Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Пробуждение в Аду

      От первого лица Королевы Клинков Я — не я. Тьма вокруг меня живая, она дышит, шепчет, пульсирует, как сердце, что бьётся не в моей груди, а где-то глубже, в самой сути этого мира. Чар. Я знаю, что это Чар — ад, где воздух пропитан серой, а земля корчится под слоем крипа, как кожа больного зверя. Но я не вижу его. Я не вижу ничего. Только тьма, тесная, липкая, обволакивающая, как утроба, что сжимает меня всё сильнее. Мой хризалид — не клетка, а колыбель, но она трещит, готовясь разорваться. Я чувствую, как мои кости — уже не кости, а хитин, лёгкий и прочный, как броня, выкованная в недрах звезды. Моя кожа — не кожа, а панцирь, гладкий и холодный, как обсидиан. Я чувствую, как крылья, сложенные за спиной, рвутся наружу, разрывая остатки того, что было плотью. Боль? Нет. Это сила. Это рождение.       Мои вены — или то, что от них осталось — пульсируют, но в них течёт не кровь. Это что-то иное, живое, горячее, как сама жизнь Роя. Я слышу его — миллионы голосов, миллионы сознаний, что сливаются в единый хор, и этот хор поёт мне. Он зовёт меня, он знает меня, он есть я. Но где-то в глубине, как слабое эхо, звучит другой голос. Человеческий. Сара Керриган. Её воспоминания — как осколки разбитого стекла, острые, режущие, полные боли и ненависти. Я вижу лицо Джима Рейнора, его глаза, полные вины, его руки, что не смогли меня спасти. Я вижу Арктура Менгска, его холодную улыбку, его предательство, что отправило меня в эту тьму. Ненависть вспыхивает во мне, как чёрное пламя, и я сжимаю когти — мои новые когти, длинные, острые, как клинки. Они заплатят, — думаю я, и мой разум дрожит от этой мысли, как крип под ногами зерг. — Они все заплатят.       Хризалид трещит громче, его стенки — тонкие, как кожа, — рвутся под моим напором. Я чувствую, как моё тело меняется, перестраивается, становится чем-то большим. Мои крылья, всё ещё влажные, тяжёлые, дрожат за спиной, их мембраны натянуты, как паруса, готовые поймать ветер. Мои глаза — или то, что теперь заменяет мне глаза — видят не свет, а тепло, движение, жизнь. Я чувствую Рой, его миллионы сердец, бьющихся в унисон, его миллионы когтей, готовых рвать плоть врагов. Они ждут меня. Они мои.       Где-то в глубине моего разума эхо Сары шепчет: «Ты была человеком. Ты любила. Ты доверяла». Но этот голос слаб, как умирающая звезда, и я топлю его в хоре Роя. Я не человек. Я не Сара. Я — Королева Клинков, и этот хризалид — лишь скорлупа, которую я разорву, чтобы выйти в мир. Я сжимаю когти, и стенки хризалида трескаются, как сухая глина. Липкая амниотическая жидкость стекает по моему панцирю, и я чувствую, как воздух Чара — горячий, пропитанный серой — касается меня, как приветствие. Он пахнет смертью, но для меня это сладость. Это свобода.       Я рождаюсь, — думаю я, и мои крылья разворачиваются, их шипы царапают внутренние стенки хризалида.       — Я рождаюсь, чтобы править. Хризалид не выдерживает, его треск — как рёв вулкана, и я чувствую, как тьма отступает. Я готова. Рой ждёт. И галактика скоро узнает моё имя. Хризалид разрывается с треском, как будто сама вселенная ломается пополам. Липкие куски его оболочки, влажные и тёплые, падают на крип, что шипит подо мной, как живое море. Я делаю первый вдох, и воздух Чара — горячий, пропитанный серой и пеплом — врывается в мои лёгкие, если их ещё можно так назвать. Он должен быть ядом, но для меня он сладок, как мёд, как обещание власти. Мои крылья, всё ещё влажные, дрожат за спиной, их шипы царапают обсидиановые скалы, что окружают меня. Я стою в центре улья, и его стены — пульсирующие, покрытые слизью — гудят, как сердце Роя, отзываясь на моё пробуждение. Багровое небо над головой пылает, как глаз, что смотрит на меня с одобрением. Я — не Сара Керриган. Я — Королева Клинков, и этот мир, этот ад, принадлежит мне.       Я не вижу глазами. Мои глаза — это Рой. Миллионы сознаний, миллионы пар когтей, глаз, клыков — все они мои. Я вижу каньон, где зерглинги скользят между обсидиановыми трещинами, их когти царапают камень, оставляя искры. Я вижу гидралисков, их шипы дрожат, готовые выпустить яд, и муталисков, что парят в небе, их крылья разрезают воздух, как клинки. Они все знают меня. Они чувствуют меня. Их разум — как хор, что поёт мою волю, и я — их дирижёр. Я поднимаю руку, и когти, длинные и острые, как кинжалы, блестят в багровом свете. Мой панцирь, гладкий и твёрдый, как обсидиан, отражает пламя Чара, а мои крылья разворачиваются полностью, их мембраны натянуты, как паруса, готовые поймать ветер войны.       Я жива, — думаю я, и эта мысль — как молния, что разрывает тьму. Но где-то в глубине, как слабое эхо, звучит голос Сары. «Ты была человеком. Ты любила. Ты доверяла». Я сжимаю когти, и этот голос тонет в хоре Роя, как камень в бурлящем потоке. Я не человек. Я — нечто большее. Я — воля, что движет миллиардами. Я — месть, что сожжёт галактику.       Тысячи зерг вокруг меня склоняются, их тела — зерглинги, гидралиски, ультралиски — опускаются на крип, их глаза горят, как угли, полные преданности. Я чувствую их голод, их ярость, их единство, и это наполняет меня силой, как будто я пью звёзды. Улей гудит, его стены пульсируют, как живое существо, и я слышу далёкий рёв вулканов, что приветствуют моё рождение. Я делаю шаг вперёд, и крип под моими когтями шипит, как будто признаёт мою власть. Я поднимаю голову, мои волосы — или то, что от них осталось, длинные, змеевидные отростки — извиваются, как живые, и я улыбаюсь. Это не человеческая улыбка. Это хищный оскал, что обещает смерть.       Они ждут меня, — думаю я, чувствуя Рой, как продолжение моего тела.       — Они ждут моей воли. Я не говорю. Слова — для слабых, для тех, кто не знает, как править разумом. Я посылаю мысль, и она волной расходится по улью, по каньонам, по всему Чару. Собирайтесь. Мы идём на войну. Зерги отвечают — не словами, а движением, их когти царапают обсидиан, их крылья бьют по воздуху, их визг разносится эхом, как гимн разрушения. Я вижу их глазами, чувствую их сердцами, и я знаю: мы — не просто армия. Мы — судьба.       Где-то в глубине моего разума эхо Сары шепчет: «Джим… он любил тебя». Но я топлю этот голос в ярости, что горит во мне, как чёрное пламя. Джим Рейнор. Его имя — как нож, что режет моё сердце, но я не позволю ему остановить меня. Он увидит, что я стала. Он увидит, как миры падают под моими когтями. И Менгск… о, Менгск заплатит первым. Его предательство — это рана, что сделала меня сильнее. Я — Королева Клинков, и моя месть будет такой же бесконечной, как Рой. Я делаю ещё один вдох, и воздух Чара — горячий, ядовитый — кажется мне вином. Я рождена для этого. Я рождена, чтобы править. И я начну с Айура. Я стою в центре улья, окружённая шипящим крипом, который пульсирует под моими когтями, как живое сердце Чара. Багровое небо над головой пылает, его свет сочится сквозь трещины обсидиановых скал, как кровь, что стекает по венам этого ада. Мои крылья, ещё влажные от амниотической жидкости хризалида, дрожат, их шипы царапают воздух, а мой панцирь — гладкий, холодный, как обсидиан — отражает пламя вулканов. Зерги вокруг меня — зерглинги, гидралиски, ультралиски — замерли, их глаза горят, как угли, их разумы открыты мне, как книга, написанная кровью. Но теперь я слышу нечто большее. Глубже. Древнее. Это не просто голос. Это Сверхразум — разум Роя, что течёт через меня, как река, что сливается с моим собственным сознанием. Он не приказывает. Он есть я. И я — он.       Его голос — не слова, а волна, что захлёстывает мой разум, как цунами. Он показывает мне звёзды, галактики, миры, что падают под когтями Роя. Он показывает мне протоссов — их золотые города, их сияющие клинки, их Кхалу, что связывает их в единую сеть. Они совершенны, — шепчет Сверхразум, и я чувствую его голод, его жажду ассимилировать их, взять их силу, их разум, их суть. Мы поглотим их. Мы станем совершенными. Эта цель — как раскалённый клинок, что вонзается в моё сердце, и я принимаю её, потому что она резонирует с чем-то внутри меня. Но я не марионетка. Я не просто сосуд для его воли. Я — Королева Клинков, и у меня есть своя цель. Месть. Рейнор. Менгск.       Их имена вспыхивают в моём разуме, как молнии, что разрывают тьму. Я вижу лицо Джима, его глаза, полные боли и вины, его руки, что не смогли меня удержать. Я вижу Менгска, его холодную улыбку, его предательство, что отправило меня в этот хризалид, в эту тьму, что сделала меня сильнее. Они заплатят, — думаю я, и мой разум дрожит от этой мысли, как крип под моими когтями. Сверхразум чувствует мою ярость, и я ощущаю его одобрение — не как приказ, а как эхо, что усиливает мою волю. Он хочет протоссов, их совершенство, их силу. Я хочу мести, разрушения, крови тех, кто сломал меня. Мы — симбиоз, и я — его разум, его хитрость, его клинок.       Я поднимаю руку, и когти, острые, как кинжалы, блестят в багровом свете. Я не Сара Керриган, хотя её разум всё ещё живёт во мне, как слабое эхо, что пытается шептать о любви, о долге, о человечности. «Ты была человеком». Этот голос слаб, как умирающая звезда, и я топлю его в хоре Роя. Я чувствую миллионы сознаний, что сливаются с моим, их голод, их ярость, их преданность. Я вижу их глазами — зерглинги, что скользят по каньонам Чара, гидралиски, чьи шипы дрожат, готовые выпустить яд, муталиски, что парят в небе, их крылья разрезают воздух, как клинки. Они — мои руки, мои когти, мои крылья. Но я — их разум, их воля, их королева.       Месть будет моей, — думаю я, и эта мысль — как чёрное пламя, что горит в моём сердце. Сверхразум хочет Айур, его золотые города, его протоссов. Я дам ему Айур. Но я сделаю это по-своему. Я направлю Рой, как стрелу, что пронзит сердце галактики. Я начну с протоссов, но это только начало. Менгск, Рейнор, все, кто посмел предать меня, почувствуют мой гнев. Я не марионетка. Я — Королева Клинков, и Рой — моё оружие.       Я посылаю мысль, и она волной расходится по улью, по каньонам, по всему Чару. Собирайтесь. Мы идём на войну. Зерги отвечают — их когти царапают обсидиан, их крылья бьют по воздуху, их визг разносится эхом, как гимн разрушения. Улей гудит, его стены пульсируют, как живое существо, и я чувствую, как Сверхразум улыбается — не губами, а своей бесконечной волей. Он знает, что я — не просто его создание. Я — его эволюция. Я — его королева.       Айур падёт, — думаю я, и мои губы — или то, что от них осталось — изгибаются в хищной улыбке.       — А за ним — все они. Я делаю шаг вперёд, и крип под моими когтями шипит, как будто признаёт мою власть. Багровое небо смотрит на меня, как глаз, что ждёт моего триумфа. Я — Королева Клинков, и моё рождение — это реквием для миров. Я стою в сердце улья, окружённая шипящим крипом, который пульсирует под моими когтями, как живое море, жаждущее войны. Багровое небо Чара пылает над головой, его свет сочится сквозь обсидиановые скалы, как кровь, что стекает по венам этого ада. Мои крылья, теперь сухие и твёрдые, дрожат за спиной, их шипы готовы разорвать воздух, а мой панцирь — гладкий, холодный, как обсидиан — отражает пламя далёких вулканов, что ревут, словно приветствуя мою волю. Зерги вокруг меня — миллионы тел, когтей, клыков — замерли, их глаза горят, как угли, их разумы открыты мне, как звёзды, что ждут моего приказа. Я — Королева Клинков, и Рой — это моё тело, моя кровь, моя месть. Сверхразум течёт через меня, его цель — поглотить протоссов, их совершенство, их Кхалу — горит в моём разуме, как чёрное пламя. Но я добавляю к этому свою собственную цель: месть. Айур падёт, и за ним — все, кто посмел предать меня.       Я не говорю. Слова — для слабых, для тех, кто не знает, как править разумом. Я закрываю глаза — или то, что теперь заменяет мне глаза — и посылаю волю, чистую, как раскалённый клинок. Она волной расходится по улью, по каньонам Чара, по миллиардам сознаний Роя. Готовьтесь. Мы летим на Айур. Мой приказ — не звук, а сила, что заставляет крип дрожать, а воздух гудеть, как перед бурей. Зерги отвечают — их когти царапают обсидиан, их крылья бьют по воздуху, их визг разносится эхом, как гимн разрушения. Я вижу их глазами, чувствую их сердцами, и это — как симфония, где я — дирижёр, а галактика — мой оркестр.       Я открываю свой разум, и Рой показывает мне свои ресурсы, как генерал, что раскладывает карты перед битвой. Миллионы личинок копошатся в ульях, их тела — сырьё для новых воинов, готовых родиться по моей воле. Бесчисленные ульи, разбросанные по Чару, пульсируют, как сердца, производя биомассу, что ждёт трансформации. Я вижу зерглингов, их когти — как кинжалы, гидралисков, чьи шипы дрожат, готовые выпустить яд, ультралисков, чьи бивни могут проломить стены, и муталисков, что парят в небе, как стаи хищных птиц. Мы — армия, которой нет равных, — думаю я, и эта мысль — как вино, что пьянит меня. Я вижу Левиафанов, гигантские био-организмы, что ждут на орбите, их тела — как живые крепости, готовые нести Рой через звёзды. Я вижу всё, и всё — моё.       Айур будет нашим, — думаю я, и мой разум дрожит от предвкушения. Я вижу золотые города протоссов, их парящие кристаллы, их воинов, чьи клинки сияют, как солнце. Сверхразум хочет их совершенство, их силу, их Кхалу. Я дам ему это. Но я сделаю это по-своему. Я начну с Айура, но не остановлюсь. Менгск, Рейнор, все, кто посмел предать меня, почувствуют мой гнев. Менгск, — его имя — как яд, что течёт по моим венам, усиливая мою ярость. Я вижу его холодную улыбку, его трон, построенный на моей боли. Он думает, что победил. Он ошибается. Рейнор, — его имя — как нож, что режет моё сердце, но я не позволю слабости Сары остановить меня. Он увидит, что я стала. Он увидит, как миры падают под моими когтями.       Где-то в глубине моего разума эхо Сары шепчет: «Ты любила его. Ты доверяла ему». Этот голос слаб, как умирающая звезда, и я топлю его в хоре Роя. Я не человек. Я — Королева Клинков, и моя воля — закон. Я поднимаю руку, и когти, острые, как кинжалы, блестят в багровом свете. Мои волосы — змеевидные отростки — извиваются, как живые, и я чувствую, как Рой откликается на мой приказ. Улей гудит, его стены пульсируют, как живое существо, и я слышу далёкий рёв Левиафанов, что готовятся к полёту. Крип под моими ногами шипит, как будто признаёт мою власть, а багровое небо смотрит на меня, как глаз, что ждёт моего триумфа.       Готовьтесь, — посылаю я ещё одну мысль, и она — как молния, что разрывает тьму.        — Мы летим на Айур. Рой отвечает, его визг — как гимн, что предвещает конец миров. Я — Королева Клинков, и моя месть начнётся с золотого сердца протоссов. Айур падёт, и за ним — вся галактика.       От первого лица Джеймса Рейнора Чар — это ад, где земля горит, как раскалённый металл, а воздух воняет серой и смертью. Я стою у края каньона, прижавшись к обломку обсидиановой скалы, что торчит из шипящего крипа, как сломанный зуб. Моя винтовка дымится, патроны почти кончились, а пот заливает глаза, смешиваясь с жаром этого проклятого мира. Багровое небо над головой смотрит, как глаз демона, а крип под ногами пульсирует, как живое сердце, что ненавидит нас всех. Вэнс рядом, его бронекостюм весь в царапинах, проверяет заряд винтовки, а Лилия на пригорке держит снайперку, её глаза шарят по каньону. Только что мы ввязались в бой, прикрывая золотых и тёмных протоссов от их собственных, и теперь «Гиперион» лупит по кораблям Конклава, что бомбят всё вокруг. Но что-то изменилось. Зерги, эти визжащие твари, вдруг затихли, как будто сам Чар затаил дыхание. И я чувствую, как холод пробирает меня до костей, несмотря на адскую жару. Что-то не так, — думаю я, и мои нервы звенят, как перетянутая струна.       — Джим, ты это видишь? — шепчет Лилия, её голос дрожит, и я слышу, как она втягивает воздух.       — Там, у улья… что-то происходит.       Я поднимаю бинокль, и моё сердце замирает. В центре улья, где крип сгущается, как живое море, хризалид — огромный, пульсирующий, как сердце чудовища — трескается. Его оболочка разрывается с треском, как будто ломается сама судьба, и из него выходит она. Я вижу её — высокую, с панцирем, что блестит, как обсидиан, с когтями, длинными, как кинжалы, и крыльями, что дрожат, как паруса в бурю. Её волосы — или то, что от них осталось — извиваются, как змеи, а глаза… чёрт возьми, её глаза горят, как звёзды, но это не человеческие глаза. Это не Сара. Но это она. Мой мир рушится, как карточный домик, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я думал, ты мертва, — шепчу я, и мой голос ломается, как стекло. — Но это… это хуже смерти.       — Джим, что там? — шипит Вэнс, его голос хрипит через вокс, полный тревоги.       — Ты бледнее, чем призрак!       Я не отвечаю. Я не могу. Мой взгляд прикован к ней, к этой… твари, что была Сарой. Она стоит в центре улья, её крылья разворачиваются, их шипы царапают воздух, а зерги вокруг неё — тысячи, миллионы — склоняются, как будто она их бог. Я вижу, как её когти блестят в багровом свете, как её панцирь отражает пламя вулканов, и я знаю: это не Сара. Но её лицо… её лицо всё ещё её, хоть и искажённое, как в кошмаре. Я вспоминаю её смех, её глаза, её тепло, когда мы сидели на мостике «Гипериона», мечтая о свободе. И теперь это всё — пепел. Менгск, — думаю я, и ненависть вспыхивает во мне, как чёрное пламя. — Ты сделал это. Ты отправил её в этот ад.       Рядом со мной стоят они — золотой протосс, Тассадар, чьи доспехи сияют, как солнце, и тёмный, Зератул, чья броня растворяется в тенях. Их клинки — голубой и зелёный — всё ещё дымятся после боя, но теперь они замерли, их взгляды прикованы к ней. Я чувствую их напряжение, как натянутую струну, готовую лопнуть. Тассадар делает шаг вперёд, его клинки дрожат, а его ментальный голос — как звон кристалла, полный боли.       — Это… создание, — говорит он, и его голос дрожит, как будто он чувствует её силу через Кхалу.       — Она — дитя Роя. Но в ней есть что-то… иное.       Зератул молчит, но его кристаллы вспыхивают, как звёзды, что падают в ночи. Я вижу, как он сжимает клинок Пустоты, его зелёный огонь гудит, как будто чувствует угрозу. — Она не просто зерг, — наконец говорит он, его голос — как шёпот ветра в бездне. — В ней есть тьма, что старше звёзд. И она знает нас.       Я опускаю бинокль, мои руки дрожат, и я чувствую, как ярость и боль сжимают моё сердце. Сара, — думаю я, и её имя — как нож, что режет меня изнутри. — Что они с тобой сделали? Я вспоминаю её на Тарсонисе, её храбрость, её огонь, и теперь я вижу только это… чудовище, что стоит на крипе, окружённое армией, готовой разорвать галактику. Менгск, — думаю я, и моя ненависть к нему становится глубже, чем всё, что я знал. Он не просто предал её. Он создал это. И я клянусь, что он заплатит.       — Джим, что делаем? — спрашивает Лилия, её голос твёрдый, но я слышу в нём страх.        — Это… это не человек. Это что-то другое.       — Не знаю, — цедю я, сжимая винтовку.       — Но я не оставлю её… это… в этом аду. Не опять.       Крип шипит, вулканы ревут, а багровое небо смотрит, как глаз, что ждёт нашей ошибки. Она — или то, что было ею — делает шаг вперёд, и я вижу, как её крылья дрожат, как её когти блестят, как её глаза горят. Зерги вокруг неё визжат, их хор — как гимн разрушения. Я знаю: мы только что увидели рождение чего-то, что изменит всё. И я, Джим Рейнор, клянусь, что найду способ остановить это. Или умру, пытаясь.       От лица Зератула Чар дрожал под ногами, его обсидиановые скалы отражали багровое зарево неба, что смотрело на мир, как глаз древнего бога, полного ярости и безмолвия. Крип, покрывший землю, шипел и пульсировал, словно живое сердце, а далёкий рёв вулканов звучал как реквием для павших. Зератул, Тёмный Прелат Неразимов, стоял на краю каньона, его тёмная броня сливалась с тенями, а зелёный клинок Пустоты в его руке гудел, как звезда, что борется с мраком. Его кристаллы, вделанные в доспехи, вспыхивали, как глаза хищника, чующего добычу, но его разум был бурей, что рвала звёзды. Он чувствовал её — существо, что только что родилось из разорванного хризалида в центре улья. Её псионическая сила, как волна, ударила по его сознанию, и это было не просто присутствие зерг. Это было нечто большее, нечто знакомое и ужасающее. Она была тьмой, что старше звёзд, и она знала его имя.       Рядом с ним стоял Тассадар, Вершитель Айура, чьи золотые доспехи сияли, как солнце, несмотря на пепел и кровь, что покрывали их. Его псионические клинки, пылающие голубым огнём Кхалы, дрожали, отражая его внутреннюю бурю. Джим Рейнор, терран, чья броня была покрыта грязью и царапинами, всё ещё сжимал винтовку, его лицо под забралом было бледнее смерти. Зератул видел, как он смотрел в бинокль на неё — существо, что было некогда женщиной, а теперь стало чем-то иным. Зератул чувствовал его боль, его ярость, его любовь, что превратилась в пепел, но его собственный разум был сосредоточен на угрозе, что поднималась перед ними. Она была не просто зерг. Она была её — Королевой Клинков, и её рождение изменило всё.       Зератул закрыл глаза, позволяя Пустоте течь через него. Её псионическая сила была как буря, что рвала его разум, но он не сопротивлялся. Он видел её — высокую, с панцирем, что блестел, как обсидиан, с когтями, острыми, как кинжалы, и крыльями, что дрожали, как паруса в бурю. Её волосы — змеевидные отростки — извивались, как живые, а её глаза горели, как звёзды, что падают в бездну.       Зерги вокруг неё склонялись, их миллионы тел — зерглинги, гидралиски, ультралиски — дрожали от преданности, их визг был гимном её власти. Но Зератул видел глубже. Он чувствовал её разум — не просто волю Роя, но что-то терранское, человеческое, искажённое и усиленное тьмой. Это не просто зерг, — подумал он, и его сердце сжалось от ужаса и узнавания. — В ней есть что-то от терран. Что-то тёмное и знакомое.       — Это не просто зерг, — произнёс Зератул, его ментальный голос был как шёпот ветра в бездне, холодный и полный тревоги. Он повернулся к Тассадару, чьи клинки всё ещё дрожали, отражая багровый свет.       — В ней… есть что-то от терранское. Что-то тёмное и знакомое. Она — идеальный хищник. Тассадар замер, его доспехи сияли, но его разум был как кристалл, что трещит под ударом. Он смотрел на неё, на Королеву Клинков, и его глаза — если у протоссов были глаза — горели болью и решимостью.       — Как это возможно? — спросил он, его голос — как звон кристалла, полный героизма и отчаяния.       — Рой не создаёт таких. Она… она их королева.       Зератул кивнул, его клинок Пустоты вспыхнул ярче, как будто чувствуя её силу.       — Она летит домой, — сказал он, и его голос стал тише, но тяжелее, как эхо, что тонет в тенях.       — На Айур.       Рейнор, стоящий рядом, резко опустил бинокль, его руки дрожали, а лицо было маской боли и ярости.       — Айур? — прорычал он, его голос хрипел через вокс, полный гнева.       — Это… это Сара, чёрт возьми! Она была человеком! Какого дьявола она теперь делает с этими тварями?       Зератул посмотрел на террана, чувствуя его боль, как бурю, что рвёт его душу.       — Она больше не человек, Джим Рейнор, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым, как обсидиан.       — Она — дитя Роя, но её разум… её разум всё ещё несёт отпечаток того, кем она была. И это делает её опаснее, чем любой церабрат.       Тассадар сжал клинки, его доспехи сияли, как солнце, что борется с мраком.       — Если она летит на Айур, — сказал он, и его голос дрожал от решимости, — мы должны остановить её. Ради нашего народа. Ради всех нас.       Рейнор стиснул зубы, его винтовка дрожала в руках. — Менгск, — прорычал он, и его голос был как нож, что режет воздух. — Это он сделал. Он отправил её в этот ад. И я клянусь, он заплатит. Зератул молчал, его кристаллы вспыхивали, как звёзды, что падают в ночи. Он чувствовал её псионическую силу, её волю, что волной расходилась по Рою, и знал: она уже отдала приказ. Каньон дрожал, крип шипел, а визг зерг становился громче, как гимн, что предвещает конец миров. Она летит на Айур, — подумал он, и его разум сжался от видения — золотые города, покрытые крипом, кристаллы, что трескаются под кислотой, и она, Королева Клинков, стоящая на руинах, её когти блестят в свете падающих звёзд. — И мы должны её остановить. Или всё потеряно.       Крип под их ногами пульсировал, как сердце, что чувствует бурю, а багровое небо смотрело, как глаз, что ждёт их падения. Зератул сжал клинок Пустоты, его зелёный огонь вспыхнул, как звезда, что бросает вызов ночи. Они — свет, тень и человек — стояли вместе, их союз был нечестивым, но неизбежным. И они знали: война только начинается.

Часть II: Реквием по Айуру

Айур дышал покоем, словно сердце древнего бога, чьи сны сплетены из света и гармонии. Его небеса сияли мягким золотым светом, где облака, словно тончайший шёлк, плыли над парящими кристаллами, что сверкали, как звёзды, пойманные в плен земли. Столица протоссов, Антиох, раскинулась среди холмов, её шпили из полированного обсидиана и кхалидного кристалла тянулись к небесам, отражая их сияние, как зеркала. Храмы Кхалы, чьи купола переливались голубым и золотым, гудели от ментальной энергии, связывающей протоссов в единое целое — сеть разума, что называлась Кхалой. По улицам, вымощенным плитами, что казались сотканными из света, двигались зилоты в золотых доспехах, их псионические клинки были сложены, а глаза — если у протоссов были глаза — сияли гордостью и миром. Дети протоссов, их кристаллы ещё тусклые, бегали между парящими платформами, их смех — ментальный, беззвучный — вплетался в хор Кхалы, как мелодия, что говорит о вечности.       В садах Антиоха, где деревья с листьями из жидкого света колыхались под лёгким ветром, жрецы Кхалы медитировали, их разумы сливались с памятью предков, хранимой в кристаллах Хранилища. Поля за городом, покрытые травой, что сверкала, как изумруды, простирались до горизонта, где горы, увенчанные снегом, отражали золотое сияние солнца Айура. Парящие платформы, удерживаемые псионической энергией, несли на себе учёных, что изучали звёзды, и воинов, что оттачивали своё мастерство, их клинки танцевали в воздухе, как молнии, что не знают гнева. Всё дышало гармонией, всё было единым, как дыхание Кхалы, что связывала каждого протосса — от юного ученика до старейшины Конклава.       В Зале Конклава, в центре Антиоха, Судья Алдарис восседал на троне из кхалидного кристалла, его доспехи сияли, как расплавленное золото. Его голос, усиленный Кхалой, звучал в разумах собравшихся старейшин, обсуждая судьбу изгнанника Тассадара и его союза с тёмными Неразимами.              — Мы — хранители Айура, — говорил он, и его ментальный голос был как звон колокола, полный уверенности.       — Мы не позволим ереси Тассадара разрушить нашу гармонию.       Старейшины кивали, их кристаллы вспыхивали, как звёзды, соглашаясь с его словами. Они не знали, что тень уже легла на их мир. Они не чувствовали, как звёзды над Айуром потускнели, словно предчувствуя бурю. Они не слышали далёкий гул, что поднимался из глубин космоса, где Левиафаны Роя уже разрывали ткань пространства, неся с собой миллионы спор и волю Королевы Клинков. Айур был золотым миром, воплощением совершенства, где каждый кристалл, каждый храм, каждый воин был частью великой симфонии Кхалы. Но эта симфония была на грани того, чтобы стать реквиемом.       В одном из садов юная протосска, чьи кристаллы ещё не обрели полного сияния, смотрела на небо, её разум касался Кхалы, и она шептала ментально: «Как прекрасен наш мир». Она не знала, что её слова — как последние ноты мелодии, что вот-вот оборвётся. Небо над Айуром было золотым, но тьма уже собиралась на горизонте, и её когти были остры, как звёзды, что падают в бездну. Айур дышал покоем, но этот покой был хрупким, как кристалл, что трескается под ударом. Скоро небеса разорвутся, и золотой мир станет полем битвы, где гармония Кхалы столкнётся с яростью Роя. Айур, золотой мир протоссов, ещё мгновение назад дышал покоем, его небеса сияли мягким светом, а парящие кристаллы отражали гармонию Кхалы, связывающей миллионы разумов в единое целое. Храмы Антиоха, столицы, переливались голубым и золотым, их шпили тянулись к небу, как руки, что молят о вечности. Зилоты шагали по улицам, вымощенным плитами из света, их псионические клинки были сложены, а в садах жрецы медитировали, их разумы касались Кхалы, вплетая свои голоса в её вечный хор. Но в один миг всё изменилось. Небо, ещё недавно золотое, потемнело, как будто звёзды отвернулись от Айура. Тишину разорвал гул, низкий и тяжёлый, как сердцебиение древнего чудовища, что пробудилось в глубинах космоса. Протоссы замерли, их кристаллы вспыхнули тревогой, и Кхала задрожала, как струна, что вот-вот лопнет.       Над Антиохом небо треснуло, как стекло, разрываемое невидимым клинком. Из разрыва не появились корабли — не было ни металла, ни огней двигателей. Вместо этого в небесах возникли Левиафаны — гигантские био-организмы Роя, их тела, покрытые хитином, пульсировали, как живые планеты. Их щупальца извивались, как змеи, а пасти, усеянные клыками, изрыгали миллионы спор, что падали на Айур, как чёрный дождь. Каждая спора была семенем разрушения, несущим в себе зародыш зерглинга, гидралиска или чего-то ещё более ужасного. Крип, их предвестник, начал расползаться по золотым полям, пожирая траву, что сверкала, как изумруды, и покрывая её липкой, фиолетовой слизью, что шипела, как кислота. Храмы, что мгновение назад сияли, теперь отражали багровое зарево, а кристаллы, парящие над городом, дрожали, как будто чувствуя конец.       В Зале Конклава Судья Алдарис вскочил с трона, его доспехи сияли, но его ментальный голос дрожал, как Кхала, что рвалась под напором ужаса.        — Что это? — воскликнул он, его разум касался старейшин, что замерли, их кристаллы вспыхивали паникой.       — Рой! Он здесь! На Айуре!       Старейшина Фенар, чьи доспехи были украшены кристаллами, что помнили эпохи, шагнул вперёд, его голос был твёрд, но полон боли.       — Это не просто Рой, — сказал он, его ментальный голос дрожал, как звон разбитого стекла.       — Это… нечто большее. Я чувствую разум, что ведёт их. Разум, что знает нас.       На улицах Антиоха зилоты активировали свои клинки, голубые лезвия вспыхнули, как молнии, но их лица — если у протоссов были лица — отражали смятение. Юная протосска, что ещё час назад любовалась небом в саду, теперь смотрела вверх, её кристаллы тускнели от страха. «Что это?» — шептала она в Кхалу, и её разум дрожал, как лист на ветру. Она видела, как споры падают, как чёрные звёзды, и лопаются, выпуская зерглингов, чьи когти царапали золотые плиты улиц. Их визг разносился эхом, заглушая хор Кхалы, и она чувствовала, как её связь с народом рвётся, как нить, что не выдержала удара.       В небе Левиафаны двигались, их тела закрывали солнце, и Айур погружался во тьму. Один из них, огромный, как гора, изрыгнул поток слизи, что упал на поле за городом, и из неё начали формироваться ультралиски, их бивни блестели, как обсидиан, а тела дрожали от голода. Крип расползался быстрее, покрывая храмы, как чума, и кхалидные кристаллы, что веками сияли, начали трескаться, их свет угасал, как звёзды, что падают в бездну. Зилоты бросились в бой, их клинки рубили зерглингов, но их было слишком мало против бесконечного потока. Протоссы кричали в Кхале, их голоса сливались в хор отчаяния: «За Айур! За Кхалу!» Но их крики тонули в визге Роя, что нёсся, как буря, сметающая всё на своём пути.       В Зале Конклава Алдарис сжал кулаки, его кристаллы вспыхнули, как солнце, что борется с мраком.       — Мы должны защищать Айур! — воскликнул он, его голос гремел в разумах старейшин.       — Созови всех зилотов! Активируй фотонные пушки! Мы не падём!       Но даже он чувствовал, как Кхала дрожит, как миллионы голосов его народа кричат в агонии. Небо над Антиохом разрывалось всё сильнее, и Левиафаны, как живые боги разрушения, продолжали изрыгать споры, что падали, как чёрный снег. Золотой мир Айура, ещё мгновение назад сияющий гармонией, теперь стоял на пороге апокалипсиса. Крип шипел, зерг визжали, а храмы трещали, как кости, что ломаются под ударом. Реквием начался, и его ноты были пропитаны кровью и тьмой. Антиох, золотая столица Айура, пылал в агонии. Ещё час назад его улицы, вымощенные плитами из кхалидного света, сияли под золотым небом, а храмы Кхалы гудели от ментальной гармонии протоссов. Теперь же небо было разорвано, как ткань, из которой вытекала тьма, а Левиафаны Роя изрыгали миллионы спор, что падали на город, как чёрный снег. Крип, липкий и фиолетовый, расползался по золотым плитам, шипя, как кислота, что пожирает всё живое. Зилот по имени Каэрон, чьи доспехи ещё сияли, несмотря на царапины и пятна крови, стоял на площади перед Храмом Единства, его псионические клинки горели голубым огнём, как маяки в ночи. Его разум был связан с Кхалой, но теперь эта связь дрожала, как струна, что рвётся под ударами. Он чувствовал крики своих братьев, их агонию, их ярость, и его сердце — если у протоссов были сердца — сжималось от боли. За Айур, — думал он, и его клинки вспыхнули ярче, готовые встретить бурю.       Зерглинги хлынули на площадь, как чёрный поток, их когти царапали золотые плиты, оставляя глубокие борозды, а визг разносился эхом, заглушая гул Кхалы. Каэрон шагнул вперёд, его клинки рассекли воздух, и первый зерглинг упал, разрезанный пополам, его чёрная кровь шипела на крипе, как масло на раскалённой сковороде. Но за ним шли другие — десятки, сотни, их глаза горели, как угли, их клыки блестели, как кинжалы. Каэрон двигался, как танцор в смертельной гармонии, его клинки пели, оставляя дымящиеся раны на телах зерг, но их было слишком много. Кхала, дай мне силы, — молил он, и его разум касался сети, что связывала его с братьями, но Кхала отвечала лишь криками боли.       Крип полз по стенам Храма Единства, его фиолетовые щупальца, как живые вены, обвивали кхалидные кристаллы, что веками сияли светом предков. Кристаллы трещали, их свет угасал, как звёзды, что падают в бездну, а крип шипел, пожирая их, как чума. Гидралиски, их тела извивались, как змеи, выползали из тени, их шипы дрожали, готовые выпустить яд. Один из них поднял голову, и струя кислоты ударила в колонну храма, её кхалидная структура начала плавиться, как воск, стекая на землю дымящимися каплями. Каэрон бросился вперёд, его клинок вонзился в грудь гидралиска, и тварь завизжала, её кровь брызнула, как чёрный дождь, но другой гидралиск ударил сзади, его шипы пронзили доспехи Каэрона, и он почувствовал, как яд жжёт его плоть. Не паду, — подумал он, стиснув зубы, и его клинки вспыхнули, разрубая тварь надвое.       — За Айур! — крикнул он, его ментальный голос гремел в Кхале, но ответом была лишь агония. Он видел, как его братья-зилоты падали вокруг, их золотые доспехи трескались, как скорлупа, под ударами ультралисков, чьи бивни проламывали стены, как бумагу. Один из зилотов, молодой воин по имени Терион, рубил зерглингов, его клинки сияли, как молнии, но ультралиск настиг его. Его рёв был как гром, и бивни вонзились в Териона, разрывая его тело на части. Золотая броня треснула, кхалидные кристаллы разлетелись, как осколки, а кровь — или то, что было кровью протосса — смешалась с крипом, шипя, как кислота. Каэрон закричал, его разум рвался в Кхале, но он не остановился. Я не паду, — думал он, и его клинки продолжали танец смерти.       — Каэрон, держи фланг! — крикнул зилот по имени Селарис, его голос дрожал в Кхале, но был полон решимости. Он стоял на другом конце площади, его клинки рубили зерглингов, но крип уже покрыл его ноги, как живое болото, замедляя движения.       — Мы не дадим им храм!       — Они бесконечны, — ответил Каэрон, его голос был как звон разбитого кристалла.       — Но мы — протоссы! Мы — Кхала!       Он бросился к Селарису, его клинки рассекли гидралиска, что целился в брата, но в этот момент небо над Антиохом разорвалось новым потоком спор. Они падали, как чёрный снег, лопались, выпуская новых зерглингов, чьи когти царапали золотые плиты, превращая их в руины. Каэрон видел, как храм за его спиной трещит, его кристаллы плавятся под кислотой, а статуи древних героев падают, их лица — если у них были лица — искажены агонией. Айур умирает, — подумал он, и его разум сжался от боли, но он продолжал сражаться, его клинки пели, как реквием.       Вдалеке, в Зале Конклава, Алдарис кричал в Кхалу, призывая флот, но Каэрон знал: флот не успеет. Левиафаны в небе, их тела, как живые планеты, изрыгали новые споры, и Рой накатывал, как волна, что смывает всё на своём пути. Каэрон рубил зерглинга, его кровь шипела на крипе, но за ним шёл другой, и ещё, и ещё. За Айур, — думал он, и его клинки вспыхнули в последний раз, прежде чем тень ультралиска накрыла его, как ночь. Кровь текла по кристаллам, и золотой мир Айура превращался в могилу.       От лица Тассадара Тассадар, Вершитель Айура, стоял на мостике своего флагмана «Гантритор», его золотые доспехи сияли, как угасающее солнце, отражая тусклый свет звёзд за обзорным экраном. Пространство вокруг Айура было разорвано, как ткань мироздания, и Левиафаны Роя, гигантские био-организмы, чьи тела пульсировали, как живые планеты, заполняли орбиту. Их щупальца извивались, как змеи, а пасти изрыгали миллионы спор, что падали на золотой мир внизу, как чёрный снег, несущий смерть. Кхала, священная сеть, что связывала всех протоссов в единое целое, дрожала, как струна, готовая лопнуть. Каждый павший зилот, каждый крик ужаса, каждый храм, что трещал под напором крипа, вонзался в разум Тассадара, как нож, что рвёт его душу. Его кристаллы, вделанные в доспехи, вспыхивали голубым огнём, но их свет был тусклым, как звёзды, что гаснут в ночи. Он чувствовал агонию своего народа, и она была невыносима.       Через обзорный экран он видел, как Антиох, столица Айура, пылает. Золотые шпили храмов, что веками сияли, как маяки Кхалы, теперь тонули в фиолетовом крипе, что шипел, как кислота, пожирая кхалидные кристаллы. Зерглинги, их когти блестели, как кинжалы, рвали золотые плиты улиц, а гидралиски извергали яд, что плавил статуи древних героев, превращая их в дымящиеся лужи. Ультралиски, чьи бивни были как тараны, проламывали стены, и их рёв заглушал ментальный хор Кхалы, что превратился в крик боли. Тассадар сжал кулаки, его псионические клинки, всё ещё сложенные, дрожали, как будто чувствуя его ярость и отчаяние. Айур умирает, — подумал он, и его разум содрогнулся, как кристалл, что трескается под ударом. — Мой народ умирает.       — Вершитель! — голос Феликса, его первого помощника, ворвался в его разум через Кхалу, полный паники.       — Флот Конклава под ударом! Они не могут сдержать Рой! Их носители падают один за другим!       Тассадар повернулся к экрану тактического дисплея, где сияющие точки, обозначавшие корабли Конклава, гасли, как свечи на ветру. Флот, что ещё недавно охотился на него, объявленного еретиком за союз с Неразимами и терранами, теперь в панике пытался отбиться от муталисков, что роились в космосе, как чёрные тучи. Их когти рвали обшивку носителей, а плазменные лучи, что должны были испепелять врагов, терялись в пустоте, не в силах пробить хитиновые панцири Левиафанов. Один из носителей, гордость Конклава, «Свет Кхалы», вспыхнул, как звезда, и разлетелся на куски, его обломки падали на Айур, оставляя огненные шлейфы. Тассадар чувствовал, как Кхала кричит, как тысячи разумов его народа гаснут, их голоса тонут в агонии. Я должен был их защитить, — подумал он, и его разум сжался от боли, как будто само мироздание рвало его на части.       — Феликс, — произнёс Тассадар, его ментальный голос был твёрд, но дрожал, как звон разбитого кристалла.       — Передай флоту: перегруппируйтесь. Защищайте эвакуационные корабли. Мы не можем потерять беженцев.       — Но, Вершитель, — возразил Феликс, его кристаллы вспыхнули тревогой,       — Конклав приказал нам атаковать Рой! Алдарис требует…       — Алдарис слеп! — рявкнул Тассадар, и его голос гремел в Кхале, как гром.       — Конклав привёл нас к этому. Их гордыня ослепила их, и теперь Айур платит цену!       Феликс замолчал, его разум дрожал, но он кивнул, передавая приказ экипажу «Гантритора». Тассадар повернулся к обзорному экрану, его взгляд был прикован к Айуру, где золотые поля теперь были покрыты крипом, а храмы рушились, как карточные домики. Он чувствовал каждого павшего зилота, каждого жреца, чей разум гас в Кхале, как звезда, что падает в бездну. Их крики были как ножи, что вонзались в его душу, и он едва сдерживал себя, чтобы не закричать. Я предал их, — подумал он, и его разум сжался от вины. — Я ушёл, чтобы найти истину, и теперь мой народ умирает. Но в глубине его сознания вспыхнул образ Зератула, его тёмного брата, и террана, Джима Рейнора, чья боль была так похожа на его собственную. Они были его надеждой, его союзом, его шансом спасти то, что осталось.       — Вершитель, — голос Феликса снова ворвался в его разум, теперь тише, но полон ужаса.       — Мы получаем сигналы из Антиоха. Зал Конклава… он под ударом. Алдарис… он…       Тассадар закрыл глаза, его кристаллы тускнели, как угасающие звёзды. Он чувствовал, как Кхала рвётся, как голос Алдариса, полный гордыни, становится тише, а затем гаснет. Алдарис, — подумал он, и его разум содрогнулся от боли. — Ты был слеп, но ты был моим братом. Он знал, что Зал Конклава пал, что Рой ворвался в сердце Айура, и эта мысль была как яд, что отравлял его душу. Он сжал кулаки, его доспехи сияли, как солнце, что борется с мраком, и его разум наполнился решимостью. Я не позволю Айуру умереть, — подумал он, и его голос гремел в Кхале, как клятва. — Я найду способ. Даже если это будет стоить мне жизни.       Небо над Айуром пылало, Левиафаны изрыгали новые споры, а крип пожирал золотой мир, как чума. Кхала кричала, её голос был полон агонии, и Тассадар чувствовал, как его разум трещит, как кристалл, что не выдержал удара. Но он не сломается. Не сейчас. Не тогда, когда его народ умирал, а надежда ещё теплилась в его сердце, как последний луч света в ночи.       От первого лица Королевы Клинков Я стою в сердце Левиафана, моего живого флагмана, чьи стены пульсируют, как плоть, пропитанная силой Роя. Его хитиновые переборки дрожат, словно в предвкушении, а биолюминесцентные вены, что пронизывают его, сияют багровым светом, отражая хаос, что творится внизу. Через его разум — а он часть моего — я вижу Айур, золотой мир протоссов, что теперь корчится в агонии под моими когтями. Небо над Антиохом разорвано, как ткань, и мои Левиафаны, эти живые крепости, изрыгают миллионы спор, что падают на город, как чёрный снег, несущий смерть. Крип, мой верный слуга, расползается по золотым полям, пожирая их свет, как чума, а храмы, что сияли веками, трещат под напором моей армии. Я — Королева Клинков, и хаос внизу — моя симфония, а я — её дирижёр. Это прекрасно, — думаю я, и мои губы — или то, что от них осталось — изгибаются в хищной улыбке.       Мой разум — это Рой, миллиарды сознаний, что сливаются в единый хор, и я слышу их всех: зерглингов, чьи когти рвут золотые плиты улиц, гидралисков, чья кислота плавит кхалидные кристаллы, ультралисков, чьи бивни проламывают стены, как бумагу. Я вижу их глазами, чувствую их голод, их ярость, их преданность. Они — мои руки, мои клинки, мои крылья. И я направляю их, как маэстро, что ведёт оркестр к крещендо. Айур падёт, — думаю я, и эта мысль — как вино, что пьянит меня. Сверхразум, чья воля течёт через меня, хочет их совершенство, их Кхалу. Я дам ему это. Но я добавляю свою ноту в эту симфонию — месть. Менгск, Рейнор, все, кто предал меня, скоро узнают, что значит стоять против Королевы.       Я посылаю мысль, и она волной расходится по Рою, как молния, что разрывает тьму. Направьте ультралисков на этот храм, — приказываю я, видя через глаза муталисков огромный храм Кхалы, чьи шпили всё ещё сияют, как вызов. Гидралиски, подавите их фотонные пушки. Муталиски, очистите небо от их истребителей. Мой приказ — не слова, а чистая воля, что заставляет Рой двигаться, как единое существо. Я вижу, как ультралиски, их бивни блестят, как обсидиан, врываются в храм, их рёв заглушает крики зилотов, чьи клинки сияют, но гаснут под ударами. Гидралиски извергают кислоту, и фотонные пушки, что защищают город, плавятся, их сияние угасает, как звёзды, что падают в бездну. Муталиски роятся в небе, их когти рвут истребители протоссов, и обломки падают на Антиох, оставляя огненные шлейфы.       Это моя симфония, — думаю я, и моё сердце — или то, что теперь бьётся в моей груди — дрожит от восторга. Я вижу Зал Конклава, центр их гордыни, их власти, их Кхалы. Его кхалидные кристаллы сияют, как последнее сопротивление, но я знаю: он падёт. Я посылаю ещё одну мысль, и мои лучшие воины — ультралиски, чьи панцири непробиваемы, и гидралиски, чьи шипы точны, как стрелы, — устремляются к Залу. Алдарис, — думаю я, и имя Судьи вспыхивает в моём разуме, как искра. — Ты думал, что можешь править звёздами. Но звёзды теперь мои. Я вижу его через глаза зерглинга, что скользит по крипу, приближаясь к Залу. Алдарис стоит на троне, его доспехи сияют, но его разум дрожит в Кхале, как лист на ветру. Он слаб. Он падёт.       Где-то в глубине моего разума эхо Сары шепчет: «Ты была человеком. Ты знала сострадание». Этот голос слаб, как умирающая звезда, и я топлю его в хоре Роя. Я не человек. Я — Королева Клинков, и моя воля — закон. Я вижу, как крип пожирает золотые поля, как храмы рушатся, как зилоты падают, их кровь — или то, что у них вместо крови — смешивается с крипом, шипя, как кислота. Я вижу, как Левиафаны на орбите изрыгают новые споры, и мой Рой растёт, как чума, что не знает границ. Рейнор, — его имя — как нож, что режет моё сердце, но я не позволю слабости остановить меня. Он увидит, что я стала. Он увидит, как миры падают под моими когтями. Менгск, — его имя — как яд, что питает мою ярость. Он заплатит первым.       Я поднимаю руку, и мои когти, острые, как кинжалы, блестят в багровом свете Левиафана. Мои волосы — змеевидные отростки — извиваются, как живые, и я чувствую, как Рой откликается на мою волю. Я — Рой, — думаю я, и эта мысль — как гром, что разрывает небеса. Я вижу Зал Конклава, вижу, как мои ультралиски проламывают его стены, вижу, как гидралиски рвут его защитников, вижу, как Алдарис падает, его кристаллы гаснут, как звёзды, что умирают в ночи. Айур — мой. И это только начало. Антиох, золотая столица Айура, истекала кровью под натиском Роя. Золотые шпили, что веками сияли под небом, теперь рушились, их кхалидные кристаллы трещали, как кости, под напором крипа, что расползался, как живая чума. Улицы, вымощенные плитами из света, были покрыты чёрной слизью, а тела зилотов, чьи доспехи ещё миг назад сияли, как солнце, теперь лежали разорванными, их кровь — или то, что было кровью протоссов — шипела на крипе, как кислота. Небо над городом пылало багровым заревом, разорванное Левиафанами, чьи щупальца извивались, как змеи, изрыгая споры, что лопались, выпуская зерглингов и гидралисков. Кхала, священная сеть, что связывала протоссов, кричала в агонии, её голос был хором боли, что разрывал разум каждого, кто ещё был жив. Но в центре этого хаоса, в Зале Конклава, последнем бастионе гордыни протоссов, Судья Алдарис и старейшины всё ещё цеплялись за надежду, что их мир можно спасти.       Зал Конклава, величественное сооружение из кхалидного кристалла, сиял, как звезда, несмотря на тьму, что сгущалась снаружи. Его купол, инкрустированный рунами предков, гудел от ментальной энергии, а трон Алдариса, вырезанный из цельного кристалла, отражал свет, как зеркало. Алдарис стоял перед старейшинами, его золотые доспехи сияли, но его кристаллы дрожали, отражая бурю в его разуме. Он чувствовал, как Кхала рвётся, как голоса его народа гаснут, и его голос, усиленный сетью, гремел, как гром, полный отчаяния и гнева.       — Мы не падём! — воскликнул он, его ментальный голос звенел в Кхале, но дрожал, как лист на ветру.       — Айур — наш дом! Мы — протоссы, хранители Кхалы! Мы сокрушим этих тварей!       Старейшина Фенар, чьи доспехи были покрыты пылью и царапинами, шагнул вперёд, его кристаллы тускнели, как угасающие звёзды.       — Алдарис, флот Конклава уничтожен, — сказал он, его голос был как звон разбитого стекла.       — Зилоты падают. Мы должны эвакуировать народ! Мы…       — Эвакуировать? — рявкнул Алдарис, его кристаллы вспыхнули яростью.       — Ты предлагаешь бежать, как трусы? Мы — Конклав! Мы — воля Айура! Мы будем сражаться!       Но его слова заглушил рёв, что сотряс Зал. Стена, вырезанная из кхалидного кристалла, треснула, как стекло, под ударом ультралиска. Его бивни, блестящие, как обсидиан, проломили её, и куски кристалла разлетелись, как осколки звёзд, падая на пол с оглушительным звоном. Зерглинги, их когти царапали пол, хлынули внутрь, как чёрный поток, их глаза горели, как угли, а визг разносился эхом, заглушая крики старейшин. Гидралиски вползли следом, их шипы дрожали, готовые выпустить яд, а крип, как живая река, потёк по полу, пожирая свет кхалидных плит.       — Защищайте Конклав! — крикнул Алдарис, его руки поднялись, и псионическая энергия, как голубое пламя, вспыхнула вокруг него. Он был Судьёй, не воином, но Кхала дала ему силу, и он направил её на зерглингов. Волна энергии разорвала нескольких тварей, их тела лопнули, чёрная кровь брызнула, шипя на крипе, но за ними шли другие, бесконечные, как сама тьма.       Старейшина Лирас, чьи кристаллы были почти угасшими, попытался призвать свою псионическую силу, но гидралиск ударил первым. Струя кислоты вонзилась в его грудь, его доспехи зашипели, плавясь, как воск, и он закричал в Кхале, его голос был как вопль умирающей звезды. Его тело рухнуло, разъеденное ядом, а зерглинги набросились, их когти рвали его плоть, пока кристаллы не треснули, как стекло. Фенар бросился вперёд, его руки вспыхнули псионическим огнём, но ультралиск, чей рёв был как гром, ударил его бивнями. Старейшина отлетел к стене, его доспехи треснули, и кровь — или то, что было кровью протосса — потекла по кхалидным плитам, смешиваясь с крипом.       Алдарис стоял один, его разум горел в Кхале, как последняя звезда в ночи.       — Вы не возьмёте Айур! — крикнул он, и его псионическая энергия, как буря, ударила по зерглингам, разрывая их на части. Но ультралиск, чьи глаза горели ненавистью, шагнул вперёд, его бивни вонзились в пол, разрывая его, как бумагу. Алдарис поднял руки, его энергия вспыхнула, но зерглинги прыгнули, их когти вонзились в его доспехи, разрывая их, как ткань. Он закричал, его голос гремел в Кхале, но крип уже покрыл его ноги, как живое болото, а ультралиск ударил снова. Бивни пронзили его грудь, и Алдарис, Судья Конклава, рухнул, его кристаллы лопнули, как звёзды, что падают в бездну. Его кровь текла по крипу, шипя, как кислота, а Рой визжал, как хор, что празднует победу.       Зал Конклава, последний бастион Айура, теперь был могилой. Крип пожирал его стены, кхалидные кристаллы трещали, их свет угасал, как надежда. Зерглинги и гидралиски рвали тела старейшин, их визг заглушал последние крики в Кхале. Небо над Антиохом пылало, Левиафаны изрыгали новые споры, и Рой, ведомый волей Королевы Клинков, пожирал золотой мир, как чума, что не знает пощады. Падение Конклава было концом эпохи, и его эхо разнеслось по Кхале, как реквием, что оплакивает смерть Айура.       От лица Зератула Айур истекал кровью, его золотые поля были погребены под крипом, что шипел, как чума, пожирающая свет. Антиох, некогда сияющая столица, теперь был руиной, его храмы треснули, кхалидные кристаллы угасли, а Кхала, священная сеть протоссов, кричала в агонии, её голоса гасли, как звёзды в ночи. Зератул, Тёмный Прелат Неразимов, двигался через этот ад, его тёмная броня сливалась с тенями, а клинок Пустоты в его руке гудел, как буря, что готова разорвать мироздание. Его Тёмные Прелаты, воины, чьи кристаллы сияли зелёным огнём Пустоты, следовали за ним, их шаги были бесшумны, как дыхание смерти. Они проникли в самое сердце Роя, туда, где крип сгущался, как живое море, и где воплотился новый Сверхразум — разум, что направлял эту орду, ведомый волей Королевы Клинков. Зератул знал: чтобы остановить хаос, он должен убить его. Но цена этой победы будет выше, чем он мог себе представить.       Крип под ногами пульсировал, как сердце чудовища, его фиолетовые вены извивались, как змеи, а воздух был пропитан серой и смертью. В центре этого ада возвышалась биомасса Сверхразума — гигантская, пульсирующая масса плоти и хитина, чьи щупальца тянулись к небу, как руки, что молят о тьме. Его защитники, церабраты, чьи тела были как горы плоти, окружали его, их глаза горели, как багровые звёзды, а их псионическая энергия, как яд, отравляла разум. Зератул чувствовал их силу, их ненависть, их преданность Рою, но Пустота в его сердце была сильнее. За Айур, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как зелёные звёзды, что бросают вызов ночи.       — Прелаты, к бою! — ментально приказал Зератул, его голос был как шёпот ветра в бездне, холодный и твёрдый.       — Убейте церабратов! Сверхразум не должен жить!       Тёмные Прелаты бросились вперёд, их клинки Пустоты резали воздух, как молнии. Зерглинги, охранявшие церабратов, хлынули, как чёрный поток, их когти царапали крип, а визг разносился эхом, заглушая крики Кхалы. Зератул двигался, как тень, его клинок вонзился в первого зерглинга, разрубая его надвое, чёрная кровь брызнула, шипя на крипе, как кислота. Гидралиски выползли из теней, их шипы дрожали, готовые выпустить яд, но Прелат по имени Ворикс, чьи кристаллы сияли, как изумруды, ударил первым. Его клинок рассёк гидралиска, и тварь рухнула, её яд потёк по крипу, как дымящаяся река.       Зератул добрался до первого церабрата, чьё тело, как гора плоти, пульсировало, излучая псионическую энергию, что рвала его разум. Ты не остановишь Рой, — шептал церабрат, его голос был как гул вулкана, полный ненависти. Зератул сжал клинок, его зелёный огонь вспыхнул ярче, и он прыгнул, его броня растворилась в тенях. Клинок Пустоты вонзился в центр церабрата, разрывая его плоть, как бумагу. Чёрная кровь хлынула, как водопад, шипя на крипе, а тело церабрата задрожало, его щупальца бились, как змеи, что умирают в агонии. Но в момент смерти Зератул почувствовал, как его разум сливается с сознанием церабрата, а через него — с самим Сверхразумом.       Видение ударило, как молния. Он увидел тьму, что была старше звёзд, — Амона, Падшего, чьи глаза горели, как чёрные солнца, а разум был как бездна, что пожирает миры. Зератул увидел зергов, созданных его волей, их миллиарды тел, что рождались из биомассы, чтобы служить его цели — уничтожению всего живого. Он увидел будущее, где звёзды гасли, где Айур был лишь пеплом, а галактика тонула в крипе, как в море крови. Он увидел Королеву Клинков, её когти блестели, её крылья разрывали небо, и её разум был частью этого плана — плана Амона, что использовал Рой, как оружие. Видение длилось лишь мгновение, но оно было как вечность, и Зератул закричал, его голос гремел в Пустоте, как буря.       — Прелат! — крикнул Ворикс, его клинок рассёк гидралиска, что целился в Зератула.       — Что с тобой? Ты ранен?       Зератул рухнул на колени, его кристаллы тускнели, как звёзды, что падают в ночи. Амон, — подумал он, и его разум сжался от ужаса. — Он создал их. Он ведёт их. Он видел истину, что была тяжелее любого клинка, и она изменила его навсегда. Церабрат был мёртв, его тело осело, как гора, что рушится под своим весом, но победа была горькой. Зератул знал: смерть одного церабрата не остановит Рой. Королева Клинков всё ещё жива, и её воля, усиленная Амоном, была как буря, что сметёт всё.       — Мы должны идти дальше, — произнёс Зератул, его голос был как шёпот ветра, но в нём была сталь.       — Сверхразум… он всё ещё здесь. Но теперь я знаю, с чем мы сражаемся.       Ворикс кивнул, его клинки вспыхнули, как зелёные молнии.       — За Айур, Прелат, — сказал он, и его разум был полон решимости, несмотря на страх, что дрожал в Кхале.       Зератул поднялся, его клинок Пустоты горел, как звезда, что бросает вызов ночи. Крип шипел под его ногами, зерг визжали, а Сверхразум, чья биомасса пульсировала, как сердце ада, ждал их. Но теперь Зератул нёс бремя истины, что было тяжелее любого оружия. Амон, — подумал он, и его сердце сжалось от ужаса и решимости.       — Я найду тебя. И я остановлю тебя. Рой наступал, его визг был как гимн разрушения, но Зератул, Тёмный Прелат, шагнул вперёд, готовый сражаться с тьмой, что была старше звёзд.

Часть III: Одна Жизнь за Мир

      От лица Тассадара Айур был мёртв. Его золотые поля, некогда сияющие, как изумруды, теперь тонули в фиолетовом крипе, что шипел, как чума, пожирающая саму суть мира. Антиох, столица протоссов, лежал в руинах: храмы Кхалы, чьи шпили веками тянулись к звёздам, были раздавлены, их кхалидные кристаллы лопались, как стекло, под напором ультралисков. Небо, разорванное Левиафанами, пылало багровым заревом, а миллионы спор падали, как чёрный снег, неся с собой новых зерглингов, гидралисков, и тварей, чьи имена ещё не знали звёзды. Кхала, священная сеть, что связывала протоссов, кричала в агонии, её голоса гасли, как звёзды, что падают в бездну. Тассадар, Вершитель Айура, стоял на мостике «Гантритора», его золотые доспехи были покрыты пылью и царапинами, а кристаллы тускнели, отражая боль его народа. Он чувствовал каждый крик, каждый павший разум, и это было как нож, что рвал его душу.       Рядом с ним стояли двое, чей союз был немыслимым ещё месяц назад: Зератул, Тёмный Прелат Неразимов, чья броня растворялась в тенях, и Джим Рейнор, терран, чья броня была покрыта грязью и кровью, а глаза горели смесью ярости и отчаяния. Они были на орбите Айура, на борту «Гантритора», последнего оплота сопротивления. Тактический экран перед ними показывал ужасающую картину: флот Конклава был уничтожен, его носители горели, как падающие звёзды, а Рой, ведомый волей Королевы Клинков, пожирал поверхность. Зератул, чьи кристаллы вспыхивали зелёным огнём Пустоты, смотрел на экран, его разум был тяжёл от истины, что он увидел в сознании церабрата — истины об Амоне, Падшем, что создал зергов. Рейнор, сжимая винтовку, смотрел на Айур, его лицо было маской боли, но его голос дрожал от решимости.       — Это конец, — сказал Рейнор, его голос хрипел через вокс, полный горечи.       — Ваш мир… он умирает. И она… — он замолчал, его кулаки сжались, и имя Сары, теперь Королевы Клинков, повисло в воздухе, как яд.       — Мы не можем её остановить.       Тассадар повернулся к нему, его кристаллы вспыхнули, как солнце, что борется с мраком.       — Айур потерян, — произнёс он, его ментальный голос был как звон кристалла, твёрдый, но полный боли. — Но наш народ ещё жив. Беженцы на эвакуационных кораблях… они — наша надежда. Мы должны дать им шанс.       Зератул шагнул вперёд, его клинок Пустоты гудел, как буря, что ждёт своего часа.        — Сверхразум, — сказал он, его голос был как шёпот ветра в бездне. — Он — сердце Роя. Если мы уничтожим его, мы сломим их волю. Но цена будет высока.       Тассадар кивнул, его разум сжался от боли Кхалы, что кричала в его душе. Он видел Зал Конклава, теперь могилу, где Алдарис и старейшины пали под когтями зерг. Он чувствовал каждого зилота, что умирал на улицах Антиоха, их клинки сияли, как последние лучи света, но гасли под напором Роя. Я подвёл их, — подумал он, и его сердце — если у протоссов были сердца — сжалось от вины. Но в глубине его разума вспыхнула искра решимости. Я не подведу тех, кто ещё жив. Он повернулся к тактическому экрану, где биомасса Сверхразума, пульсирующая, как гора плоти, возвышалась в центре крипа, окружённая церабратами и ордами зерг.       — Мы ударим по Сверхразуму, — сказал Тассадар, его голос гремел в Кхале, как клятва.       — «Гантритор» направит всю свою энергию в один удар. Мы проложим путь для Зератула и его Прелатов. Они доберутся до Сверхразума и уничтожат его.       Рейнор стиснул зубы, его глаза горели, как угли.       — Это самоубийство, — прорычал он. — Вы знаете, что Рой разорвёт нас. И она… — он замолчал, его голос дрогнул, но он продолжил.       — Она будет там. Она не даст нам просто так подойти.       Зератул посмотрел на террана, его кристаллы вспыхнули, как зелёные звёзды.       — Ты прав, Джим Рейнор, — сказал он, его голос был холодным, но полным решимости.       — Королева Клинков — их разум, их воля. Но я видел истину. За Роем стоит нечто большее. Амон, Падший. Если мы не остановим Сверхразум, его тьма поглотит всё.       Рейнор ударил кулаком по консоли, его броня загудела, как мотор, готовый взорваться.       — Чёрт возьми, я не знаю, кто этот Амон, но если мы можем дать вашим людям шанс, я в деле, — сказал он, его голос дрожал от ярости и боли.       — Но я хочу, чтобы она… чтобы Сара… — он замолчал, его глаза потемнели. — Я хочу, чтобы она знала, что мы не сдаёмся.       Тассадар посмотрел на них, на свет и тень, на террана и Неразима, и почувствовал, как Кхала, несмотря на боль, даёт ему силу. Они — моя надежда, — подумал он, и его разум наполнился решимостью, как кристалл, что сияет перед тем, как лопнуть.       — Тогда план таков, — сказал он, его голос был как звон стали. — «Гантритор» пробьёт путь через орды Роя. Зератул, твои Прелаты ударят по церабратам, защищающим Сверхразум. Джим, твои люди прикроют нас с земли. Мы дадим беженцам время уйти.       Зератул кивнул, его клинок Пустоты вспыхнул, как звезда, что бросает вызов ночи.       — За Айур, — произнёс он, и его голос был как клятва, что связывает их всех.       Рейнор сжал винтовку, его лицо было маской решимости.       — За Айур, — сказал он, и его голос дрожал от боли, но в нём была сталь.        — И за Сару.       Крип внизу шипел, Левиафаны на орбите изрыгали споры, а Сверхразум, чья биомасса пульсировала, как сердце ада, ждал их. Тассадар смотрел на Айур, на руины своего мира, и его разум наполнился болью, но и надеждой. Одна жизнь за мир, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как последнее солнце Айура. План был отчаянным, но он был ихпоследней надеждой. И они шагнули в тьму, готовые заплатить цену.       От первого лица Джеймса Рейнора Я сижу в кабине своего «Стервятника», пальцы стискивают рычаги, а пот заливает глаза под забралом шлема. Айур внизу — это уже не тот золотой мир, что я видел в голограммах Тассадара. Теперь это ад, где крип, как чёрная чума, пожирает всё, что осталось от их храмов и полей. Небо пылает багровым, разорванное Левиафанами, чьи щупальца извиваются, как змеи, выпуская споры, что лопаются, рождая новых зерглингов. Мой «Стервятник» гудит, его двигатели ревут, как зверь, готовый к бою, а гранаты в пусковых установках ждут своего часа. Впереди — зилоты, их золотые доспехи сияют, как последние лучи солнца, а псионические клинки режут воздух, как молнии. Они идут на смерть, и я, чёрт возьми, иду с ними. За Айур, — думаю я, и имя Сары вспыхивает в моём разуме, как нож, что режет сердце. И за тебя, даже если ты теперь… это.       — Ну что, ребята, готовы умереть за кучку высокомерных инопланетян? — кричу я по воксу своим «Рейдерам», и мой голос хрипит, но в нём есть искра, что всегда вытаскивала нас из дерьма.       — Потому что я, чёрт возьми, готов! Вперёд!       — А я думал, мы тут за выпивку сражаемся, босс! — отзывается Мэтт Хорнер, его голос тянет на ухмылку, несмотря на то, что его «Банши» только что уклонился от стаи муталисков.       — Но за Айур тоже сойдёт!       — Заткнись и стреляй, Мэтт! — рявкаю я, но уголки губ дёргаются в улыбке. Мои парни — лучшие, и если мы все сдохнем сегодня, то, клянусь, утащим с собой побольше этих тварей.       Я давлю на газ, и «Стервятник» несётся вперёд, его колёса скользят по крипу, что шипит, как раскалённая сковорода. Впереди — орда зерглингов, их когти царапают землю, а глаза горят, как угли. Я жму на спуск, и гранаты летят, как метеоры, взрываясь в гуще тварей. Чёрная кровь брызжет, куски хитина разлетаются, как шрапнель, а визг зерглингов тонет в рёве взрывов. Зилоты, что идут рядом, рубят тех, кто уцелел, их клинки сияют, как голубые звёзды, разрезая плоть, как бумагу. Один из них, высокий, с кристаллами, что светятся, как сапфиры, кивает мне, его ментальный голос звучит в моей голове, как звон кристалла.       — Терран Рейнор, твоя отвага достойна Кхалы, — говорит он, и его клинки вспыхивают, разрубая гидралиска, чья кислота шипит, падая на крип.       — Назови это упрямством, приятель, — отвечаю я, и мой «Стервятник» выпускает ещё одну очередь гранат, что рвут скопление зерглингов, как фейерверк.        — Я не люблю проигрывать.       Но даже мой сарказм не может заглушить правду. Мы идём на смерть. Тассадар на орбите, на своём «Гантриторе», готовит удар, чтобы пробить путь к Сверхразуму, а Зератул и его Тёмные Прелаты уже крадутся в тенях, их клинки Пустоты готовы вонзиться в сердце Роя. Моя задача — прикрывать зилотов, дать им время добраться до цели. Но Рой — это не просто армия. Это буря, что не знает конца. Я вижу, как ультралиски, их бивни блестят, как обсидиан, проламывают стены храма, а муталиски роятся в небе, их когти рвут наши «Банши». Крип под ногами шипит, как живое болото, и я чувствую, как он тянет мой «Стервятник», как будто хочет проглотить его.       — Лилия, справа! — кричу я, заметив гидралиска, чьи шипы целятся в зилота. Её снайперка отвечает выстрелом, и голова твари взрывается, как арбуз, чёрная кровь брызжет на крип.       — Попала, босс! — отзывается она, её голос твёрдый, но я слышу, как он дрожит. Она знает, что шансов мало.       Сара, — думаю я, и её имя — как яд, что течёт по моим венам. Я вижу её в каждом визге зерг, в каждом движении крипа, в каждом ударе Роя. Она там, в сердце этой бури, и я знаю, что она смотрит на нас. Ты была моим светом, — думаю я, и моя рука сжимает рычаг так, что металл трещит.       — А теперь ты тьма. Но я не остановлюсь. Не ради неё, не ради себя, а ради тех, кто ещё может спастись.       — Держитесь, зилоты! — кричу я, и мой «Стервятник» выпускает последнюю гранату, что рвёт скопление зерглингов, их тела разлетаются, как листья на ветру.       — Мы пробьёмся! За Айур!       Зилоты отвечают, их клинки вспыхивают, как звёзды, что бросают вызов ночи. Крип шипит, Рой визжит, а небо над нами пылает, как ад, что пришёл за нами всеми. Но я, Джим Рейнор, не сдамся. Не сегодня. Не тогда, когда есть шанс дать этим людям — или что там у протоссов вместо людей — надежду. За Айур, — думаю я, и мой «Стервятник» несётся вперёд, в сердце бури, где ждёт Сверхразум и, возможно, она. Айур был погребён под крипом, его золотые поля и храмы превратились в могилу, где шипящая фиолетовая слизь пожирала всё, что осталось от величия протоссов. Небо пылало багровым, разорванное Левиафанами, чьи щупальца извивались, как змеи, изрыгая споры, что лопались, выпуская орды зерглингов и гидралисков. Кхала, священная сеть, что связывала протоссов, была разодрана, её голоса гасли, как звёзды, падающие в бездну. В центре этого ада, в самом сердце Роя, возвышалась биомасса Сверхразума — гигантская, пульсирующая масса плоти и хитина, чьи щупальца тянулись к небу, как руки, что молят о тьме. Тассадар, Вершитель Айура, и Зератул, Тёмный Прелат Неразимов, пробивались к нему, их клинки — голубой огонь Кхалы и зелёный пламень Пустоты — танцевали в смертельной гармонии, как свет и тень, что сливаются в последней битве за надежду.       Крип под их ногами шипел, как живое болото, его вены пульсировали, как сердце чудовища, а воздух был пропитан серой и кровью. Зерглинги, их когти блестели, как кинжалы, бросались вперёд, их визг разносился эхом, как гимн разрушения. Тассадар, чьи золотые доспехи сияли, несмотря на царапины и пятна чёрной крови, двигался, как буря. Его псионические клинки, пылающие голубым огнём, рассекали зерглингов, их тела лопались, как перезревшие плоды, брызгая кислотой, что шипела на крипе. Зератул, чья тёмная броня растворялась в тенях, был призраком, его клинок Пустоты мелькал, как зелёная молния, разрезая гидралисков, чьи шипы падали, не успев выпустить яд. Они сражались бок о бок, свет и тень, Кхала и Пустота, их движения были как танец, где каждый шаг был смертельным, а каждый удар — клятвой.       — Зератул, держи левый фланг! — крикнул Тассадар, его ментальный голос гремел в Кхале, как звон кристалла, несмотря на боль, что рвала его разум. Он рубил ультралиска, чьи бивни вонзились в крип, как тараны, и его клинки вспыхнули, разрывая хитин, как бумагу. Чёрная кровь хлынула, как река, но за ним шли другие, их рёв был как гром, что предвещает конец.       — Я тень, что не знает преград, — ответил Зератул, его голос был как шёпот ветра в бездне, но в нём была сталь. Он исчез в тенях, его клинок Пустоты вонзился в гидралиска, чья кислота шипела, падая на крип.       — Мы близко, Тассадар. Сверхразум уже чувствует нас.       Тассадар кивнул, его кристаллы вспыхнули, как солнце, что борется с мраком. Он чувствовал Сверхразум, его псионическую силу, что была как буря, рвущая Кхалу. Каждый павший зилот, каждый крик в сети был как нож, что вонзался в его душу. Айур умирает, — подумал он, и его разум сжался от боли. — Но я не позволю ему умереть напрасно. Он видел «Гантритор» на орбите, его орудия били по Левиафанам, их плазменные лучи разрывали хитин, но Рой был бесконечен. Он видел Рейнора и его «Рейдеров» на земле, их гранаты рвали зерглингов, а «Стервятники» ревели, как звери, что бросают вызов судьбе. Они все были частью этого танца, этой последней битвы за надежду. Зератул прыгнул вперёд, его клинок рассёк церабрата, чья плоть дрожала, как гора, что рушится. Чёрная кровь брызнула, шипя на крипе, а его щупальца бились, как змеи в агонии.       — Ещё один, — произнёс Зератул, его голос был холодным, но в нём дрожала тень страха.        — Но их слишком много. Сверхразум защищён.       — Тогда мы пробьёмся, — ответил Тассадар, его клинки вспыхнули, как голубые звёзды, разрубая зерглинга, что прыгнул на него.       — За Айур! За наш народ!       Крип вокруг них пульсировал, как сердце ада, а Сверхразум, чья биомасса возвышалась, как гора плоти, излучал псионическую энергию, что рвала их разумы. Зератул чувствовал тень Амона, Падшего, чья воля пропитывала Рой, и его кристаллы тускнели, как звёзды, что падают в ночи. Он старше звёзд, — подумал он, и его сердце сжалось от ужаса.        — Но мы сильнее. Тассадар, чья вера в Кхалу была как маяк, рубил зерг, его доспехи сияли, несмотря на кровь и грязь. Они были противоположностями — свет и тень, Кхала и Пустота, — но их клинки танцевали в унисон, как братья, что сражаются за одну цель.       — Тассадар, они идут! — крикнул Ворикс, Тёмный Прелат, чей клинок Пустоты рассёк гидралиска, но его броня была пробита, зелёный огонь угасал.       — Ультралиски! Слишком много!       Тассадар повернулся, его клинки вспыхнули, как солнце, и он ударил по ультралиску, чьи бивни вонзились в крип, как тараны. Хитин треснул, кровь хлынула, но тварь не остановилась.       — Держитесь, братья! — крикнул он, его голос гремел в Кхале, как клятва.        — Мы не падём!       Но крип шипел, зерг визжали, а Сверхразум, чья воля была как буря, надвигался на них. Их клинки танцевали, свет и тень сливались в смертельной гармонии, но каждый шаг вперёд был оплачен кровью. Тассадар чувствовал, как Кхала слабеет, как голоса его народа гаснут, и его разум наполнился решимостью. Одна жизнь за мир, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как последнее солнце Айура. Зератул, чей клинок Пустоты был как звезда, что бросает вызов ночи, кивнул ему, их разумы соприкоснулись в Кхале и Пустоте. Они знали, что их танец клинков — это последняя надежда, и они не остановятся, пока Сверхразум не падёт.       От лица Тассадара Крип пожирал Айур, его фиолетовые вены, как щупальца чумы, опутывали руины золотых храмов, чьи кхалидные кристаллы лопались, как стекло, под напором зерг. Небо над Антиохом пылало багровым заревом, разорванное Левиафанами, чьи гигантские тела извивались, как живые планеты, изрыгая споры, что падали, как чёрный снег, несущий смерть. Кхала, священная сеть протоссов, была разодрана, её голоса гасли в агонии, как звёзды, что падают в бездну. В самом сердце этого ада, где крип сгущался, как живое море, возвышалась биомасса Сверхразума — гигантский, пульсирующий мозг размером с гору, чьи щупальца, как змеи, извивались в крипе, а псионическая энергия, как буря, рвала разумы тех, кто осмеливался приблизиться. Тассадар, Вершитель Айура, и Зератул, Тёмный Прелат Неразимов, стояли перед ним, их клинки — голубой огонь Кхалы и зелёный пламень Пустоты — сияли, как последние маяки надежды. Но даже их свет мерк в тени этого чудовища.       Крип под ногами шипел, как раскалённая кислота, а воздух был пропитан вонью серы и смерти.       Тассадар, чьи золотые доспехи были покрыты чёрной кровью зерг, шагнул вперёд, его псионические клинки вспыхнули, как голубые звёзды. Он чувствовал Кхалу, её крики боли, что вонзались в его разум, как ножи, но его воля была как сталь. За Айур, — подумал он, и его кристаллы сияли, несмотря на тьму, что сгущалась вокруг. Зератул, чья тёмная броня растворялась в тенях, двигался рядом, его клинок Пустоты гудел, как буря, готовящаяся разорвать мироздание. За ними лежали тела павших — зилотов, чьи клинки угасли, и Тёмных Прелатов, чьи кристаллы треснули, как стекло. Они пробились через орды зерглингов, гидралисков и ультралисков, но цена была высока, и теперь перед ними стояло последнее препятствие — Сверхразум, сердце Роя.       — Мы здесь, Зератул, — произнёс Тассадар, его ментальный голос гремел в Кхале, как звон кристалла, но дрожал от боли.       — Это наш последний бой. Сверхразум должен пасть.       Зератул кивнул, его кристаллы вспыхнули зелёным огнём, как звёзды, что бросают вызов ночи. — Я чувствую его, — ответил он, его голос был как шёпот ветра в бездне.       — Но его сила… она старше звёзд. И она защищена.       Тассадар бросился вперёд, его клинки вспыхнули, как голубое солнце, и ударил по биомассе Сверхразума. Энергия Кхалы, как молния, вонзилась в его плоть, но псионический щит, окружавший его, вспыхнул, как стена света, поглощая удар. Тассадар отшатнулся, его доспехи задрожали, а разум сжался от отдачи, как будто он ударил по монолиту. Зератул прыгнул следом, его клинок Пустоты рассёк воздух, как зелёная комета, но щит Сверхразума отразил и его удар, отбросив Прелата назад. Крип под их ногами шипел, как будто смеялся над их попытками, а щупальца Сверхразума извивались, излучая псионическую энергию, что рвала их разумы.       — Оно неуязвимо! — крикнул Ворикс, Тёмный Прелат, чья броня была пробита, а клинок дрожал в руке. Он рубил зерглинга, что прыгнул из крипа, но его голос дрожал от отчаяния.       — Наши клинки не могут пробить этот щит!       Тассадар сжал кулаки, его кристаллы тускнели, как угасающие звёзды. Он чувствовал Кхалу, её агонию, как крики тысяч павших зилотов, что гасли в его разуме. Я не подвёл их, — подумал он, но его сердце сжалось от боли. Он видел, как «Гантритор» на орбите бьёт по Левиафанам, их плазменные лучи рвали хитин, но Рой был бесконечен. Он знал, что Рейнор и его «Рейдеры» всё ещё сражаются на земле, их гранаты рвали зерглингов, но их силы таяли, как песок в бурю. Мы не можем остановиться, — подумал он, и его разум наполнился решимостью, как кристалл, что сияет перед тем, как лопнуть.       — Щит подпитывается его разумом, — произнёс Зератул, его голос был холодным, но полным стали. Он встал, его клинок Пустоты вспыхнул, как зелёная звезда.       — Мы должны сломить его волю. Но… — он замолчал, его кристаллы тускнели, как будто тень Амона, Падшего, что он видел в сознании церабрата, всё ещё рвала его разум.       — Это потребует больше, чем клинки.       Тассадар посмотрел на него, их разумы соприкоснулись в Кхале и Пустоте, как свет и тень, что сливаются в едином порыве.       — Тогда мы дадим больше, — сказал он, его голос гремел, как клятва.       — Мы объединим Кхалу и Пустоту. Мы направим всю энергию «Гантритора» в один удар. Я… — он замолчал, его кристаллы вспыхнули, как последнее солнце Айура.        — Я отдам всё.       Зератул кивнул, его глаза — или то, что было у него вместо глаз — горели решимостью.       — За Айур, брат, — произнёс он, и его голос был как шёпот ветра, что несёт надежду.       — Мы сделаем это вместе.       Крип шипел, зерг визжали, а Сверхразум, чья биомасса пульсировала, как сердце ада, смотрел на них, его псионический щит сиял, как стена света. Тассадар и Зератул стояли бок о бок, их клинки — голубой и зелёный — горели, как звёзды, что бросают вызов ночи. Они знали, что их атака — это последняя надежда, и цена будет выше, чем они могли себе представить. Но они не отступят. Не тогда, когда Айур умирал, а их народ всё ещё цеплялся за жизнь. Одна жизнь за мир, — подумал Тассадар, и его разум наполнился светом Кхалы, готовый к последнему удару. Айур умирал, его золотые поля и храмы были поглощены крипом, что шипел, как живая чума, пожирающая свет. Небо пылало багровым, разорванное Левиафанами, чьи щупальца извивались, как змеи, изрыгая миллионы спор, что падали на руины Антиоха, как чёрный снег. Кхала, священная сеть, что связывала протоссов, была разодрана, её голоса гасли в агонии, как звёзды, что падают в бездну. В центре этого ада возвышалась биомасса Сверхразума — гигантский, пульсирующий мозг, чьи щупальца, как руки тьмы, тянулись к небу, а псионический щит сиял, как стена света, отражая удары Тассадара и Зератула. Их клинки — голубой огонь Кхалы и зелёный пламень Пустоты — пели в смертельной гармонии, но их усилия были тщетны. Сверхразум был неуязвим, и время истекало, как кровь из ран умирающего мира.       Тассадар, Вершитель Айура, стоял на крипе, его золотые доспехи были покрыты чёрной кровью зерг, а кристаллы тускнели, отражая боль его народа. Он смотрел вверх, на орбиту, где «Гантритор», его флагман, сиял, как последняя звезда в ночи. Его орудия били по Левиафанам, их плазменные лучи рвали хитин, но Рой был бесконечен, как сама тьма. Тассадар чувствовал Кхалу, её крики, что вонзались в его разум, как ножи, и знал: обычным оружием Сверхразум не взять. Но в глубине его души, где Кхала ещё пела, как слабый отголосок надежды, родилось решение — решение, что было тяжелее любого клинка. Одна жизнь за мир, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как солнце, что готово сгореть, чтобы осветить ночь.       Зератул, чья тёмная броня растворялась в тенях, стоял рядом, его клинок Пустоты гудел, как буря. Он чувствовал тень Амона, Падшего, чья воля пропитывала Рой, и его разум дрожал от истины, что он увидел в сознании церабрата.       — Тассадар, — произнёс он, его голос был как шёпот ветра в бездне, но полон тревоги.       — Ты задумал нечто… необратимое. Я чувствую это.       Тассадар повернулся к нему, их разумы соприкоснулись в Кхале и Пустоте, как свет и тень, что сливаются в едином порыве.       — Ты знаешь, Зератул, — сказал он, его ментальный голос был твёрд, как кристалл, но дрожал от боли.       — Сверхразум — это сердце Роя. Его щит подпитывается его волей. Но «Гантритор»… он может пробить его. Если я направлю всю его энергию в один удар.       Зератул замер, его кристаллы тускнели, как звёзды, что падают в ночи.       — Ты умрёшь, — сказал он, его голос был холодным, но полным скорби.       — Кхала потеряет тебя. Айур потеряет тебя.       — Айур уже потерян, — ответил Тассадар, его голос гремел, как клятва.        — Но наш народ ещё жив. Беженцы на эвакуационных кораблях… они — наше будущее. Я дам им шанс.       Он активировал коммуникатор, его сигнал пробился через помехи, достигая «Гипериона», где Джим Рейнор и его «Рейдеры» всё ещё сражались на земле, их гранаты рвали зерглингов, а «Стервятники» ревели, как звери, что бросают вызов судьбе.       — Джим Рейнор, — произнёс Тассадар, его голос был спокойным, но тяжёлым, как звон колокола.       — Уведи своих людей. И забери мой народ. Дай им будущее.       На другом конце связи раздался хриплый голос Рейнора, полный ярости и боли.       — Чёрт возьми, Тассадар, что ты задумал? — рявкнул он, его «Стервятник» выпустил очередь гранат, что разорвали скопление зерглингов, их кровь брызнула, шипя на крипе.       — Мы не бросим тебя! Мы пробьёмся!       — Ты не понимаешь, терран, — ответил Тассадар, его голос был как свет, что сияет перед тем, как угаснуть.       — Сверхразум неуязвим для наших клинков. Но «Гантритор»… я направлю его энергию в его сердце. Это наш единственный шанс.       — Ты с ума сошёл! — крикнул Рейнор, его голос дрожал от отчаяния.        — Мы найдём другой способ! Мы… — он замолчал, его дыхание было тяжёлым, как будто он боролся с самим собой.       — Ты не должен делать это, Тассадар. Мы можем…       — Нет, Джим, — прервал его Тассадар, его кристаллы вспыхнули, как последнее солнце Айура.       — Это мой долг. Моя жертва. Ты дал мне надежду, когда я потерял её. Теперь я верну её моему народу. Уведи их. Спаси их.       Рейнор замолчал, и Тассадар почувствовал его боль, как эхо в Кхале, несмотря на то, что терран не был частью сети.       — Чёрт возьми, — наконец пробормотал Рейнор, его голос был хриплым, как будто он проглотил нож.       — Ты… ты чертовски упрямый инопланетянин. Я… я сделаю это. Но я клянусь, это не конец.       Тассадар кивнул, хотя Рейнор не мог его видеть. Ты хороший человек, Джим Рейнор, — подумал он, и его разум наполнился теплом, несмотря на холод тьмы, что сгущалась вокруг. Он повернулся к Зератулу, чьи кристаллы сияли, как зелёные звёзды.        — Брат, — сказал он, его голос был мягким, но твёрдым, как кристалл.       — Веди наш народ. Найди путь. Ты видел тьму Амона. Ты знаешь, что нас ждёт.       Зератул шагнул ближе, его клинок Пустоты гудел, как буря.       — Я не подведу, Тассадар, — произнёс он, его голос был как клятва, что связывает их через века.       — Но твоя жертва… она изменит всё.       Крип шипел под их ногами, зерг визжали, а Сверхразум, чья биомасса пульсировала, как сердце ада, смотрел на них, его псионический щит сиял, как стена света. Тассадар посмотрел на «Гантритор», его последний маяк надежды, и его разум наполнился решимостью. Одна жизнь за мир, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как солнце, готовое сгореть, чтобы осветить будущее. Он знал, что его жертва — это цена за спасение, и он был готов её заплатить. Айур был мёртв, его золотые храмы и поля погребены под крипом, что шипел, как живая чума, пожирающая саму суть мира. Небо пылало багровым, разорванное Левиафанами, чьи щупальца извивались, как змеи, изрыгая споры, что падали, как чёрный снег, несущий смерть. Кхала, священная сеть протоссов, была разодрана, её голоса гасли, как звёзды, падающие в бездну. В центре этого ада, на поле, где крип сгущался, как море тьмы, возвышалась биомасса Сверхразума — гигантский, пульсирующий мозг, чьи щупальца, как руки древнего бога, тянулись к небу, а псионический щит сиял, как стена света, отражая все атаки. Тассадар, Вершитель Айура, стоял перед ним один, его золотые доспехи, покрытые чёрной кровью зерг, сияли, как последнее солнце. Зератул и его Тёмные Прелаты ушли, уводя выживших, а Рейнор и его «Рейдеры» эвакуировали беженцев. Тассадар остался, его разум был полон решимости, а сердце — если у протоссов были сердца — пело клятву: Одна жизнь за мир.       Крип под его ногами шипел, как раскалённая кислота, его вены пульсировали, как сердце чудовища, а воздух был пропитан вонью серы и смерти. Сверхразум смотрел на него, его псионическая энергия, как буря, рвала разум Тассадара, но он не отступал. Он закрыл глаза, его кристаллы вспыхнули, как голубые звёзды, и он призвал Кхалу, священный свет, что связывал его народ. Но этого было недостаточно. Он знал, что Сверхразум не падёт под одним лишь светом. Тогда он вспомнил уроки Зератула, Тёмного Прелата, чья Пустота была как тень, что танцует с ночью. Свет и тень, — подумал Тассадар, и его разум открылся, как кристалл, что готов принять бурю. Он призвал не только Кхалу, но и Пустоту, тёмную силу, что была старше звёзд, и их слияние стало его последним оружием.       Его тело задрожало, как будто само мироздание пыталось разорвать его. Золотая броня, символ его веры, треснула, её швы разошлись, как кожа, что не выдерживает давления. Из-под трещин пробился свет — голубой, как огонь Кхалы, и тёмно-зелёный, как пламень Пустоты. Две силы, противоположные, как день и ночь, боролись в нём, их энергия текла по его венам, как расплавленный металл, сжигая его изнутри. Его кристаллы, вделанные в доспехи, лопались один за другим, их осколки падали на крип, шипя, как звёзды, что умирают в ночи. Тассадар закричал, и его крик был смесью агонии и экстаза, как гимн, что разрывает небеса. Голубой и зелёный свет вырывались из его тела, как молнии, что танцуют в бурю, и крип вокруг него шипел, как будто чувствовал, что его конец близок.       — За Айур! — крикнул он, его ментальный голос гремел в Кхале, как звон колокола, что оплакивает мир.       — За наш народ!       Сверхразум, чья биомасса пульсировала, как сердце ада, ответил волной псионической энергии, что ударила по Тассадару, как цунами. Его разум рвался, как ткань, но он держался, его воля была как сталь, что не гнётся под ударами. Я не подведу их, — подумал он, и образы его народа — зилотов, жрецов, беженцев — вспыхнули в его сознании, как звёзды, что сияют перед тем, как угаснуть. Он видел Зератула, чья тень несла надежду, и Рейнора, чья человеческая душа горела ярче любого клинка. Он видел Сару — или то, что от неё осталось, — Королеву Клинков, чьи глаза горели, как багровые звёзды, и его сердце сжалось от боли. Прости меня, — подумал он, и его разум наполнился светом и тьмой, что сливались в единое целое.       Его тело начало распадаться, золотая броня раскалывалась, как скорлупа, а из-под неё вырывался свет, что был одновременно голубым и зелёным, как буря, что разрывает мироздание. Его плоть — или то, что было плотью протосса — трещала, как кристалл, что не выдерживает давления, а кровь — или её подобие — текла, смешиваясь с крипом, шипя, как кислота. Он чувствовал, как Кхала и Пустота рвут его, их силы, как два бога, что борются за его душу, но он направлял их, как дирижёр, что ведёт симфонию к крещендо. Его энергия, усиленная «Гантритором», что на орбите готовил последний удар, текла к Сверхразуму, как река света и тьмы.       — Ты не возьмёшь их! — крикнул Тассадар, его голос был как гром, что разрывает небеса. Его тело горело, его разум пел, а свет и тень, Кхала и Пустота, сливались в нём, как звёзды, что рождают новую галактику. Сверхразум, чей псионический щит сиял, как стена света, задрожал, его щупальца бились, как змеи в агонии. Крип шипел, зерг визжали, а небо над Айуром пылало, как ад, что пришёл за ними всеми. Тассадар, Вершитель Айура, был готов заплатить цену — одну жизнь за мир, — и его слияние с Кхалой и Пустотой было последним актом, что изменит всё. Айур был мёртв, его золотые храмы и поля погребены под крипом, что шипел, как живая чума, пожирающая свет. Небо пылало багровым, разорванное Левиафанами, чьи щупальца извивались, как змеи, изрыгая споры, что падали, как чёрный снег, несущий смерть. Кхала, священная сеть протоссов, была разодрана, её голоса гасли, как звёзды, падающие в бездну. В центре этого ада, где крип сгущался, как море тьмы, Тассадар, Вершитель Айура, стоял перед Сверхразумом — гигантским, пульсирующим мозгом, чьи щупальца, как руки древнего бога, тянулись к небу, а псионический щит сиял, как стена света. Его золотая броня трескалась, из-под неё вырывались голубой свет Кхалы и тёмно-зелёный пламень Пустоты, их слияние разрывало его тело, как кристалл, что не выдерживает давления. Но его разум был ясен, как звезда, что сияет перед тем, как сгореть. Одна жизнь за мир, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как последнее солнце Айура.       Он связался с «Гантритором», его флагманом, что сиял на орбите, как маяк надежды, несмотря на шрамы от битвы с Левиафанами.       — Феликс, — произнёс Тассадар, его ментальный голос был твёрд, как кристалл, но дрожал от боли.       — Направь всю энергию «Гантритора» в главный реактор. Перегрузите его. Я иду на Сверхразум.       На мостике «Гантритора» Феликс, его первый помощник, замер, его кристаллы тускнели от ужаса.       — Вершитель, — его голос дрожал в Кхале, как звон разбитого стекла.       — Это уничтожит вас! Мы можем…       — Это мой приказ, — прервал Тассадар, его голос гремел, как клятва.        — Дайте моему народу будущее. En Taro Adun.       Феликс молчал, его разум сжался от боли, но он кивнул, передавая приказ экипажу. «Гантритор» задрожал, его реакторы загудели, как сердце, что бьётся перед смертью. Энергия Кхалы, усиленная Пустотой, которую Тассадар призвал, текла через корабль, его корпус сиял, как звезда, что готова взорваться. Тассадар закрыл глаза, его тело горело, голубой и зелёный свет вырывались из трещин в его броне, как молнии, что танцуют в бурю. Он направил всю свою волю, всю силу Кхалы и Пустоты, в один удар, и «Гантритор», как комета, устремился вниз, к Сверхразуму.       Крип шипел под ним, зерг визжали, их когти царапали землю, но Тассадар был неподвижен, его разум пел, как гимн, что разрывает небеса. За Айур, — подумал он, и образы его народа — зилотов, жрецов, беженцев — вспыхнули в его сознании, как звёзды, что сияют перед концом. Он видел Зератула, чья тень несла надежду, и Рейнора, чья человеческая душа горела ярче любого клинка. Он видел Сару, Королеву Клинков, чьи глаза были как багровые звёзды, и его сердце сжалось от боли. Прости меня, — подумал он, и его разум слился с энергией «Гантритора», как свет, что становится единым с тьмой.       «Гантритор» врезался в Сверхразум, его корпус, объятый голубым и зелёным огнём, пробил псионический щит, как молния, что разрывает ночь. Произошёл ослепительный взрыв, как рождение новой звезды, его свет поглотил всё — крип, зерг, биомассу Сверхразума. Щупальца чудовища бились, как змеи в агонии, его плоть горела, чёрная кровь текла, шипя, как кислота, а псионический щит лопнул, как стекло, под напором слияния Кхалы и Пустоты. Взрывная волна испепелила всё вокруг, крип испарился, зерглинги и гидралиски сгорели, как листья в огне, а руины Антиоха задрожали, как будто сам Айур оплакивал свою судьбу. Сверхразум был уничтожен, его разум, как буря, что рвала Кхалу, затих, оставив лишь эхо, что гасло в ночи.

***

      На мостике «Гипериона» Джим Рейнор стоял, его броня была покрыта грязью и кровью, а глаза, скрытые за забралом, смотрели на огненный шар, в который превратился центр Айура. Взрыв Тассадара был как рождение солнца, его свет ослепил даже звёзды, но теперь он угасал, оставляя лишь дым и пепел. Рейнор сжал кулаки, его ногти впились в ладони, и он чувствовал, как его сердце сжимается от боли. Ты сделал это, Тассадар, — подумал он, и его разум наполнился горечью. — Ты дал им шанс. Но, чёрт возьми, почему это стоило тебя?       — Босс, — голос Мэтта Хорнера, его первого помощника, был хриплым, но твёрдым.       — Корабли протоссов-беженцев уходят в варп-прыжок. Они… они в безопасности.       Рейнор кивнул, не отрывая взгляда от экрана, где корабли протоссов, их корпуса сияли, как последние осколки Айура, исчезали в синих вспышках варп-двигателей. Зератул был там, на одном из кораблей, его тёмная броня растворялась в тенях, но его миссия была ясна — вести народ в будущее. Ты был прав, Тассадар, — подумал Рейнор, и его кулаки сжались сильнее.       — Но война не окончена.       Он чувствовал её — Сару, Королеву Клинков, — где-то в глубинах космоса. Её разум, как яд, пропитывал Рой, и он знал, что она не остановится. Ты была моим светом, — подумал он, и его глаза потемнели от боли.       — А теперь ты тьма. Но я найду тебя. Он повернулся к Мэтту, его голос был как сталь, что не гнётся под ударами.       — Мэтт, готовь «Гиперион», — сказал он, его голос дрожал от ярости и решимости.       — Мы уходим. Но это не конец. Мы найдём её. И мы закончим это.       Мэтт кивнул, его лицо было маской усталости, но глаза горели, как угли.       — За Тассадара, босс? — спросил он, и его голос был полон уважения.       — En Taro Tassadar, — ответил Рейнор, и его слова были как клятва, что связывает их через звёзды. Айур был потерян, но надежда жила в тех, кто ушёл, и в тех, кто остался сражаться. Война не окончена, и Рейнор знал, что его бой только начинается.

Часть V: Эпилог: Рождение и Скорбь

      От первого лица Королевы Клинков Я стою на вершине скалы, что возвышается над выжженными равнинами Чара, мира, где пепел витает в воздухе, а небо пылает багровым, как кровь, что течёт по моим венам — или по тому, что от них осталось. Мой Левиафан, мой живой трон, парит над горизонтом, его хитиновые стены пульсируют, как сердце, что бьётся в унисон с моим. Рой окружает меня, миллиарды существ, чьи когти царапают вулканическую породу, чьи глаза горят, как угли, и чьи голоса сливаются в хор, что поёт мою волю. Зерглинги рыщут в тенях, их визг эхом разносится по пустошам. Гидралиски, их шипы дрожат, готовые выпустить яд, стерегут периметр, а ультралиски, чьи бивни блестят, как обсидиан, ждут моего приказа, их рёв — как гром, что предвещает бурю. Я — Королева Клинков, и это мой мир, моя армия, моя судьба. Но мгновение назад что-то изменилось. Связь, что держала меня, как цепи, оборвалась, и я почувствовала пустоту, что была одновременно агонией и свободой.       Сверхразум мёртв. Я ощутила его смерть, как удар, что разорвал мой разум. Его псионическая воля, что текла через меня, как река, что направляет мои мысли, угасла, как звезда, что падает в ночи. Айур, золотой мир протоссов, теперь пепел, и я знаю, кто заплатил за это. Тассадар, — его имя вспыхивает в моём сознании, как нож, что режет сердце. Его жертва, его слияние света и тьмы, уничтожило Сверхразум, и я чувствую это, как эхо, что дрожит в моём разуме. Но там, где боль, есть и сила. Я свободна. Впервые с тех пор, как Рой забрал меня, преобразил меня, сделал меня своей, я принадлежу только себе. Мои когти, острые, как кинжалы, сжимаются, мои крылья — змеевидные отростки, что извиваются за спиной, — дрожат, как будто чувствуют этот момент. Я смотрю на свой Рой, на миллиарды существ, что ждут моей воли, и мои губы — или то, что от них осталось — изгибаются в хищной улыбке. Теперь вы мои.       Я вдыхаю воздух Чара, его жар обжигает мои лёгкие, но я наслаждаюсь этим. Пепел оседает на моей броне, что блестит, как чёрный обсидиан, и я чувствую, как Рой откликается на мою волю, как единое существо, что дышит со мной. Я вижу их глазами: зерглинги, что рвут добычу, гидралиски, чья кислота плавит скалы, муталиски, что роятся в небе, их когти разрывают облака. Они — мои клинки, мои крылья, моя ярость. Сверхразум был их богом, но теперь их бог — я. Я — Рой, — думаю я, и эта мысль, как молния, разрывает тьму моего разума. Но где-то в глубине, в уголке, что всё ещё помнит Сару Керриган, голос шепчет: Ты была человеком. Ты знала любовь. Я топлю этот голос, как пламя, что гаснет под водой. Я не человек. Я — Королева.       — Мои дети, — говорю я, мой голос — как шипение змеи, усиленное волей Роя, разносится по равнинам Чара, и миллиарды глаз поворачиваются ко мне.       — Сверхразум пал. Но мы не пали. Мы — сила, что пожирает звёзды. Мы — буря, что сметает миры. И мы только начинаем.       Рой отвечает, их визг, рёв и шипение сливаются в хор, что сотрясает скалы. Я чувствую их преданность, их голод, их силу, и это пьянит меня, как вино. Я вижу вдалеке, как новый Левиафан рождается из биомассы, его хитиновые стены растут, как живое существо, что пробуждается к жизни.       Я вижу, как крип расползается по Чару, превращая пепел в плодородную почву для моего Роя. Менгск, — его имя вспыхивает в моём разуме, как яд, что питает мою ярость.        — Ты предал меня. Ты заплатишь. Я вижу его лицо, его лживую улыбку, и мои когти сжимаются, готовые разорвать его мир, как бумагу.       — Мы идём за ними, — говорю я, и мой голос — как гром, что предвещает конец.       — За терранами, за протоссами, за всеми, кто посмеет встать на нашем пути. Мы — Рой, и мы не остановимся.       Где-то в глубине моего разума эхо Сары шепчет: Рейнор. Его имя — как нож, что режет моё сердце, но я отталкиваю его. Он видел меня, он сражался за Айур, он был там, когда Тассадар пожертвовал собой. Ты не остановишь меня, Джим, — думаю я, и моя улыбка становится шире, хищнее. — Но ты попробуешь. Я знаю, что он придёт за мной, с его упрямством, с его болью, с его верой, что Сара ещё жива. Но Сара мертва. Есть только я — Королева Клинков.       Я поднимаю руку, мои когти блестят в багровом свете Чара, и Рой отвечает, как единое существо. Левиафаны на орбите дрожат, готовые к полёту, зерглинги визжат, гидралиски шипят, а ультралиски ревут, как буря. Я свободна, и мой Рой — это моя воля, моя месть, моя судьба. Теперь вы мои, — думаю я, и моё сердце — или то, что от него осталось — бьётся в унисон с сердцем Роя. Пепел Чара оседает под моими ногами, а звёзды над головой ждут, чтобы пасть под моими когтями. Война не окончена. Она только начинается.       От лица Зератула Зератул, Тёмный Прелат Неразимов, стоял на мостике своего корабля, «Тёмной Тени», чьи хитиновые переборки, усиленные кхалидными кристаллами, гудели, как живое существо, что скорбит вместе с ним. Через обзорный экран он смотрел на Айур — или то, что от него осталось. Золотые поля, некогда сияющие, как изумруды, теперь были погребены под крипом, что шипел, как чума, пожирающая свет. Храмы Кхалы, чьи шпили веками тянулись к звёздам, лежали в руинах, их кхалидные кристаллы треснули, как разбитые сердца. Небо, разорванное взрывом, что унёс Тассадара и Сверхразум, всё ещё пылало багровым заревом, а пепел падал, как чёрный снег, оседая на обломках Антиоха. Кхала, священная сеть, что связывала протоссов, была разодрана, её голоса гасли, как звёзды, падающие в бездну. Но больший удар, чем потеря Айура, был пустотой, что теперь зияла в его разуме — пустотой, оставленной смертью Тассадара.       Зератул чувствовал его жертву, как нож, что вонзился в его душу. Когда «Гантритор» врезался в Сверхразум, ослепительный взрыв, как рождение новой звезды, разорвал небо Айура, испепеляя крип и орды зерг. Тассадар, Вершитель Айура, слил свет Кхалы и тьму Пустоты, и его смерть была гимном, что спас их народ. Но цена была невыносима. Зератул закрыл глаза, его кристаллы, сияющие зелёным огнём Пустоты, тускнели, как звёзды, что теряют свет. Тассадар, брат мой, — подумал он, и его разум сжался от скорби. — Ты дал нам будущее. Но почему оно должно было стоить тебя?       — Прелат, — голос Ворикса, его верного Тёмного Прелата, ворвался в его мысли, мягкий, но полный боли. Он стоял у консоли, его броня была покрыта царапинами, а клинок Пустоты всё ещё гудел, как отголосок битвы.       — Корабли беженцев завершили варп-прыжок. Они в безопасности. Но… — он замолчал, его кристаллы дрожали, как будто он боялся произнести слова.       — Кхала… она молчит. Тассадар был её сердцем.       Зератул кивнул, его взгляд всё ещё был прикован к руинам Айура. Он чувствовал пустоту в Кхале, как рану, что не заживает. Без Тассадара сеть была лишь эхом, слабым отголоском голосов тех, кто выжил. Но в этой пустоте Зератул чувствовал и другое — тень, что была старше звёзд. Амон, Падший, чья воля пропитывала Рой, чьи глаза горели, как чёрные солнца, когда он увидел его в сознании церабрата. Зератул знал, что смерть Сверхразума — лишь начало. Королева Клинков, освобождённая от цепей Сверхразума, теперь была ещё опаснее, а за ней стояла тьма, что грозила поглотить галактику. Я видел тебя, Амон, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как зелёные звёзды, что бросают вызов ночи. — И я найду способ остановить тебя.       — Ворикс, — произнёс Зератул, его голос был как шёпот ветра в бездне, холодный, но полный стали.       — Мы должны найти новый путь. Айур потерян, но наш народ жив. Мы — Неразимы, дети Пустоты. Мы найдём силу, чтобы противостоять тьме.       Ворикс шагнул ближе, его клинок Пустоты сиял, как изумруд.       — Но как, Прелат? — спросил он, его голос дрожал от сомнения.       — Кхала ослабла. Конклав пал. А Королева… она сильнее, чем когда-либо.       Зератул повернулся к нему, его глаза — или то, что было у него вместо глаз — горели решимостью.       — Королева Клинков — лишь часть этой войны, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает их через века.       — Я видел истину. Амон, Падший, создал Рой. Он — тьма, что ждёт нас. Но Пустота… она даст нам ответы. Мы отправимся в её глубины. Мы найдём оружие, что сломит его.       Ворикс кивнул, его кристаллы вспыхнули, как будто его вера возродилась.       — За Айур, Прелат, — произнёс он, и его голос был полон решимости, несмотря на скорбь, что дрожала в его разуме.       — И за Тассадара.       — En Taro Tassadar, — ответил Зератул, его голос был мягким, но твёрдым, как кристалл. Он повернулся к обзорному экрану, где Айур, теперь пепел и руины, исчезал в синих вспышках варп-двигателей. Корабли беженцев ушли, унося остатки его народа в неизвестность. Но Зератул знал, что его путь лежит в другом направлении — в тень Пустоты, где ждали ответы, что могли спасти или уничтожить всё. Тассадар, твоя жертва не будет напрасной, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разорвать мироздание.       Крип всё ещё шипел на поверхности Айура, его вены пульсировали, как сердце, что не хочет умирать.       Левиафаны, чьи тела были как живые планеты, уходили в космос, ведомые волей Королевы Клинков. Зератул чувствовал её, её ярость, её свободу, её силу, что была как буря, готовящаяся смести звёзды. Но он чувствовал и другое — бремя, что теперь лежало на его плечах. Он был последним Прелатом, хранителем истины об Амоне, и его миссия была ясна: найти способ победить тьму, что была старше звёзд. Я не подведу, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как зелёное солнце, что сияет в ночи. Война не окончена, и Зератул, Тёмный Прелат, шагнул в тень, готовый к битве, что ждала его впереди.       От первого лица Джеймса Рейнора Я стою на мостике «Гипериона», моего старого, потрёпанного крейсера, чьи шрамы от битв рассказывают больше историй, чем я когда-либо смогу. Стены гудят, как уставший зверь, а звёзды за обзорным экраном сияют, как миллиарды глаз, что смотрят на нас, изгнанников, потерявших всё. Айур остался позади — или то, что от него осталось: пепел, руины, крип, что шипит, как чума, пожирающая золотые храмы. Взрыв Тассадара, как рождение звезды, всё ещё стоит перед глазами, его свет ослепил меня даже через экран, но теперь он угас, оставив лишь тьму и пустоту. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, и чувствую, как моя броня, покрытая грязью и кровью, скрипит, как будто скорбит вместе со мной. Тассадар, ты чертовски упрямый инопланетянин, — думаю я, и боль в груди, как нож, что режет сердце. — Ты дал им шанс, но, чёрт возьми, почему это стоило тебя?       Рядом стоит Мэтт Хорнер, мой первый помощник, его лицо усталое, но глаза горят, как угли, что не гаснут даже в бурю. Его форма потрёпана, а руки всё ещё дрожат от напряжения битвы. Мы только что проводили корабли протоссов-беженцев в варп-прыжок, их сияющие корпуса исчезли в синих вспышках, унося остатки их народа в неизвестность. Зератул был там, его тёмная тень, как маяк надежды для них. Но я? Я стою здесь, на мостике, и звёзды впереди кажутся такими же пустыми, как мои мысли. Куда теперь? — спрашиваю я себя, и имя Сары — или той, что теперь зовётся Королевой Клинков — вспыхивает в моём разуме, как яд, что отравляет душу.       — Куда теперь, Джим? — голос Мэтта разрезает тишину, мягкий, но с той сталью, что я всегда в нём уважал. Он смотрит на меня, его брови нахмурены, а в глазах — смесь усталости и веры, что мы всё ещё можем что-то изменить.       Я смотрю на звёзды, их холодный свет отражается в моём забрале, и чувствую, как тяжесть мира давит на плечи.       — Не знаю, парень, — отвечаю я, мой голос хриплый, как будто я проглотил пепел Айура.       — Но мы будем бороться. За него. За неё. За всех.       Мэтт кивает, его губы сжимаются в тонкую линию.       — За Тассадара, — говорит он тихо, почти шёпотом, как будто боится, что звёзды услышат.       — И за Сару?       Я вздрагиваю, её имя — как удар в грудь. Сара. Я вижу её лицо, каким оно было раньше: зелёные глаза, что сияли ярче звёзд, улыбка, что могла заставить меня забыть о войне. Но теперь она — Королева Клинков, её когти блестят, как кинжалы, её крылья разрывают небо, а её разум — это буря, что сметает миры. Ты была моим светом, — думаю я, и моя рука сжимает поручень мостика так, что металл трещит.       — А теперь ты тьма. Но я не могу её ненавидеть. Не полностью. Где-то в ней всё ещё есть Сара, и я поклялся найти её, даже если это убьёт меня.       — За Сару, — наконец говорю я, мой голос дрожит, но в нём есть сталь.       — И за всех, кого мы потеряли. Мы не сдадимся, Мэтт. Не тогда, когда она там, а эта война всё ещё горит.       Мэтт смотрит на меня, и в его глазах я вижу отражение своей собственной боли.       — Тогда что дальше, босс? — спрашивает он, его голос твёрдый, несмотря на усталость.       — Мы не можем просто лететь в пустоту. Нам нужен план.       Я усмехаюсь, хотя улыбка горькая, как пепел.       — План? — говорю я, качая головой.       — Чёрт, Мэтт, я никогда не был хорош в планах. Но я знаю одно: Королева Клинков не остановится. Она свободна теперь, без Сверхразума, и это делает её опаснее, чем когда-либо. Мы найдём её. И мы найдём способ остановить её.       Мэтт кивает, его рука ложится на консоль, и он отдаёт приказ экипажу:        — Курс в сектор Копрулу. Подготовьте «Гиперион» к прыжку. Мы не закончили.       Я смотрю на звёзды, их свет холодный, но в нём есть что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее. Тассадар, ты дал нам шанс, — думаю я, и его имя, как клятва, звучит в моём разуме.       — Я не подведу. Где-то там, среди звёзд, ждёт она — Королева Клинков, чья сила теперь безгранична, и тьма, что стоит за ней. Я чувствую её, как эхо, что дрожит в моих костях. Сара, я найду тебя, — думаю я, и мои кулаки сжимаются сильнее.       — И я верну тебя. Или остановлю.       «Гиперион» гудит, его двигатели оживают, как зверь, что готов к новой охоте. Пространство перед нами искривляется, синие вспышки варп-прыжка проглатывают звёзды, и мы уходим в неизвестность. Айур позади, его пепел — как напоминание о том, что мы потеряли. Но война не окончена. Мы — изгнанники, но мы всё ещё сражаемся. За Тассадара. За Сару. За всех.       От лица Арктура Менгска Тарсонис, столица Конфедерации, теперь сердце Доминиона, сиял, как бриллиант, выкованный в огне амбиций. Его небоскрёбы, выстроенные из стали и стекла, отражали свет двух лун, а их шпили пронзали небо, как копья, что бросают вызов звёздам. В центре города, в Зале Правления, Арктур Менгск, Император Доминиона, стоял у огромного голографического стола, чьи проекции показывали звёздные карты сектора Копрулу. Его чёрный мундир, украшенный золотыми эполетами, был безупречен, а глаза, холодные, как лёд, горели триумфом. Позади него, в тенях, стояли его адъютанты, их лица были масками почтения, но в их взглядах сквозил страх. Менгск только что получил отчёт о падении Айура, и его губы изогнулись в улыбке — тонкой, хищной, как у хищника, что почуял добычу. Протоссы ослаблены. Рой обезглавлен. Сектор — мой.       Зал был шедевром имперской архитектуры: стены из полированного мрамора, инкрустированные золотыми рунами, отражали свет, а потолок, расписанный сценами побед Доминиона, сиял, как звёздное небо. Но воздух был пропитан напряжением, как перед бурей. Голографический стол показывал руины Айура: золотые храмы, раздавленные крипом, кхалидные кристаллы, что лопались, как стекло, и огненный шар, что был последним актом Тассадара, уничтожившего Сверхразум. Менгск смотрел на эти образы, его пальцы, затянутые в чёрные перчатки, постукивали по столу, как метроном, отсчитывающий его триумф. Тассадар, ты был глупцом, — подумал он, и его улыбка стала шире. — Твоя жертва спасла твой народ, но обрекла его на изгнание. А я останусь здесь, чтобы править.       — Император, — голос генерала Дюка, его верного пса, разрезал тишину. Дюк стоял у края стола, его массивная фигура в серой броне казалась монолитом, но его глаза были насторожёнными.       — Отчёт подтверждён. Айур пал. Протоссы бежали. Сверхразум уничтожен. Рой… — он замялся, его голос дрогнул, как будто он боялся произнести следующее слово, — …ослаблен.       Менгск повернулся к нему, его взгляд был как лазер, что режет сталь.       — Ослаблен? — переспросил он, его голос был мягким, но в нём был яд.       — Сверхразум мёртв, Дюк. Рой — это просто звери без поводка. А протоссы? — он усмехнулся, его рука обвела голограмму руин Айура.       — Они сломлены. Их Кхала разбита, их Конклав — пепел. Они больше не угроза.       Дюк нахмурился, его пальцы сжали край стола.        — Сэр, — сказал он, его голос был твёрд, но осторожен.       — Королева Клинков всё ещё там. Без Сверхразума она… непредсказуема. Наши разведчики на Чаре докладывают, что Рой собирается под её командованием.       Менгск замер, его глаза сузились, как у хищника, что почуял опасность. Керриган, — её имя вспыхнуло в его разуме, как искра, что может разжечь пожар. Он вспомнил её — Сару, его лучшего агента, чьи зелёные глаза горели верностью, пока он не предал её на Тарсонисе, отдав зергам. Теперь она была Королевой Клинков, её когти блестели, как кинжалы, а разум был бурей, что могла смести миры. Ты была моей ошибкой, — подумал он, и его рука сжалась в кулак. — Но я исправлю её.       — Керриган, — произнёс он вслух, его голос был холодным, как космос, но в нём дрожала тень гнева.        — Она — лишь тень Сверхразума. Без его воли она — дикий зверь. Мы раздавим её, как раздавили Конфедерацию.       Дюк кашлянул, его лицо было маской сомнения.       — Сэр, она уже собирает Рой. Наши шпионы докладывают о новых Левиафанах, что рождаются на Чаре. Она…       — Хватит, Дюк, — оборвал его Менгск, его голос был как удар хлыста.       — Я не позволю какой-то твари, пусть даже с разумом Керриган, встать на моём пути. Сектор Копрулу — мой. Протоссы бегут, Рой в хаосе, а Рейнор… — он усмехнулся, его глаза вспыхнули презрением.       — Рейнор — это просто пьяница с кучкой бандитов. Он не угроза.       Он подошёл к окну, его шаги эхом отдавались по мраморному полу. За стеклом Тарсонис сиял, его огни были как звёзды, что покорились его воле. Но в глубине его разума тень Керриган росла, как буря, что ждёт своего часа. Ты думаешь, что свободна, Сара, — подумал он, и его губы изогнулись в хищной улыбке.       — Но я построил этот трон из пепла. И я не отдам его тебе. Он видел её — Королеву Клинков, чьи крылья разрывали небо, чьи когти рвали миры, и знал, что она придёт за ним. Но он был готов. Его флот, его армия, его Доминион были сильнее, чем когда-либо. Сектор был его, и он не позволит никому — ни протоссам, ни Рою, ни Рейнору — отнять его.       — Приготовьте флот, Дюк, — сказал он, не поворачиваясь, его голос был как сталь, что не гнётся.       — Мы укрепим наши границы. Мы найдём её. И мы закончим это.       Дюк кивнул, его броня загудела, как мотор, готовый к бою.       — Как прикажете, Император, — ответил он, и его голос был полон верности, но в его глазах мелькнула тень страха. Он знал, что война с Королевой Клинков будет не похожа ни на что, с чем они сталкивались раньше.       Менгск смотрел на звёзды, его улыбка была холодной, как лёд, но в ней была сила. Тарсонис сиял за его спиной, как трон, выкованный из пепла миров, что он сокрушил. Айур пал, протоссы бежали, Рой был в хаосе. Сектор Копрулу лежал у его ног, и он не позволит какой-то твари — даже той, что когда-то была Сарой Керриган — отнять его. Я — Император, — подумал он, и его глаза горели, как звёзды, что он собирался подчинить. Война не окончена, но Менгск был готов к новой битве, и его трон из пепла будет стоять вечно. Космос был бескрайним, холодным и безмолвным, как могила, что ждёт своих героев. Звёзды, словно осколки надежды, сияли в чёрной пустоте, но их свет был далёким, равнодушным, не способным согреть тех, кто скитался среди них. «Гиперион», старый крейсер, потрёпанный боями, летел сквозь эту тьму, его корпус, покрытый шрамами от битв, сиял, как одинокий огонёк, что бросает вызов ночи. На его мостике Джим Рейнор стоял, его броня всё ещё хранила следы пепла Айура, а глаза, скрытые за забралом, горели смесью скорби и упрямой решимости. Рядом Мэтт Хорнер отдавал приказы экипажу, его голос был твёрд, но в нём дрожала усталость, как у человека, что видел слишком много смертей. Позади них, в варп-прыжке, исчезли корабли протоссов-беженцев, унося остатки их народа в неизвестность, ведомые Зератулом, чья тень была их последней надеждой. Айур остался позади — мёртвый мир, чьи золотые храмы и поля были погребены под крипом, чьи кхалидные кристаллы треснули, как разбитые сердца, а небо всё ещё пылало отголосками взрыва Тассадара.       На Чаре, в миллионах световых лет отсюда, Королева Клинков стояла на вершине вулканической скалы, её когти блестели, как кинжалы, а крылья, змеевидные отростки, дрожали, как будто чуяли бурю. Её Рой, миллиарды существ, чьи глаза горели, как угли, визжали и шипели, готовые следовать её воле. Смерть Сверхразума освободила её, и теперь она была богиней, чья ярость могла сжечь звёзды. Я — Рой, — думала она, и её хищная улыбка была как обещание войны, что сметёт всё на своём пути.       На Тарсонисе Арктур Менгск, Император Доминиона, смотрел на звёздные карты в своём Зале Правления, его холодные глаза сияли триумфом. Айур пал, протоссы бежали, Рой был в хаосе — сектор Копрулу лежал у его ног. Но в глубине его разума тень Королевы Клинков росла, как буря, что ждёт своего часа. Ты не отнимешь мой трон, — думал он, и его улыбка была как лезвие, что готово резать миры.       В бескрайней тьме космоса корабли протоссов, ведомые Зератулом, несли беженцев к новому дому, их корпуса сияли, как последние осколки Айура. Зератул, чьи кристаллы горели зелёным огнём Пустоты, чувствовал бремя истины об Амоне, Падшем, чья тьма была старше звёзд. Я найду способ, — думал он, и его клинок Пустоты гудел, как буря, что готова разорвать мироздание.       Но в центре этой сцены, среди звёзд, что сияли, как холодные глаза судьбы, был «Гиперион». Его двигатели гудели, как сердце, что бьётся вопреки всему, а корпус, покрытый шрамами, был как символ упрямства тех, кто отказывался сдаваться. На мостике Рейнор смотрел на звёзды, его кулаки сжаты, а разум полон боли и надежды. Тассадар, ты дал нам шанс, — думал он, и его сердце сжалось от скорби.       — Сара, я найду тебя. Он знал, что война не окончена. Королева Клинков, освобождённая от цепей Сверхразума, была теперь бурей, что могла поглотить галактику. Менгск, со своим троном из пепла, строил планы, что могли задушить сектор. И где-то в тени звёзд ждал Амон, чья воля была как чёрное солнце, готовое пожрать всё.       — Мэтт, — произнёс Рейнор, его голос был хриплым, но твёрдым, как сталь.       — Курс вперёд. Куда угодно, лишь бы подальше от этого ада.       Мэтт Хорнер кивнул, его пальцы пробежались по консоли, и «Гиперион» загудел, готовясь к новому прыжку.        — Куда теперь, босс? — спросил он, его голос был мягким, но в нём была вера, что всегда держала их вместе.       Рейнор посмотрел на звёзды, их свет отражался в его глазах, как искры надежды.       — Не знаю, парень, — ответил он, его губы дрогнули в горькой улыбке.       — Но мы найдём её. И мы закончим это. За Тассадара. За всех.       «Гиперион» устремился вперёд, его варп-двигатели вспыхнули синим, как глаза, что смотрят в будущее. Корабль был маленьким, одиноким огоньком в бескрайней, холодной тьме космоса, где звёзды сияли, как обещания новых битв. Но тьма была не просто пустотой — она была живой, полной угроз, что были страшнее, чем Рой, чем Менгск, чем всё, с чем они сталкивались. Где-то там, в тенях, ждала Королева Клинков, её когти готовы разорвать звёзды. Где-то там Амон плёл свои планы, его воля была как буря, что пожирает миры. И где-то там, в этой тьме, была надежда — мрачная, хрупкая, но непобедимая, как огонёк «Гипериона», что летел навстречу судьбе.       Камера медленно отдаляется, «Гиперион» становится всё меньше, его свет тускнеет в бесконечной ночи. Звёзды сияют, как глаза, что ждут, а тьма шепчет о новых войнах, что грядут. Война за Айур закончилась, но новая война — война за сектор Копрулу, война за души, война за звёзды — только начинается.