под ногами шипит, словно хочет проглотить мои ботинки. Моя винтовка дымится, патроны на исходе, а пот заливает глаза, смешиваясь с жаром этого ада. Вэнс рядом, его бронекостюм весь в царапинах, проверяет крепления, а Лилия на пригорке держит снайперку, её глаза шарят по каньону, где золотые и тёмные протоссы рвут зерг в клочья. Но теперь небо разрывается золотыми вспышками — корабли протоссов, сияющие, как храмы, бомбят всё вокруг, не разбирая, где зерг, а где их собственные. Взрывы поднимают столбы пепла и крипа, и я вижу, как зилоты и тёмные фигуры уклоняются от плазменных лучей, их клинки — голубые и зелёные — вспыхивают, как молнии в ночи. Это не просто война. Это гражданская бойня, и мы, «Рейдеры», в самом её центре. Чёрт возьми, Джим, — думаю я, сжимая винтовку.       — Ты всегда находишь способ вляпаться по уши.       — Джим, они убьют друг друга! — кричит Вэнс, его голос хрипит через вокс, полный паники.       — И нас заодно! Давай валить, пока нас не размазало!       Я смотрю на него, его лицо под забралом бледнее обычного, и чувствую, как мой желудок сжимается. Он прав, — думаю я. — Мы можем улететь. Взять газ и свалить на «Гиперион». Но образ золотого протосса, того, что спас нас на Мар-Саре, вспыхивает в моей голове, как раскалённый уголь. Он стоял между нами и Роем, его клинки сияли, как солнце, и он не был обязан нас спасать. А теперь его собственные — этот карательный флот — хотят его прикончить. И те тёмные фигуры, с их зелёными клинками, что пугают меня больше, чем зерг, — они тоже не напали на нас. Они не наши враги, — думаю я, и эта мысль — как нож, что режет моё сердце. Но воспоминания о Мар-Саре — пепел, крики, горящие города — жгут меня, как кислота. Почему я должен помогать тем, кто сжигал наши миры?       — Джим, ты что, серьёзно? — стонет Лилия, её голос пробивается сквозь треск вокса.       — О, отлично. Сначала зерги, теперь две армии психованных инопланетян. Джим, я требую прибавки к зарплате!       Я не могу сдержать ухмылку, несмотря на то, что нервы звенят, как перетянутая струна.       — Лилия, если мы выберемся, я куплю тебе бар на Корхале, — бросаю я, но мой взгляд возвращается к каньону, где взрывы разрывают землю, а протоссы — золотые и тёмные — сражаются, как боги в аду. Я вижу, как зилот падает, его доспехи дымятся, а тёмный воин растворяется в тенях, уклоняясь от плазменного луча. Они дерутся за что-то большее, — думаю я, и образ Сары, её смех, её глаза, вспыхивает в моей голове, как маяк. Я не герой, — думаю я.       — Но я не могу просто уйти. Не тогда, когда эти ребята стоят между нами и Роем.       — Мэтт, — кричу я в вокс, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую.       — Готовь орудия «Гипериона»! Мы дадим им прикрытие!       — Капитан, вы серьёзно? — голос Мэтта дрожит, как будто он думает, что я окончательно спятил.       — Мы ввяжемся в войну протоссов?       — Чёрт с ним, делаем! — рычу я, сжимая винтовку.       — Целься по тем кораблям, что бьют по каньону. Дай нашим… союзникам шанс.       — Союзникам? — переспрашивает Вэнс, его глаза под забралом расширяются.       — Джим, ты спятил! Это же протоссы! Они сжигали наши миры!       — Знаю, — цедю я, и мой голос дрожит от гнева и боли.       — Но тот золотой парень спас нас на Мар-Саре. И я не собираюсь стоять и смотреть, как его свои же размажут по этому аду.       Лилия качает головой, но её пальцы уже на спусковом крючке.        — Ты невозможен, Джим, — бормочет она, но в её голосе — тень ухмылки.       — Ладно, если уж вляпываться, то по-крупному. Кого стрелять?       — Тех, кто бомбит каньон, — отвечаю я, поднимая бинокль. Взрывы разрывают землю, крип шипит, а багровое небо пылает, как будто сам Чар смеётся над нами. Я вижу, как золотые зилоты и тёмные фигуры продолжают свой танец смерти, их клинки — голубые и зелёные — вспыхивают, как молнии. Но теперь я знаю: мы не просто пешки. Мы — «Рейдеры», и мы сделаем этот ад немного справедливее.       — Мэтт, огонь по готовности! — кричу я, и мой голос тонет в гуле вулканов.       — Вэнс, Лилия, держите позицию! Мы в деле!       Чёрт возьми, Джим, — думаю я, глядя, как небо разрывается золотыми вспышками.        — Ты только что ввязался в войну богов. Надеюсь, оно того стоит. Чар — это ад, где земля пылает, как раскалённая сковорода, а воздух воняет серой и смертью. Я стою у транспорта, где контейнеры с веспен-газом закреплены, их зелёное свечение — как слабый маяк в этом кошмаре. Багровое небо над головой горит, как глаз демона, а фиолетовый крип под ногами шипит, словно хочет проглотить мои ботинки. Моя винтовка дымится, патроны на исходе, а пот заливает глаза, смешиваясь с жаром этого проклятого мира. Вэнс рядом, его бронекостюм весь в царапинах, сжимает винтовку, готовый к бою, а Лилия на пригорке держит снайперку, её глаза горят решимостью. Небо разрывается золотыми вспышками — корабли протоссов, сияющие, как храмы, бомбят каньон, не разбирая, где зерг, а где их собственные. Золотые зилоты и тёмные фигуры с зелёными клинками сражаются с Роем, но теперь они под ударом своих же — карательного флота Конклава. Я только что отдал приказ «Гипериону» открыть огонь, и моё сердце колотится, как двигатель на последнем издыхании. Чёрт возьми, Джим, — думаю я, сжимая винтовку. — Ты ввязался в войну богов. Надеюсь, оно того стоит.       — Мэтт, огонь! — ору я в вокс, и мой голос тонет в гуле вулканов. Небо вспыхивает, когда «Гиперион» выпускает залп из своих орудий. Плазменные лучи бьют по кораблям Конклава, и я вижу, как один из них, сияющий золотом, кренится, его корпус дымится, а обломки падают, как метеоры, оставляя огненные шлейфы. Хаос на орбите отражается на земле — взрывы поднимают столбы пепла и крипа, и я слышу, как зерг визжат, их орды разбегаются, как крысы от пожара.       — Джим, ты спятил! — кричит Вэнс, его голос хрипит через вокс, но он уже стреляет по зерглингам, что пытаются прорваться к нам.       — Мы только что объявили войну инопланетянам!       — Не войну, — рычу я, давая очередь по зерглингу, чьи когти царапают обсидиан в метре от меня. Тварь падает, её кровь шипит на крипе.       — Мы даём им шанс!       Лилия выпускает выстрел из снайперки, и гидралиск, что лез на нас, падает, его голова разлетается, как переспелый арбуз.       — Шанс? — фыркает она, перезаряжая.       — Джим, ты реально думаешь, что эти психованные протоссы скажут нам спасибо? Я всё ещё жду свою прибавку!       Я ухмыляюсь, несмотря на то, что нервы звенят, как перетянутая струна.       — Лилия, если мы выберемся, я куплю тебе бар! — кричу я, перекатываясь в укрытие за обломком стены. Но мой взгляд прикован к каньону, где бой протоссов с зерг превращается в хаос. Золотые зилоты рубят зерглингов, их псионические клинки оставляют дымящиеся раны, из которых сочится чёрная кровь. Тёмные фигуры — те, с зелёными клинками — движутся, как тени, их оружие не режет, а пожирает, превращая гидралисков в кучки пепла, что оседают на крипе, как чёрный снег. Но теперь они под ударом — плазменные лучи Конклава бьют по каньону, и я вижу, как зилот падает, его доспехи дымятся, а тёмный воин растворяется в тенях, уклоняясь от взрыва.       — Вэнс, Лилия, за мной! — кричу я, и мы бросаемся к каньону, стреляя по зерг, что всё ещё пытаются прорваться. Моя винтовка плюётся пулями, каждая на счету, а сердце колотится, как будто хочет вырваться из груди. Я не герой, — думаю я, пробираясь через обсидиановые обломки.        — Но я не могу стоять в стороне. Образ Сары вспыхивает в моей голове, её смех, её глаза, и я знаю: я делаю это не только ради протоссов. Я делаю это ради неё. Ради всех, кого мы потеряли.       Мы добираемся до края каньона, и я вижу его — золотого протосса, того, что спас нас на Мар-Саре. Его доспехи сияют, как солнце, а клинки пылают голубым огнём. Он стоит спиной к спине с тёмной фигурой, чей зелёный клинок режет воздух, как сама смерть. Они сражаются, как боги, их движения — как танец, элегантный, но жестокий. Зерг падают, их визг тонет в гуле взрывов, а плазменные лучи Конклава бьют всё ближе. Я пригибаюсь, стреляя по зерглингу, что прыгает на нас, и кричу: — Эй, золотой! Мы тут, чтобы помочь!       Он поворачивает голову — если у протоссов есть головы — и его глаза, горящие, как звёзды, встречаются с моими. Я не слышу слов, но чувствую, как его взгляд проходит сквозь меня, как будто он видит мою душу. Это не благодарность, не удивление — это что-то глубже, как будто он знает, что я здесь не ради славы. Тёмная фигура рядом с ним — тот, чей шёпот в моей голове всё ещё отдаётся эхом — бросает взгляд в мою сторону, его кристаллы вспыхивают, но он не говорит. Его клинок Пустоты вспыхивает, и гидралиск перед ним рассыпается в пепел.       — Джим, они нас вообще замечают? — кричит Лилия, её снайперка плюётся пулями, и ещё один зерглинг падает.       — Или мы просто мишени для всех?       — Заметят, когда мы спасём их шкуры! — рычу я, давая очередь по очередной твари. Небо над нами разрывается, когда «Гиперион» выпускает ещё один залп, и я вижу, как ещё один корабль Конклава кренится, его корпус пылает, как падающая звезда. Хаос на орбите даёт нам шанс, и я знаю: мы должны его использовать.       — Мэтт, держи их на прицеле! — кричу я в вокс, перекатываясь через обломок.       — Вэнс, Лилия, прикрывайте фланги! Мы держим позицию!       Вэнс ругается, но его винтовка не замолкает, а Лилия, стреляя, бормочет: — Если я сдохну из-за твоего геройства, Джим, я вернусь призраком и испорчу тебе всё виски!       Я ухмыляюсь, но мой взгляд снова падает на золотого протосса. Он рубит зерглинга, его клинки оставляют дымящиеся раны, а рядом тёмный воин растворяет гидралиска, его зелёный клинок высасывает жизнь, как чёрная дыра. Мы — циничные наёмники, они — благородный изгнанник и тёмный охотник, но здесь, на Чаре, мы сражаемся вместе. Каньон дрожит, крип шипит, а багровое небо пылает, как глаз, что смотрит на наш нечестивый союз. Взрывы Конклава бьют всё ближе, но «Гиперион» отвечает, его орудия ревут, как гром. Мы — три силы, что не должны были встретиться, но теперь мы связаны огнём и кровью.       Чёрт возьми, Джим, — думаю я, стреляя по зерглингу, чьи когти царапают обсидиан.        — Ты ввязался в игру богов, и теперь вся галактика узнает, что «Рейдеры» не просто наёмники. Этот союз, скреплённый огнём, изменит всё. И я знаю: мы только начали.