Глубокие воды (In Deep Water)

Драко Малфой вернулся в Хогвартс высоким, напряжённым и влюблённым в Невилла Лонгботтома. То, что Малфой вдруг начал смотреть на Невилла с обожанием в глазах, не было чем-то особенным. В последнее время все были без ума от Невилла. Что было интересным, так это то, что и Невилл не отходил от Малфоя ни на шаг. Он придержал рукой костлявую спину Малфоя, когда их компания, шаркая, вошла в Большой зал, а затем сидел рядом с ним, соприкасаясь локтями, пока они ковырялись в своём ужине. Гарри, возможно, тоже сел бы с Невиллом, если бы не Малфой. Поэтому он пошёл к своему прежнему месту, в то время как эта парочка заняла самый край того, что когда-то было столом Хаффлпаффа. Факультеты полностью ещё не упразднили, но теперь все столы были в блестяще-золотых нейтральных тонах. Взгляд Малфоя то и дело обращался к своему месту за слизеринским столом, где группа маленьких девочек в гриффиндорских мантиях пыталась превратить миску с горохом во что-то более привлекательное. — Интересно, что было в письме Нева, — размышляла Джинни, которая прочитала все письма, которые Малфой отправил почти каждому, кого она знала, но не ей. — Должно быть, это было что-то особенное. Гарри промычал что-то неопределённое, размазывая пастернак по лужице соуса. Ему не очень хотелось говорить о Малфое или о его письмах с извинениями. Джинни оценила письмо, полученное Гарри, на Ужасно, что было немного хуже, чем то, которое получил Рон (Плохо), и намного хуже, чем письмо Луны (Выше ожидаемого). В глубине души Гарри считал, что его письмо тоже заслуживает «В», хотя бы потому, что его ожидания в отношении Малфоя были удручающе низкими. — Может, это было любовное письмо, — произнесла Джинни, и что-то злое и довольное на мгновение промелькнуло в её глазах, прежде чем упрямое молчание Гарри заставило её снова обратить внимание на Луну. Гарри никогда в жизни не писал любовных писем, но, глядя на Невилла, залитого светом свечей Большого зала, легко мог представить, что именно поклонники Нева могли бы ему написать. Возможно, извинения Малфоя действительно перешли черту и превратились в любовное письмо. Возможно, он написал о волосах Невилла, о том, что они кажутся золотисто-русыми, когда падают ему на лоб. Возможно, он написал о его спокойных нежных руках, или о его голосе, или о том, как он держится — с потрясающей смесью тихой уверенности и смирения. Невилл снова подлил тыквенного сока Малфою. Ответная улыбка была слаще всего, что Гарри когда-либо видел на его лице. Она оставила ямочки на щеках Малфоя, и в глазах заплясали золотые отблески от свечей. Гарри заметил это. Он замечал подобные вещи всё чаще, особенно в последнее время. Всё началось из-за Джинни. — Я влюблена в другого человека, — довольно бесцеремонно заявила она Гарри несколько месяцев назад, когда он большую часть времени своего бодрствования проводил, стараясь не заходить в Нору. Они сидели в саду, колючая трава колола им ноги, первое дыхание весны обдувало их лица. Ветер был довольно шумным и почти тёплым. Какое-то время Гарри притворялся, что не слышит её. Ужин нависал над ними, давя тяжелым грузом на грудь. «Потерян» — указывала стрелка часов Фреда. Потерян, Потерян, Потерян. И завитки волос Молли, поблескивая в свете её Люмоса, отражались в серебряной фурнитуре. Два дня назад он ел лосося у Андромеды, а накануне вечером он поужинал горстью Всевкусных драже в комнате Сириуса. Клей для конвертов, шерстяной трикотаж, кокосовый рис и снитч с маслом, пока он хмуро разглядывал плакат с изображением распутной женщины в кожаной куртке и почти без всего остального. Он успешно избегал Норы в течение нескольких дней, даже раз или два виновато помочился в розовый куст, чтобы не спускаться в туалет на первом этаже, не желая столкнуться с их трауром. — Ладно? — в конце концов произнёс он, когда Джинни наконец отвела от него взгляд и посмотрела на ярко-оранжевое солнце, опускавшееся за холмы. Гарри знал, что с их отношениями что-то не так. А ещё он знал — ну, думал, что знал, — что это его вина. В конце концов, всё, что он чувствовал, было не совсем правильным. Он всегда был слишком грустным или недостаточно грустным, слишком напряжённым, слишком погружённым в свои мысли или же вовсе отказывался думать о важных вещах. Он не любил Джинни так, как Рон любил Гермиону, но, с другой стороны, в последнее время у него мало что выходило правильно, и он надеялся, что у них всё наладится, когда вся эта пыль в голове уляжется. Только несколько дней спустя Джинни призналась ему, что это Луна. Гарри не спрашивал. Он был слишком занят, неохотно перестраивая в уме свое будущее. Будущее, которое он не очень хотел, но от которого не мог отказаться так просто. — Я подумала, — сказала Джинни, после того как крепко обняла Гарри и пообещала, что они смогут остаться друзьями, — Я подумала, что ты тоже, возможно, такой же, — она поморщилась, когда он непонимающе нахмурился, а затем, немного смутившись, добавила, — Би. Бисексуал? Я подумала… что насчёт Вуда? — А что насчёт Вуда? — спросил её Гарри и больше не переставал думать об этом. Поразмыслив, он обнаружил, что всё это довольно приятно. Он доел свою порцию, потом ещё одну, потом третью, пока у него не заболел живот и он не почувствовал, что слишком сыт, чтобы пробовать домашних шоколадных мух в сливочной глазури, которые Луна тайком пронесла мимо Филча в карманах своей мантии, и Гарри позволил своему взгляду блуждать по Большому залу. Это был первый день его восьмого курса, спустя год и четыре месяца после битвы, и замок показался тёплым, золотистым и переполненным красивыми мальчиками. Великолепный гриффиндорец, которого Гарри до этого замечал лишь мельком, сидел в нескольких рядах от него. Рэйвенкловцы в сине-бронзовом тоже выглядели неплохо. Большинство из них были рассеяны по залу, смеялись и предвкушали год занятий с минимальными перерывами. Самым красивым парнем, лениво решил Гарри, был Блейз Забини. На нём был строгий, сшитый на заказ жилет, а из-под парчи, как носовой платок, выглядывала пачка магловских сигарет. Гарри не особо обрадовался, когда обнаружил в письме из Хогвартса, что требование к школьной форме для возвращающихся на восьмой курс отменены, как уступка их совершеннолетию. Было здорово не беспокоиться о том, что тебе надеть. Однако, взглянув на Блейза, на ошеломляющее количество золотых колец на его пальцах и на его замысловатые ботинки, которые выглядели так, будто он собрался на прогулку по Парижу, а не на скучный школьный обед, Гарри подумал, что, возможно, оно того стоило. Довольно мало парней вернулось на восьмой курс. Большинство из них сдали ТРИТОНы в прошлом году, когда профессор МакГонагалл впервые пригласила их. Так что осталось всего несколько человек, которые решили закончить образование не на год, а на два позже: Гарри и Невилл, Малфой, Забини, Гольдштейн, МакМиллан и Финч-Флетчли, а также небольшая группа с курса Джинни. Они все казались Гарри довольно привлекательными, как, в общем-то, и все остальные парни, после того как Джинни намекнула, что они ему нравятся. За исключением, может быть, Малфоя. Тот выглядел довольно странно. Возможно, дело было в его широко расставленных глазах неестественного цвета, или, может, в его узком подбородке. Гарри предполагал, что Малфой хорошо одевается, но его одежда была помятой и небрежной, словно он собирался в последнюю минуту. Всё в Малфое казалось странным и преувеличенным. МакГонагалл произнесла речь о единстве и мире между факультетами, о правилах и их соблюдении, о различных изменениях в преподавательском составе и в расписании занятий. Затем Невилл сказал несколько слов. Он был застенчивым, тёплым и приветливым, и было легко понять, почему после всего случившегося мир выбрал его, а не Гарри. Если бы Гарри согласился произнести речь, он был уверен, что запинался бы через слово, и в целом выглядел бы смущённым, колючим и совершенно выбивающим из колеи. Невилл был очевидным выбором. Гарри, вероятно, мог бы влюбиться в него, как и весь остальной мир. Любить Невилла было бы приятно. Гарри подумал, что это было бы спокойно и легко, что эта любовь не душила бы подступающим роком или душевной травмой. Возможно, в этом году он постарается проводить с Невиллом больше времени. Что бы ни произошло, он попытается сделать это.

***

Озёрный дом, в котором должна была разместиться немногочисленная группа восьмикурсников, на самом деле находился вовсе не в озере. Непритязательный кирпичный домик был спрятан между дубами и соснами на берегу. Гарри медленно раздавил сосновую шишку под своим ботинком, пока профессор МакГонагалл перечисляла правила проживания, а на воде гасли последние лучи солнца. В письме профессора МакГонагалл сообщалось, что они будут жить в Озёрном доме, и Гарри приготовился к тому, что ему придётся проводить ночи под водой. В конце концов, это же был Хогвартс. Он почти свыкся с мыслью о том, что он может заснуть под толщей воды. Наблюдать за гигантским кальмаром, который волочит свои склизкие щупальца по стеклянному потолку, было бы занятно. С другой стороны, ему, возможно, вообще ни разу бы не удалось увидеть дно озера. С тех пор как их бега закончились, Рон отказывался выключать свет по ночам. Большинство ночей он вообще не спал, и Гарри тоже не мог заснуть из-за света и беспорядочных попыток Рона завязать разговор: о браке его родителей, о будущем, о Гермионе, Гермионе, и ещё раз Гермионе. При включенном свете Гарри, возможно, так бы и не увидел гигантского кальмара, а лишь их отражения, слишком бледные и потные, пристально смотревшие на них сверху вниз. Но так получилось, что Рона в Хогвартсе не было, как и Гермионы. В прошлом году они, как и Гарри, решили, что им нужно передохнуть, дать всей той грязи и суматохе осесть в их головах и желудках, прежде чем снова начать беспокоиться об оценках и комендантском часе. Гарри и в этом году не был уверен, хочет ли он возвращаться, но Рон и Гермиона убедили его. «Всё будет как в старые добрые времена», — заявил Рон, хотя его поза и напряжённое выражение лица говорили о том, что он знал, что всё будет вовсе не так, и этого было достаточно, чтобы подтолкнуть Гарри к возвращению. Затем Гермионе предложили пройти обучение у венгерского мастера по изготовлению волшебных палочек. Готовиться к восьмому году обучения без Гермионы казалась чем-то странным и неправильным, но, по крайней мере, у Гарри оставался Рон. Но менее чем за сорок восемь часов до того, как сесть в поезд в последний раз, Рон решил, что на свете нет ничего более желанного, чем следовать за Гермионой, куда бы её ни привела жизнь. Он извинялся перед Гарри, наполовину съеживаясь от чувства вины, наполовину дрожа от волнения, и всё время носился по Норе, складывая половину её содержимого в чемодан. Затем он убежал, надеясь поймать Гермиону до того, как она покинет международную станцию портключей. Гарри решил, что это было романтично и совершенно ошеломляюще. Он едва удержался от того, чтобы не послать им сову с вопросом, может ли он тоже следовать за Гермионой по всему миру. В итоге, Гарри оказался единственным восьмикурсником, у которого не было соседа по комнате. — А почему у него должна быть отдельная комната? — пробормотал Финч-Флетчли, как будто Гарри когда-нибудь просил об этом, а затем профессор МакГонагалл торжественно распахнула дверь в их новый дом, напоследок напомнив им, что они должны вести себя как взрослые, которыми, по её мнению, они уже стали. Комната Гарри находилась на втором этаже, рядом с ванной и комнатой Эрни и Джастина. Он забрался в постель, не включая свет, и увидел замок в пасмурной дали.

***

Первая неделя занятий пролетела незаметно, и у Гарри не было ни минуты, чтобы остановиться и собраться с мыслями. Лето в этом году наступило поздно, и теперь оно не спешило уходить, поэтому Гарри бродил по территории в футболке, наблюдая, как младшекурсники в мантиях и остроконечных шляпах с надеждой накладывали охлаждающие чары на свои потные лица. Он не знал, что чувствует, в связи со своим возвращением в школу. Миссис Уизли прислала сову с вопросом, как у него дела, и Рон, и Гермиона, и даже Андромеда. Он не хотел заставлять их ждать. Он просто не знал, что им ответить. В основном, занятия были запутанной смесью сложного и скучного. Гарри подозревал, что ему было бы проще, если бы ему удалось хоть немного сосредоточиться. Но большую часть времени он проводил, рисуя каракули на пергаменте шариковой ручкой и гадая, когда же профессора строго напомнят ему о том, что неудобные перья — это единственный приемлемый вариант для письма. Гарри должен был хорошо сдать экзамены по защите от тёмных искусств, зельеварению, гербологии, трансфигурации и чарам, если он планировал стать аврором. Вообще, если бы Гарри действительно планировал им стать, он мог бы начать подготовку ещё год назад. Но он всё ещё рассматривал вариант поступления к ним после этого года, поэтому он решил сдать все эти экзамены, на всякий случай. Что Гарри больше всего нравилось в школе, так это её строгий распорядок. Дни были распланированы по минутам, и он был избавлен от постоянного принятия решений. После всего случившегося он испытывал трудности с этим. Гарри был слишком уставшим, слишком неуверенным. Гермиона назвала это усталостью от принятия решений; они все это испытывали. Иногда Молли срывалась, когда не знала, что приготовить на ужин; в другой день она могла спросить Гарри о его планах на Гриммо, и у него тут же начинала болеть голова. «В Хогвартсе всё так же, как и всегда», — написал он в трёх отдельных письмах, которые отправил в конце первой недели обучения, — «хотя кое-что теперь кажется немного странным». Он упомянул рассеянных восьмикурсников, которые слонялись без формы и делили кухню с остальной группой, готовя себе поздний вечерний чай и любуясь тишиной озера. Он упомянул обязательные занятия по магловедению для всех, кто не был маглорождённым. Он упомянул об изобилии призраков, окутывающих залы морозным туманом. Он упомянул, что Хагрид променял Хогвартс на Шармбатон, и о бесконечных спорах о том, стоит ли школе устанавливать памятник Снейпу. Он не стал упоминать о костюмах Забини или симпатичных парнях из Рейвенкло, которые иногда махали ему в коридорах, и не упомянул о том, как лёгкие улыбки Невилла согревали его изнутри. Разумеется, не упомянул он и Малфоя. Хотя, объективно говоря, о нём можно было многое сказать. Прежде всего, о его шёлковой пижаме, которую он носил под таким же шёлковым халатом, даже в затянувшуюся летнюю жару. У Малфоя было невероятное количество халатов, всех цветов, какие только Гарри мог придумать. Гарри дал себе достаточно времени, чтобы злиться на легкомысленную демонстрацию богатства, пока не заметил пятно на левом кармане. Пятно, которое появлялось там каждый вечер, независимо от цвета халата. Должно быть, он каждый день окрашивал его в новый оттенок. Возможно, это была попытка сохранить представление о том, что у него были предметы роскоши или что он всё ещё может себе это позволить. Кроме того, Малфой едва ли перекинулся парой слов с кем-либо, кроме Невилла. На уроках он был тихим и угрюмым, уголки его рта чаще всего были опущены. Он вообще заговаривал только тогда, когда его напрямую спрашивал профессор, и его слова часто сопровождались вздохом, как будто необходимость участвовать в занятиях была для него большим неудобством. Однако с Невиллом Малфой становился мягче. Он таскал еду с его тарелки, громко разговаривал и размахивал руками. Когда Невилл одаривал его одной из своих широких, солнечных улыбок, Малфой улыбался в ответ ещё шире, как будто у них было соревнование, в котором Малфой не хотел проигрывать. Что именно Малфой говорил Невиллу, жестикулируя и широко улыбаясь, Гарри сказать не мог. Всякий раз, когда Гарри оказывался в пределах слышимости, Малфой немедленно замолкал, запинаясь и пряча руки в карманы своих аккуратных брюк. «Хочешь чего-нибудь?» — это была самая длинная фраза, которую он сказал Гарри за целых две недели жизни под одной крышей. Он заваривал чай, когда Гарри прокрался на кухню; он не знал, что Малфой там. Тот двигался легко, почти бесшумно, и даже не используя Люмос. Когда Гарри медленно моргнул, разглядывая его слишком вычурный халат — в тот день мятно-зелёный — и его растрёпанные волосы, Малфой произнёс свою вторую по длине фразу: «Не обращай внимания».

***

— Мы с Невиллом друзья? — спросил Гарри в конце второй недели, когда они с Джинни и Луной лежали на траве и наблюдали за проплывающими над ними облаками. Он поморщился. Он хотел сказать что-то совсем другое. Возможно, что-то о домашнем задании, или о погоде, или о том, что он не возражал против отношений Джинни с Луной, но от постоянного чмоканья их губ друг о друга у него ныли зубы. Рон и Гермиона в этом плане были более сдержанными. Рон постоянно прикасался к ней — гладил по спине, по колену, по волосам, и его глаза, как правило, становились немного мечтательными, — но они были достаточно вежливы, чтобы все более энергичные прикосновения оставлять за закрытыми дверями. — А ты этого хочешь? — спросила Джинни после такой долгой паузы, что Гарри понадеялся, что они не услышали его вопрос из-за скрежещущих звуков их новообретённой любви. Гарри вздохнул, вытянул руки вверх и какое-то время смотрел на то, как солнечный свет играет на его коже, как шелестят тени в кроне дубов над головой. — Мне следовало завести больше друзей, — сказал он, потому что это было совершенно очевидно. Когда Рон и Гермиона отправились посмотреть на мир, он почувствовал, что отчаянно цепляется за Джинни и Луну, хотя и понимал, что они были бы рады побыть наедине. Гарри никогда не хотел оставаться один. Это напоминало ему о чулане под лестницей. Луна задумчиво посмотрела на него своими небесно-голубыми глазами с такой нежной улыбкой, словно облако. — Ты мой друг, — сказала она, потому что она была великолепна, и что-то сжалось в груди Гарри. «Друзья, друзья, друзья», — гласила фреска на потолке комнаты Луны, а Гарри никогда не заботился о ней в должной мере. Не так глубоко, как она того заслуживала. Он сглотнул, не в силах выразить свои мысли так, чтобы это не прозвучало глупо. Вместо слов, Гарри потянулся к ней. Запнулся на полпути, но всё-таки продолжил, неловко положив руку ей на голень. Переполненный благодарностью. Невилл казался крошечной точкой вдалеке, размером с ноготь Гарри. Он бродил по мелководью Большого озера в поисках улиток, чтобы накормить свои изголодавшиеся комнатные растения. Малфой, разумеется, тоже был там. Он сидел, подперев подбородок коленом, другой ногой касаясь кромки воды. — Хотел бы я быть ближе с Невиллом, — наконец сказал Гарри. — Но?.. — подсказала Джинни. «Но Малфой», — Гарри не стал произносить это вслух, потому что это прозвучало бы слишком по-детски.

***

Личное пространство у Гарри было только в его чулане, а после в чём-то мрачном и пустынном, с решётками на окнах. Тогда он коллекционировал разные вещи. Камни. Листья. Веточки, мох и обертки от жвачки, резинки для волос и монетки, крышки от бутылок, пушистые серёжки ивы. Тётя Петуния быстро это заметила. Она вытряхивала его карманы на улице и ругалась, когда мусор падал на коврик у входной двери. Тем не менее, она часто что-нибудь упускала, и Гарри мог унести свои сокровища с собой в свою пустоту. Он крутил в руках монетки и крышки от бутылок, пока не наступало время ложиться спать, снова и снова наматывал на пальцы резинки для волос, тыкал веточками в стены и вдавливал подушечки пальцев в мох, пока они не становились зелёными. Он предположил, что широкие пустые стены его комнаты в доме у озера были задуманы из добрых побуждений. Изобилие пространства только для него, ожидающего, чтобы его заполнили. Он приложил лишь половину усилий. Гарри приклеил скотчем рекламный плакат «Умников Уизли» над изголовьем кровати, рядом с несколько абстрактной иллюстрацией Гермионы в окружении стаи домашних эльфов, которую он нашел в «Придире». И всё же в комнате было слишком пусто, и вскоре он поймал себя на том, что снова приносит домой камни. Он подбирал их на берегу озера, раскладывал на пустых поверхностях, иногда левитировал их в стопки, которые падали, стоило ему отвлечься. В основном, комната Гарри выглядела уныло. Однако вид из окна с лихвой компенсировал это. Вдалеке виднелся замок, окутанный тонкими облаками, деревья шелестели на слабом, рассеянном ветру, и поблёскивало озеро. А ещё там был Малфой. Выяснилось, что он увлекся плаванием. Не смотреть на него оказалось чем-то невозможным, особенно когда Гарри сидел у окна с кружкой чая в руке, а в комнате не было ничего, на что ему захотелось бы посмотреть. «А Малфой хороший пловец», — подумал Гарри, опираясь локтем на согнутое колено и наблюдая, как рука Малфоя рассекает поверхность воды. Он и представить себе не мог, что тот умеет плавать, но, с другой стороны, наверняка поместье в своей жадности простиралось на все виды прудов, бассейнов и озёр. Может быть, эльфы пускали над прудом разукрашенные тарелки, чтобы Малфой мог ковыряться в макарунах, подставляя солнцу своё измождённое лицо. Возможно, какая-нибудь фея, отвечающая за погоду, всегда была наготове, следя за тем, чтобы кончиками своих пальцев размотать пушистые облака всякий раз, когда кожа Малфоя приобретала пугающий оттенок. Теперь не было ни фей, ни сладких угощений. Только Малфой, поспешное бледное пятнышко на тёмно-сером. Большую часть домашней работы Гарри выполнял на подоконнике, глядя на спокойную водную гладь. С трудом оторвав взгляд от Малфоя, он снова и снова водил ручкой по хрупкому пергаменту своего эссе по трансфигурации, пока тот не порвался, а затем добавил половину мысли в начало страницы. Он почти поймал за краешек вторую половину, когда Малфой вышел из озера. Гарри посмотрел на него, резко проведя ручкой по щеке и почувствовав жжение. В тусклом утреннем свете Малфой казался мертвенно-бледным. С него ручьями стекала вода на берег озера. Шрамы на его груди были ещё бледнее. Когда Гарри впервые увидел, как он выходит из воды, ему потребовалось много времени, чтобы понять, что это его шрамы. По официальному запросу адвоката Малфоев Гарри написал своё заявление для Драко и Нарциссы и даже прикрепил к сове палочку из боярышника. Он не раз спасал Малфою жизнь. Это было достаточным извинением за шрамы, не так ли? Более чем достаточно, учитывая, что Малфой был готов применить к нему непростительное заклинание. «Я приношу свои извинения за то, что произошло в ванной», — написал Малфой в своём письме для Гарри, среди множества подобных строк, и в те короткие мгновения, когда Гарри раздумывал, стоит ли ему отвечать, ему и в голову не пришло, что Малфой может ожидать извинений в ответ.

***

Гарри продержался ещё неделю. Одинокий, но умиротворённый, почти спокойный, он прогуливал занятия, собирал с земли природный мусор, наслаждался видом за окном и пытался не впадать в отчаяние из-за руки Луны, лежащей на бедре Джинни. Затем он повернулся к Невиллу. Малфой, когда бы он ни маячил рядом с Невиллом, действовал как мощный отталкивающий фактор. Он отпугивал поклонников, и восторженных восхищённых дурочек. Невилл оставался один, только когда Малфой уходил плавать, и Гарри потребовалось несколько попыток, прежде чем он поймал его без пары восторженных хаффлпаффцев, порхающих вокруг него. — Привет, — сказал Гарри, стараясь выглядеть непринуждённо и дружелюбно, а затем нахмурился, глядя на маленькую девочку, которая с надеждой в глазах подошла к Невиллу, пока та благоразумно не свернула в сторону подземелий. Улыбка, появившаяся на лице Невилла, развеяла все оставшиеся вопросы, почему весь мир был от него без ума. Гарри откашлялся и попытался не отставать. — Гарри! — откликнулся Невилл. — Ты в порядке? — Да, — Гарри последовал за Невиллом мимо гобелена, на котором были изображены сердитые гномы, пытаясь вспомнить, как завести друга. Если бы Рон случайно не забрёл в его купе, что бы вообще стало с Гарри? — Э-э, а ты? — Всё хорошо, — Невилл улыбнулся, но тут же принял немного смущенный вид. — Вообще-то я надеялся застать тебя сегодня. Ты, случайно, ничего не знаешь о батарейках? — О батарейках? Э-э, конечно, — ответил Гарри, и этого оказалось достаточно. Всего через несколько мгновений он уже сидел в мягком кресле в гостиной Озёрного дома, а Невилл устроился напротив, завалив стол между ними ворохом заметок. Как оказалось, знания Гарри о батарейках лишь ненамного превосходили знания Невилла. Он мог перечислить длинный список предметов, которым они были нужны, в первую очередь игровую приставку Дадли, которую Гарри так хотел заполучить, но, кроме этого, он ничем не мог помочь Невиллу с домашним заданием по магловедению. Пытаясь быть полезным, Гарри, прихлёбывая из большой кружки чай, погрузился в чтение пространных объяснений в одной из библиотечных книг Невилла. — Электрохимическая батарея вырабатывает электричество с помощью двух разных металлов в химическом веществе, называемом электролитом. Один конец батареи прикреплён к одному из металлов, а другой конец — к другому металлу. Химическая реакция между металлами и электролитом высвобождает больше электронов в одном металле, чем в другом, — с надеждой прочитал он Невиллу, но им обоим пришлось столкнуться с суровой правдой: ни он, ни Невилл не поняли и половины прочитанного. По мере того, как сгущался вечер, тени от сосен ползли к воде. В общей комнате было тихо. Блейз какое-то время возился на кухне, а потом ушёл с чашкой чая с молоком и целой банкой печенья, а кот Луны гонялся за остатками забытого Люмоса между диванами у окна. Гарри сбросил ботинки и позволил себе расслабиться в потертом кожаном кресле. Книги Невилла по магловедению были такими сложными и непонятными, что местами казались совершенно бессмысленными. Было как-то неправильно, что Гарри знал так мало о мире, который когда-то был для него всем. Эта мысль могла бы сделать его мрачным и озлобленным, если бы рядом с ним не было Невилла. И, в любом случае, здесь было не так уж много поводов для уныния и обреченности. — Ты ездил в школу на одноколесном велосипеде? — Спросил Невилл, нахмурив брови в искреннем любопытстве. — Или ты водил машину? Сколько тебе должно быть лет, чтобы водить машину? Или грузовик? Правда ли, что в Швейцарии есть место, где люди возвращаются домой с работы вплавь? — И Гарри рассмеялся, перемежая свои сбивчивые ответы небольшой ложью и догадками, наблюдая, как глаза Невилла становились все шире и шире. Их отражения в окне проявлялось всё отчётливее, поблёскивая в тусклом вечернем свете, когда в гостиную вошёл Малфой. Он принёс с собой порыв холодного ветра и копну слишком светлых волос, всё ещё топорщившуюся от высушивающего заклинания. Гарри уже наполовину выбрался из своего удобного кресла, когда понял, что нет никаких причин уходить. У него не было ни малейшего желания проводить ночь с Малфоем, но то, как он замер, когда заметил его, и как нервно дернулись его губы, не оставляло сомнений, что он чувствовал то же самое. Гарри ожидал, что он тут же направится в свою комнату, оставив их с Невиллом наедине. — Поттер, — резко сказал он, чего Гарри никак не предвидел, и беспомощно посмотрел на Невилла. Лицо Малфоя было слишком красноречивым. Если он планировал не выдавать своей мимикой ничего, кроме злобы и язвительности, ему стоило бы поработать над этим. Малфой повернулся к лестнице, уже схватившись потной рукой за перила, когда Невилл тихо сказал: — Не присоединишься? Гарри помогает нам с домашним заданием по магловедению. — Не помогаю, — сказал Гарри, и это прозвучало так, будто он вёл себя как придурок, но на самом деле он имел ввиду, что ничем не может помочь. Если Гарри и Малфой были холодными и неуклюжими, то Невилл был воплощением гармонии. Потребовалось всего несколько слов и один-два нежных взгляда, чтобы уговорить Малфоя устроиться рядом с ним, а Гарри снова опуститься напротив. И всё же, даже Невилл не мог рассеять облако холода, окутывавшее Малфоя и теперь ползущее вверх по обнажённым рукам Гарри, кусая его за ногу через дырку в носке. Гарри, нахмурившись, глядел на потрепанный экземпляр «Истории теорий эфира и электричества» Невилла, не понимая ни слова. Его собственная домашняя работа громоздилась на подоконнике двумя этажами выше. Ему следовало бы подняться туда, если не для того, чтобы заняться очередным эссе по трансфигурации, то хотя бы для того, чтобы подышать свежим воздухом, не чувствуя на себе пристального взора Малфоя. Но он решил остаться, смерив того взглядом. Малфой сглотнул, а затем его лицо разгладилось, и он уставился в ответ пустыми глазами. Гарри мог бы многое сказать, чтобы вывести его из себя. Расстроить его или подтолкнуть к хорошо знакомой жестокости; для этого не потребовалось бы много усилий. Но Гарри внезапно почувствовал усталость и не захотел сдаваться первым. Это всегда была прерогатива Малфоя — наносить первый удар, а Гарри с радостью отбивался изо всех сил, так как тот сам напрашивался на это. Гарри наклонил голову, желая, чтобы Малфой сказал что-нибудь ужасное или хотя бы слегка язвительное. Малфой первым отвёл взгляд. Ведомый рукой Невилла, которая обхватила его напряженное плечо и не отпускала, он удобно устроился на месте, зарывшись в подушки и прижавшись к боку Невилла. Взяв с его колен схему, Малфой нахмурился, разглядывая изображения освещённых фонарями вагонов поезда в непривычной тишине. Гарри бегло просматривал давние магловские изобретения, закинув свои ледяные ноги на стул. Внезапно ему стало довольно трудно не испытывать горечи из-за своего невольного незнания большинства магловских вещей, вызванного годами, проведёнными в отчаянно одиноком чулане, вопросами, которые поглощала пыльная тьма, или насмешками со стороны тех, кто должен был на них ответить. «Как всё удобно получилось», — подумал Гарри, выбравшись мыслями из чулана под лестницей и тихо усмехнувшись. Как удобно, что Малфой втерся в доверие к единственному человеку, который мог бы защитить его от последствий его поступков. Невилл был не только неизменно добрым и всепрощающим, но и всеобщим любимцем. Его рука, обнимавшая Малфоя за плечи, во многом помогла тому защититься от любой негативной реакции или справедливого возмездия. Во время войны Невилл был худым и измождённым, но теперь он снова набрал вес и выглядел здоровым. Прижиматься к нему, вероятно, было довольно приятно. Волшебное сообщество выбрало Невилла своим героем. Весь Хогвартс стал свидетелем того, как он в течение года противостоял Кэрроу, а затем убил мечом гигантскую змею, словно какой-то герой из сказки. После этого Невилл стал доступным для СМИ, обаятельным и нежным в своей благородной и измученной манере, и, кроме того, роль Невилла оказалась гораздо более приемлемой, более востребованной, нежели роль Гарри. Гарри подавил смешок, притворившись, что закашлялся, когда подумал о том, приполз бы Малфой к Гарри на коленях, если бы публика предпочла его Невиллу. Гарри подумал, как именно он это сделал бы, и представил, как Малфой появляется в Норе, сжимая в руках свои дерьмовые извинения на помпезном пергаменте, представил, как Малфой записывается в Г.А.В.Н.Э., прикалывает значок к своей мантии и кричит о правах эльфов рядом с Гермионой, пока не завоюет её одобрение. Рона и Гермиону было бы нетрудно убедить отпустить прошлое. Трудно было только Гарри.

***

По словам Невилла, наблюдение за происходящим успокаивало мозг, поэтому долгие послеобеденные часы он проводил, лежа в ивовой роще и наблюдая за птицами. — Если у тебя есть время понаблюдать за птицами, значит тебе, вероятно, ничего не угрожает, — поделился он мудростью, которую почерпнул на сеансах психотерапии, которые начал посещать после войны. Трава щекотала Гарри шею. Он смотрел вверх на опадающие листья. По ветке прыгала сорока, и её перья переливались в лучах солнца голубым и золотисто-зелёным. Балансируя блестящим сиклем на подушечке пальца, Малфой протянул руку и провёл монетой по солнечным лучам, просачивающимся сквозь листву, и серебро заблестело. По слухам, сороки на территории школы так любили Малфоя, что воровали вещи прямо у него из рук. Малфой с надеждой прищурился от солнечного света. Его голова лежала под неудобным углом, подпертая «Общими магическими недугами и болезнями». То, что Малфой хотел стать целителем, стало для Гарри неожиданностью, но, с другой стороны, целители зарабатывали довольно много денег, а Гарри сомневался, что от состояния Малфоев что-то осталось. Солнечный свет заиграл на серебре, ударив Гарри в глаза, и сорока затихла. Где-то в листве защебетала другая птица. Но тут Невилл, который начал задрёмывать, громко всхрапнул, вспугнув её. Взмахнув крыльями, она скрылась в тёмной кроне, но Гарри все еще слышал ее недовольное стрекотание. — Как по часам, — тихо сказал Гарри, потому что Невилл каждый день засыпал в половине шестого, а ещё потому, что в последние две недели Гарри слишком много времени проводил с ними двумя, чтобы перестать воздерживаться от разговоров при Малфое. — М-м-м, — протянул Малфой коротко и безразлично, на грани грубости, а затем подбросил монету в воздух. Гарри наблюдал за ней, надеясь, что Малфой не поймает её на длинном пути вниз. Она могла бы удариться о его острый нос или, возможно, с болезненным стуком отскочить от зубов. Но Малфой с лёгкостью поймал монетку, а затем ловко прокатил её между пальцами. Бросив на Гарри быстрый взгляд, он подбросил монету обратно в воздух и снова поймал её кончиком вытянутого пальца. Гарри вздохнул и оглядел деревья, в поисках чего-то, на чём он мог бы сосредоточить своё внимание, кроме слишком длинных пальцев Малфоя. Вдалеке виднелся замок, устремивший свои шпили в облака, а к их ногам каскадом опадала листва. Некоторые из них оседали на мягкий джемпер Невилла, окрашивая его в ржаво-жёлтый цвет. Закрыв глаза, Гарри сосредоточился на шелесте листьев, колышущихся на осеннем ветру. В отличие от Невилла, ему всегда было нелегко засыпать, но лучи заходящего солнца приятно согревали его лицо, а шорох листьев, как он обнаружил, успокаивал разум даже лучше, чем наблюдение за сорокой, отвергающей предложения Малфоя. — Вингардиум Левиоса, — пробормотал Малфой, и Гарри, открыв глаза, увидел, как сикль взмыл вверх, а затем опустился на далёкую ветку. Взмахнув палочкой в воздухе, Малфой уронил руку в траву, и палочка упала рядом с его вытянутыми ногами. Они всегда были босыми, его ноги. Трава скрывала его пальцы, но лодыжки были обнажены — этот небольшой участок кожи, слегка покрытый золотистыми волосами. — Ноги довольно сексуальны, ты не находишь? — спросила Луна, когда Гарри пожаловался на привычку Малфоя снимать обувь несколько часов спустя. Джинни так игриво приподняла брови, что Гарри пришлось уйти из-за стола пораньше.

***

Комната, которую делили Невилл и Малфой в Озёрном доме, располагалась напротив комнаты Гарри и выходила окнами на поле для квиддича и хижину, заброшенную с тех пор, как Хагрид уехал. Воздух у них был спёртым и идеально подходящим для виггенбуша в горшке, который возвышался у кровати Невилла, но слишком душным для того, чтобы сосредоточиться на учёбе. Гарри украдкой наклонился вперёд, пытаясь уловить мерцающий эффект охлаждающих чар, которые Малфой накладывал на себя и Невилла каждые несколько минут, но у него не хватало ни смелости, ни изящества, чтобы распространить их и на Гарри. Магия Малфоя была успокаивающей и чистой, как глоток свежего воздуха для Гарри, лицо которого было неоправданно влажным. Сидя с вытянутыми перед собой ногами и прислонившись спиной к кровати Невилла, Гарри изучал «Плотоядные деревья мира» для задания по гербологии. Малфой и Невилл сидели на кровати первого, деля между собой небольшое пространство, оставшееся между стопками их домашних работ. Комната была слишком переполненной. Кашляющие растения, груды хлама и солнечная лампа, излучающая тепло, как печь, — всё это принадлежало Невиллу. За все те годы, что Гарри делил с ним комнату, он никогда не замечал, насколько тот неряшлив. Теперь, когда они жили без помощи домовых эльфов («Это пойдёт вам на пользу и поможет подготовиться к взрослой жизни», — объяснила профессор МакГонагалл, многозначительно приподняв бровь и насмешливо поджав губы), беспорядок Невилла было трудно не заметить. Он занимал большую часть комнаты и даже пробрался на сторону Малфоя, которая, на удивление, была довольно пустой. Гарри был почти уверен, что Малфой не потерял доступа к поместью и его горам роскошных безделушек. Тем не менее он не взял их с собой в школу. Возможно, он стеснялся их или не смог отмыть от проклятий. Невилл с неожиданным стуком захлопнул книгу и отправил свое эссе на заваленный бумагами стол. — Какие у вас десять самых ярких воспоминаний? — спросил он без предисловий, переводя взгляд с Гарри на Малфоя, у которого на пальцах виднелись чернильные пятна, а за ухом торчало перо. — Я начну, — предложил он, когда повисла напряжённая тишина. — Это одно из упражнений, которое Эдит дала мне на неделю. Ладно, дайте подумаю… — Он побарабанил пальцами по пуховому одеялу Малфоя, склонив голову набок. — Я хорошо провёл время на святочном балу, — неуверенно произнёс он. — Я не думал, что Джин согласится, я был не из тех, кому кто-то мог сказать «да». Мы танцевали, и никто не обращал на нас особого внимания. Почти никто не смеялся над нами весь вечер. И я люблю Ведуний, так что это было здорово. В тот вечер все казалось таким… хорошим, и. — он замолчал, внезапно поморщившись. — Конечно, я знаю, что это был нелегкий год для тебя, Гарри, но я не говорю, что все было великолепно. Гарри улыбнулся ему. Он мог только надеяться, что не производил впечатление человека, который не хотел, чтобы у других были счастливые воспоминания. — Для меня это полёт, — сказал Малфой, и выражение его лица смягчилось, к чему Гарри неохотно начал привыкать. — Я получил свою первую настоящую метлу в день, когда мне исполнилось семь. Лунный триммер. Я взлетел так высоко, что потерялся в облаках. И мама в панике перепутала заклинание призыва, и я так сильно врезался в неё, что мы упали задницами в пруд. После этого я так и не смог избавиться от запаха лягушачьей слизи на метле, — когда Малфой был счастлив, что случалось редко, его глаза становились мечтательными, а кожа вокруг рта собиралась в морщинки от улыбки. — В первый раз я полетел, когда ты отобрал у Невилла напоминалку, — Гарри наблюдал, как улыбка Малфоя начал угасать, а уголки его рта опускаться. Но это воспоминание было захватывающим, это ощущение, когда он оторвался от земли и взмывал всё выше и выше, оставляя её позади и инстинктивно доверяя своей метле. Его сердце бешено колотилось, а тело стало лёгким, как пух, пока он скользил сквозь солнечный свет высоко над верхушками деревьев, и крики других учеников заглушались рёвом ветра, приятно обдувающего его кожу. «Возможно, это было лучшим моментом в моей жизни», — подумал он, чувствуя, как его грудь распирает от воспоминаний о том, как он гнался за блестящими волосами Малфоя по небу и с лёгкостью поспевал за ним. — Не будь придурком, Гарри, — сказал Невилл, на мгновение прильнув к плечу Малфоя. — Хорошо, я попробую вспомнить что-нибудь ещё, дайте мне минутку. Гарри провёл рукой по лицу, слегка задыхаясь от удушающей влажности, окутавшей его со всех сторон. За окном, которое они не могли открыть, чтобы не обидеть виггенбуш, в небо взмыла пара далёких силуэтов. Он едва мог разглядеть их, но узнал пару по развевающимся на ветру юбкам Луны. Он ещё не успел полетать на своей новой метле по территории Хогвартса. «Разрушитель ветров-7» был таким дорогим, что Гарри смутился, когда его поймали на нём. Сложив домашнее задание в сумку, Гарри решил покинуть эту влажность и отправиться прямиком на поле для квиддича, но тут Джинни свесилась с метлы, обхватив её коленями, и поймала Луну в перевёрнутый поцелуй. Гарри вздохнул, вытирая ещё сильнее вспотевшее лицо. На кровати Малфой наложил еще одно приятное охлаждающее заклинание, к которому Невилл склонился, блаженно закрыв глаза. Если Гарри встанет и уйдет, придвинется ли Малфой еще ближе? Прижмется ли Невилл губами к светлым волосам? Сдвинет ли Малфой руку всего на дюйм влево и проведет ли ею вверх по бедру Невилла? Скорее всего, нет. Невилл, похоже, не желал подобного внимания со стороны Малфоя. Они втроём проводили время вместе уже две недели, и Гарри не видел ни одного неуместного прикосновения. К счастью, он ни разу не заставал их целующимися. Малфой, должно быть, был убит горем, будучи отвергнутым кем-то таким хорошим, таким близким. Гарри почувствовал, как у него скрутило живот от незаслуженной жалости, прежде чем он вспомнил, что Малфою, возможно, вообще не нравится Невилл. Он использовал Невилла только для того, чтобы защитить себя, не так ли? Было легко забыть о планах Малфоя, потому что Невилл был таким… милым. Любить его было бы просто чудесно. Гарри немного любил его, или, может быть, ему этого хотелось, или, может, он становился всё ближе к этому, особенно когда Невилл уступал ему место за завтраком или когда ходил по коридорам так близко к нему, что их плечи соприкасались. — Это тяжело, — сказал Невилл, и когда Гарри поднял глаза, лицо Невилла оказалось мрачным. — Трудно думать о счастливых воспоминаниях. Всё кажется таким испорченным, да? — Ага, — сказал Гарри, приоткрыв рот. — Ага, — эхом отозвался Малфой, ставя акцент на «г».