Пока не качнутся весы

❝ Если с молодой леди не происходит никаких приключений в родной местности,

то ей следует поискать их на стороне ❞.

Джейн Остин. "Нортенгерское аббатство".

***

      Брикстон-Хилл был серым, замусоренным и безразличным — в точности как дождь, что лил тут почти ежедневно, не утруждая себя превращаться в бурю. Он просто капал и капал, сливаясь с промасленным асфальтом и застревая в выбоинах тротуара. Пешеходы двигались здесь, как по инерции: с опущенными головами, в плащах с обрывками пуговиц, с пластиковыми пакетами вместо сумок. На этой части города всё выглядело как вчера, и, скорее всего, будет выглядеть также и завтра. Никому не было дела.       На этом фоне школа Сент-Маргарет для девочек возвышалась подобно упрёку — каменное здание викторианской эпохи, построенное с твёрдой уверенностью, что порядок, дисциплина и хорошие манеры переживут любые исторические бури. Когда-то здесь был приют для «падших женщин», эта информация передавалась шепотом от поколения к поколению учениц, затем военный госпиталь, а теперь — учреждение, где девочек из семей, которые не могли себе позволить частное образование, готовили к ролям секретарш, медсестёр и, если очень повезёт, учительниц младших классов. Ступени у входа были выщерблены столетием детских ног, но начищены до болезненного блеска; табличка с названием отполирована так старательно, что буквы, казалось, вот-вот сотрутся от усердия.       — ...Одним щелчком пальцев, мисс Флауэр. Совершенно недвусмысленный, преднамеренный щелчок. И весь обед в столовой — подчеркиваю, весь — оказался прикреплён к потолку. Включая подливу, — говорила миссис Кларк, директриса, женщина, чьё лицо напоминало не столько сырой кирпич, сколько кирпич, который долго и безуспешно пытались расколоть. Её руки, сложенные на столе, были крупными, с узловатыми суставами; Кассия невольно представила, как эти руки легко могли бы справиться с разгрузкой угля. — Мисс Эллертон обнаружила котлету в своей академической шапочке. Мисс Паркинсон потребовалось медицинское вмешательство для извлечения гороха из уха. Мы вызвали доктора Фэллоуза. Он сказал, что физически всё в порядке, но рекомендовал... консультацию у специалиста. Психиатра.       Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и неприличное, как пятно на скатерти. В 1971 году в таких местах, как Брикстон-Хилл, к психиатрам относились с большим подозрением, чем к летающим котлетам. Это было признание полного поражения, краха не только дисциплины, но и самой реальности.       На деревянном стуле у окна сидела Кассия Флауэр, и её левый глаз нервно дёргался. Она выглядела старше своих девятнадцати: измождённая, с синими кругами под глазами и в поношенном пальто, под которым виднелся зелёный фартук с засохшими пятнами от ландышей и почвы. Она работала с самого окончания школы, семь дней в неделю — цветочный магазин «Лондонская роса», доставка букетов, уборка витрины, приём заказов по телефону, всё подряд.       Всё это — бесконечные часы, мозоли на руках от проволоки для букетов, запах хризантем, въевшийся в кожу, — было частью Великого Плана. Плана, который Кассия вынашивала с тех пор, как поняла, что их дом на Брикстон-Хилл не просто беден, а затягивает, как трясина. Она копила каждый пенни, отказывая себе во всём, кроме самого необходимого. Её сбережения, тщательно завёрнутые в носовой платок и спрятанные под половицей в их общей спальне, должны были стать билетом в другую жизнь — в Австралию, как говорили объявления в газетах, где требовались молодые женщины для работы на фермах. Солнце, простор, тишина. И ни одной из её пяти сестёр на горизонте. Иногда, засыпая под храп Розали и шёпот Дельфины, она представляла себе бескрайние красные пустыни, небо, в котором не было ни единого облака, и полную, абсолютную тишину, нарушаемую только криком незнакомой птицы. Это видение было её мантрой, щитом против уныния.       — То есть вы всерьёз полагаете, — произнесла Кассия, стараясь, чтобы голос не дрогнул от накатывающей ярости. — Что одиннадцатилетняя девочка устроила... воздушный цирк в вашей столовой из чистой прихоти? Может, это массовая истерия? Или, простите, плохая вентиляция? У нас на улице трубы лопаются каждую зиму, может, что-то в воздух попало?       Миссис Кларк сжала губы так, что они исчезли в складках лица. Её взгляд скользнул по потёртому рукаву Кассии, по дешёвому нейлоновому платью, выглядывавшему из-под пальто, и в нём мелькнуло что-то — не сочувствие, а скорее удовлетворение от того, что социальный порядок всё ещё на месте: она, директриса, за массивным столом, и эта измученная девушка, представительница тех, кто вечно создаёт проблемы.       — Вы можете иронизировать, мисс Флауэр. Но это уже четвёртый инцидент с начала семестра. В ноябре весь чай в чайниках превратился в пену, которая пахла лавандой. В январе туалетное мыло в уборных запело «Боже храни Королеву!» вполголоса. А на прошлой неделе учебники по математике в классе 4Б начали самопроизвольно перелистывать страницы, показывая исключительно неприличные иллюстрации из анатомического атласа. И каждый раз — каждый! — ваша сестра, Дельфина, находилась в эпицентре событий. Она либо невероятно одарённый фокусник, либо...       Директриса сделала паузу, подбирая слово, которое соответствовало бы строгой, рациональной атмосфере Сент-Маргарет.       — Либо с ней происходит нечто, выходящее за рамки нормального, — закончила она смущённо.       — Либо она проклята, — резко закончила за неё Кассия, вставая. Стул издал пронзительный скрип, прозвучавший в кабинете как выстрел. — Благодарю за просвещение. Надеюсь, нашему общению пришёл конец. Я заберу её вещи в понедельник.       — Мисс Флауэр, я не говорила об исключении, — сказала миссис Кларк, но в её голосе не было убедительности. Она явно хотела, чтобы эта странная, тревожная девочка исчезла из её упорядоченного мира так же бесследно, как исчезли те горошины из уха ученицы. — Но ситуация требует... вмешательства. Семейного. Если такие вещи будут продолжаться, совет педагогов...       — Поняла, — оборвала её девушка, уже повернувшись к двери. Её сердце бешено колотилось — не от страха, а от бессильной ярости. Ещё одна проблема. Ещё один гвоздь в крышку гроба её планов. — В понедельник заберу вещи.       Она вышла в коридор, где уже сгущались предвечерние тени. Длинные галереи, украшенные портретами прежних директрис с одинаково неодобрительными выражениями лиц, пахли пылью, полиролью и чем-то ещё — слабым, но устойчивым ароматом разочарования. Кассия шла быстро, её каблуки отстукивали на кафельном полу гневную дробь. Её жизнь, и без того напоминающая лоскутное одеяло из обязанностей и нехваток, теперь осложнилась ещё одной дырой — дырой странной, необъяснимой и раздражающей, как имя Дельфины.       Девочка сидела на скамейке у выхода, под огромным витражом. Лучи угасающего света, проникая сквозь цветное стекло, окрашивали её рыжие волосы в медно-огненные тона. Лицо у Дельфины было нежное, почти хрупкое, с веснушками, рассыпанными по переносице, как золотая пыль. Она что-то выцарапывала ногтем на деревянной спинке — не буквы, а странные завитки и спирали, напоминающие древние символы. Губы её шевелились беззвучно.       Но всё портило одно: глаза. Они были слишком большие. Слишком светлые. Ярко-зелёные, почти фосфорные, как у дикой кошки в темноте. И в этих глазах пряталось что-то, от чего Кассии становилось неуютно. Что-то не детское. Не человеческое.       — Вставай, — бросила Кассия, и её голос прозвучал резче, чем она намеревалась. — Домой. Сейчас же.       — Ты ведь всё равно не поверишь, — тихо сказала Дельфина, не поднимая головы. Её пальцы замерли на полпути к очередному завитку. — Я не хотела. Оно просто... случается. Когда я злюсь. Или боюсь. Или когда они дразнятся. Джейн Поузи сказала, что у меня волосы как пожар в парикмахерской для клоунов... и что моя мама... — она замолчала, покусывая нижнюю губу.       — Что она сказала про маму? — резко спросила Кассия, хотя часть её уже не хотела знать. Она знала, что говорят на улице про Лаванду Флауэр — вдову с шестью дочками, вечно уставшую, вечно в заплатанной одежде. Шёпот «бедняжка» был почти так же унизителен, как и откровенные насмешки.       — Не важно, — прошептала Дельфина. — Я только подумала... как было бы хорошо, если бы её поднос... ну... сам поднялся и... — она сделала неопределённый жест рукой, и Кассии показалось, что воздух вокруг её пальцев на мгновение задрожал, как над раскалённым асфальтом. — И он поднялся. Всё поднялось. И я не могла остановить. Это как... чих. Только сильнее.       — «Оно случается», — передразнила её Кассия, хватая сестру за рукав поношенного школьного пальто с нашивкой Сент-Маргарет. Ткань была тонкой, дешёвой. — Картофельное пюре на потолке «случается»? Пармезанский соус в волосах мисс Эллертон «случается»? Дельфина, мне нужно работать! Мне нужно платить за газ, который могут в любой момент отключить! Мне нужно, чтобы ты хотя бы на один день перестала быть... ходячим хаосом! Ты думаешь, я люблю нюхать хризантемы до тошноты и слушать, как миссис Гловер ноет про то, что лилии для её покойного мужа недостаточно белые?       — Оно как будто… выходит из меня, — пробормотала Дельфина, глядя в стену. — Я ничего не делала, клянусь! Я пробовала. Я сжимаю кулаки и думаю о чём-то скучном... о таблице умножения, о том, как мама чистит картошку... но оно всё равно вырывается. Оно будто... радуется, когда вырывается.       — Клятвы оставь для исповеди, — огрызнулась Кассия, таща её к двери. — Твои клятвы последний раз стоили мне двух фунтов штрафа за «порчу школьного имущества духовного свойства». И тихо. Просто будь тихой. Хоть до дома.       Дом семьи Флауэр стоял в самом конце Элм-роуд, где асфальт переходил в гравий, а гравий — в грязь. Двухэтажное кирпичное здание, когда-то бывшее единым особняком для одной зажиточной семьи викторианской эпохи, теперь было разделено на две «половинки» тонкой, как бумага, стеной, которая скорее направляла звуки, чем останавливала их. Кирпич был тёмным от вековой лондонской копоти и влаги; в нескольких местах штукатурка отвалилась, обнажив кладку, похожую на больные зубы. Крыльцо просело с одной стороны, и чтобы открыть входную дверь, нужно было приподнять её и дёрнуть на себя — навык, который все Флауэры осваивали в раннем детстве.       Семье Флауэр принадлежало лишь две комнаты: одна наверху, одна внизу. Всё остальное — кухня, туалет, душ — делилось с другой половиной.       С семьёй Мопс, которая, казалось, выбралась из какого-то шапито: муж с фиолетовыми штанами, жена вечно в пижаме, казалось, она в ней и на работу ходит, и ребёнок, уверенный, что мармеладки разговаривают.       Войдя в прихожую, они попали в знакомый хаос. На вешалке, сломанной ещё отцом и починенной его же изолентой, висело пальто на пальто — все разного размера, все поношенные. Под ней лежала груда обуви, в которой можно было запутаться, как в джунглях. Воздух пах влажной шерстью, старым деревом и чем-то сладковатым — возможно, духами миссис Мопс, которые она заказывала по почте и которые пахли, по её словам, «амброзией с нотками космической пыли».       В кухне, над которой гудела дрожащая лампа, их мать — Лаванда Флауэр, мрачная, выгоревшая женщина лет сорока с лишним — размешивала суп в старой кастрюле. Когда-то она была красавицей. Наверное. Теперь — руки в ожогах, редкие волосы собраны в пучок, и взгляд — уставший, как будто он уже видел, чем всё закончится.       — Опять неприятности? — спросила она, не оборачиваясь. Голос у неё был плоским, лишённым вопросительной интонации, как будто она уже знала ответ.       — Очередные фокусы Дельфины, — бросила Кассия, швыряя свою сумку в угол, где она присоединилась к груде школьных ранцев, разномастной обуви и одного одинокого роликового конька, который принадлежал Розали и на котором никто не умел кататься. — Летающий обед. Я пропустила последнюю доставку — к мистеру Хэггерти на Девоншир-авеню, он всегда даёт на чай шиллинг, а иногда и два. Теперь за газ будем платить в следующем месяце, если они не отключат раньше. Миссис Кларк намекнула, что Дельфине лучше... поискать другое учебное заведение.       Лаванда замерла на мгновение, её плечи слегка ссутулились. Но она не обернулась. Просто тихо вздохнула, и этот вздох был красноречивее любых слов. Это был звук человека, который уже давно перестал удивляться ударам судьбы, но от этого они не становились менее болезненными.       — Я не… — начала было девочка.       — Молчи, — оборвала её Кассия, уже завязывая фартук поверх рабочей одежды. — Просто... помолчи. Я уже не знаю, как ещё заработать. Может, ночами на почту идти разбирать письма. Или кровь сдавать. Хотя кому нужна моя кровь, полная разочарования и дешёвого чая?       Она резко открыла холодильник — старую модель с округлыми формами, которая гудела так громко, что по ночам приходилось затыкать уши. Внутри лежало полпачки масла, банка с горчицей, несколько яиц и пластиковая миска с вчерашними остатками. Кассия достала миску и поставила на плиту, рядом с кастрюлей матери.       — Мы поделим это, — сказала она без энтузиазма. — Маргарет, наверное, опять не ела, готовилась к дебатам. У неё сегодня был финал.       Лаванда наконец обернулась. Её глаза, серые и потухшие, остановились на Дельфине. В них не было гнева. Было что-то худшее — глубокое, бездонное беспокойство, смешанное с усталой любовью.       — Иди переоденься, девочка, — мягко сказала она. — Промокла насквозь. Простынешь.       Дельфина молча кивнула и исчезла в коридоре, ведущем наверх. Её шаги по скрипучим ступеням были почти неслышными, как у кошки.       Наверху, за перегородкой из фанеры и обоев с цветочным узором,отставших по углам, разворачивалась обычная симфония семейной жизни Флауэров.       — Розали, ты взяла мой карандаш!       — Это общий карандаш, Розетта, у нас всё общее!       — Ничего подобного! Мама сказала, только по праздникам!       — Девочки! — крикнула Маргарет, вторая сестра, из своей «комнаты», в которой больше было тетрадей, чем воздуха. — Тихо! Дельфина только пришла!       Флорин, пятилетняя, сидела на коврике и пыталась собрать конструкцию из старого чайника, пружины и прищепки. Она называла это «устройством для ловли лунного света». Никто не спрашивал зачем.       Дельфина не участвовала в этом балагане. Она стояла у окна, прижав лоб к стеклу, и глядела в серую улицу, словно там, где заканчивался дождь, начиналось что-то настоящее.       На ужин был суп. Тонкий, как бумага, с кусочками моркови, картофеля и — при большом везении — комочком фасоли. Мама сказала, что он «наваристый». Наваристым был запах лаврового листа, который клали в кастрюлю уже третью неделю подряд — один и тот же лист, выловленный, обсушенный и снова положенный в воду. Лаванда верила, что лавровый лист, как и удача, нужно беречь и использовать до последнего вздоха.       Семья Флауэр ужинала по строгому, негласному расписанию, отточенному годами нужды: младшие — первыми. Чтобы успели поесть и отойти от стола, прежде чем к нему подойдут старшие, чтобы не толкаться локтями, не капать на чьи-то важные бумаги и не провоцировать лишних споров из-за последнего куска хлеба. Стол был маленький, круглый, с тремя неустойчивыми ножками и огромным пятном от старого кофе в центре, похожим на тёмное озеро на карте бедности.       Флорин сидела, свесив ножки со стопки книг, и уговаривала ложку, держа её на ладони, как крошечную серебряную птицу:       — Только чуть-чуть, ну давай… ты же умеешь танцевать, ложка…       — Она опять разговаривает с приборами, — простонала Розетта, поправляя косу.       — Пусть разговаривает, зато не орёт, как ты, — сказала Розали, вытягивая ложку из супа, будто вылавливала в ней секретный клад.       Маргарет уже сидела за краем стола, создав вокруг себя импровизированный бастион из книг: «Экономика для чайников», «История британских профсоюзов», потрёпанный томик Диккенса. Под чашку она подставила тетрадь, на обложке которой было выведено тушью: «Маргарет Флауэр. Мысли о будущем».       — Не капайте, ради всего святого! — сказала она, не отрываясь от конспекта. — Мне ещё завтра с этим выступать. Эссе о Великом Голоде и викторианской морали. Как раз в тему нашего сегодняшнего пира. Ирония судьбы, не правда ли? Мама, этот лавровый лист уже больше на реликвию похож, чем на приправу.       В этот момент Кассия ворвалась на кухню, как ураган, принесший с собой запах холодной улицы и усталости. Она уже переоделась в старую рубашку с выцветшим логотипом «Лондонской росы» — зелёная роза, больше похожая на капусту. Без церемоний она поставила на свободную конфорку сковороду, куда вывалила остатки супа из кастрюли. Жидкость зашипела, встретив горячий металл.       — Я возьму остатки. Кто там недоел?       — Я доела, — бодро сказала Флорин, с гордостью демонстрируя пустую тарелку. — Даже две фасолины нашла. Они прятались под картошкой. Думаю, одна из них была волшебная. Она подмигнула мне, прежде чем я её съела.       — Съешь что-нибудь реальное, а не воображаемое, — проворчала Кассия, помешивая суп. Её взгляд упал на Дельфину, которая, казалось, стала частью пейзажа у раковины — неподвижная, бледная, с взглядом, прикованным к грязному окну. По стеклу ползли капли дождя, сливаясь в ручейки, которые рисовали на грязи причудливые, мимолётные узоры. — Дельфина, ты ела?       — Нет, — сказала она тихо.       — Ну, так садись. Кого ждём? Пока Розетта не решила, что остатки супа — тоже «по праздникам» и не присвоила их в качестве приза за лучшую причёску дня.       Все засуетились, уступая место за столом — в этой семье всё было про уступки. Делились не только ложками, но и временем, и личным пространством, и надеждой. Каждая девочка знала, что её кусок хлеба может быть последним, её место у окна — единственным источником света для чтения, её тихий час — единственным моментом покоя для других. Но только не тишина. Тишина была редкой и пугающей гостьей, её боялись, потому что в тишине слишком явно слышался скрип половиц, плач водопроводных труб и шепот собственных, невесёлых мыслей.       Мама налила Дельфине суп, аккуратно, как будто боялась разлить нечто более ценное, чем вода и овощи. Она смотрела на младшую дочь странно — не с раздражением, не с лаской, а с тревожным вниманием, как будто прислушивалась к чему-то незримому.       — Ты сегодня… снова попала в кабинет директрисы? — спросила она негромко, так, чтобы остальные, занятые своими делами, не услышали.       Дельфина не сразу ответила. Она уставилась на пар, поднимающийся от супа, будто пыталась разглядеть в нём ответы.       — Я не хотела, — наконец прошептала она. — Оно само. Там была эта… Джейн Поузи. Она толкнула мой поднос нарочно и сказала, что… что у меня рыжие волосы, потому что моя настоящая мама была ирландской проституткой, а папа — пьяным моряком. Я только подумала, как было бы хорошо, если бы её поднос…       — Остановись, — резко, но всё так же тихо прервала её Лаванда. Её лицо на мгновение исказилось от боли, но она мгновенно взяла себя в руки. — Просто… не говори. Не говори об этом. Не думай. Лучше молчи. Ешь.       Суп был горячий, но безвкусный. За столом стало немного тише — каждая сестра глотала быстро, будто боялась, что суп может испариться в воздухе. Мама доедала последней, как всегда, обмакивая хлебную корочку в остатки на дне кастрюли.       Из-за перегородки доносился голос миссис Мопс:       — Гарольд, ты опять оставил на подоконнике свой антигравитационный шлем! Я же тебе сказала, он капает!       — Анти-что? — спросила Розетта, с приподнятыми бровями.       — Не лезь, — сказала Кассия. — У них там каждый день — как в цирке.       — А мне они нравятся, — неожиданно сказала Флорин. — У них хоть весело. И они мне дали конфетку. Сказали, она взрывается, если поцеловать собаку.       — У тебя уже от обычных конфет крышу сносит, не то что от взрывных, — фыркнула Маргарет, наконец закрывая книгу. Она потянулась, и её суставы хрустнули. — Кстати, Кас, а не могла бы ты приносить хоть изредка что-нибудь сладкое в дом? Хоть пакетик леденцов. Мозги после такого супа требуют глюкозы, чтобы соображать.       Это была невинная, в общем-то, просьба, но она попала в самую точку накопившегося напряжения. Кассия обернулась к сестре, и её лицо, и без того усталое, исказилось от гнева.       — На что?! — взревела она, и её голос, грубый от постоянного сдерживания эмоций, прозвучал в маленькой кухне как удар хлыста. На лбу у неё вспухла синяя венка, пульсирующая от ярости и беспомощности. — На что, спрашивается? На мою зарплату, которой едва хватает, чтобы эта лачуга не развалилась на части? На мои сбережения, которые ты, наверное, уже про себя приписала на свои университетские мечты? Иди лучше работай, если хочешь сладкого, а не грезь там высшим образованием, которое тебе всё равно не светит! Сидишь тут, королева, со своими книжками, пока я спину гну!       Маргарет побледнела. Унижение и обида вспыхнули в её глазах. Она встала, отодвинув стул со скрипом.       — Я бы тебе обратный твой совет вернула, Кассия, но, боюсь, ты слишком тупа и ограничена, чтобы продолжать учиться даже при всём желании! Твои горизонты заканчиваются у витрины цветочной лавки и грязной тряпки для полов!       — Да ты! — рявкнула Кассия и, движимая чистой яростью, шагнула вперёд и рванула сестру за длинную темную косу. — У тебя молоко на губах ещё не обсохло, чтоб со мной так разговаривать! Поганка неблагодарная! Кто тебя кормит? Кто за тебя платит? Кто?! Мама, что ли, которая за гроши полы моет? Я!       — Отстань! — вырвалась Маргарет, её глаза наполнились слезами ярости. — У нас разница в год всего, Кассия! Всего в год! Так что не делай из себя мученицу! Дура бесхребетная, которая сбежать хочет, а не помочь!       — Довольно!, — сказала мама. Голос у неё был негромкий, но резкий, как треск ломающейся ветки.       Все умолкли.       — Довольно, — повторила она тише. — Вы разрываете на части и без того то, что осталось. Мытьё посуды — за Маргарет и Кассией. Сушка — Розетта и Розали. Стол — Флорин. И ни слова больше. Ни слова.       Приказ был отдан тоном, не терпящим возражений. Даже Кассия, кипевшая от несправедливости, опустила голову и молча направилась к раковине. Маргарет, сжав губы, чтобы не расплакаться, взяла полотенце. После ужина воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, скрипом тряпки о стол и мерным капаньем из неисправного крана. Из-за перегородки доносилось бормотание радио.       Дельфина не принимала участия в уборке. Она снова стояла у окна в гостиной, где темнота снаружи была теперь почти абсолютной, если не считать жёлтых пятен от редких фонарей. Её рыжие волосы в тусклом свете настольной лампы казались живым огнём, тлеющим в полумраке. Огромные, слишком яркие зелёные глаза были прикованы к глубине переулка, будто в конце той улицы, за поворотом, за стенами домов и заводскими трубами, что-то ждало. Что-то, что видели только она и, может быть, фонари, мигающие в такт её сердцебиению.       Лаванда закончила свои вечерние хлопоты — проверила, закрыта ли дверь, погасила лишний свет, поправила одеяло на спящей уже Флорин. Потом она тихо подошла к Дельфине и встала рядом, тоже глядя в чёрное стекло, в котором отражались их бледные лица — одно измождённое жизнью, другое — странное, не от мира сего.       — Что ты там видишь, Дельфи? — спросила мать очень тихо, почти шёпотом.       — Свет, — прошептала Дельфина. — Он всегда там. Но никто не верит. А он зовёт меня.       Мама хотела что-то сказать. Но передумала.       — Спать.

***

      В ту ночь Дельфина долго лежала с открытыми глазами. С потолка на неё глядела трещина, похожая на ветку. За тонкой стеной скрипела кровать Флорин, а где-то внизу кашлял кто-то из Мопсов. Но все эти звуки словно растворялись в тишине, которая постепенно затягивала её, мягко, как мокрое одеяло.       И тогда сон пришёл.       Он не возник внезапно, как падение, а подступил постепенно, как морской прилив.       Сначала — туман. Белый, завораживающий, холодный на ощупь. Он обволакивал её, тянул за руку вперёд, туда, где среди дыма проступали величественные силуэты.       Башни. Острые крыши. Тонкие шпили, словно у сказочного замка. Он возвышался над озером — чёрным, как чернила, и гладким, как стекло. Где-то вдалеке слышался крик птицы — странный, пронзительный, похожий на скрип двери и колокольный звон одновременно.       Дельфина стояла у самого берега, а за её спиной был… багаж. Огромный. Чемодан из потертой кожи, с металлическими заклёпками и нашивками. К нему был привязан сверток — длинный, завернутый в чёрную ткань. Он пульсировал в ритме её дыхания. Над всем этим возвышался клетчатый рюкзак — совершенно обыденный, из их мира, но чужой здесь, как пятно на холсте.       На её плечах висела новенькая мантия. Она пахла шелком, лавандой и… чем-то ещё. Теплом. Под ней была белая рубашка с крахмальным воротником, плотная тёмная юбка и узкий галстук с незнакомыми цветами: синим и серебристым. Всё это сидело на ней идеально, будто сшито по волшебству. И впервые в жизни — она ощущала себя на своём месте.       Возле её ног сидела кошка — чёрная, упитанная, с круглыми глазами цвета старого золота. Она моргнула, фыркнула и обернулась к замку, как будто говорила: «Пора». И они пошли.       Трава была влажной под ногами. Башни росли всё выше и выше. Когда они достигли лестницы из серого камня, резные двери сами открылись — медленно, тяжело, будто вздыхая. Изнутри тянуло запахом: жареным мясом, старой бумагой, воском и жаром каминов. Стены были выложены камнем, везде висели портеры, двигающиеся, шепчущие, живые. Один из них — с дамой в сиреневом, в шляпке с перьями, — посмотрел прямо на Дельфину, как будто узнал её. Потом фыркнул и исчез в сторону.       Она шла по коридорам — по огромным залам с витражами, где цветные лучи скользили по мраморному полу; по лестницам, которые смещались сами, шепча себе под нос; мимо порталов, за которыми слышался смех и вспышки света. Вокруг мелькали дети в той же форме, кто-то в накрахмаленных плащах, кто-то в свитерах с эмблемами. Все — заняты, оживлённы, и никто не обращал внимания на девочку с огромным чемоданом и кошкой.       Она чувствовала себя чужой. И всё же — правильной.       И тут раздался голос. Сначала где-то в глубине, будто в воде:       «Ты пришла…».       Она оглянулась. Никого.       «Ты ведь чувствуешь, правда?. Здесь тебя ждали».       — Кто? — спросила она вслух. Но в этот момент что-то вспыхнуло. Свет ослепил. Воздух вокруг неё начал вибрировать.       Кошка зашипела, её шерсть встала дыбом. Чемодан задрожал, и из свернутого пакета вырвался странный свет — белый и серебристый, как пыльца звёзд. Он закружился вокруг Дельфины, касаясь её кожи, впитываясь в пальцы.       А потом она проснулась.       В комнате было темно. Лишь отблески фонарей с улицы ползли по потолку. Под боком сопела Флорин, за перегородкой поскрипывала кровать Маргарет, и за стенкой что-то пробормотал старик Мопс.       Дельфина медленно села, уткнулась лицом в колени и шепнула:       — Я была там. Я знаю, это было настоящее.       И в ту же секунду у окна упала капля воды. Только вот… окна были плотно закрыты. И дождя больше не было.

***

      Следующее утро выдалось особенно хмурым. Из щелей в окнах тянуло, как из подвала, чайник на кухне скрипел так, будто закипал в последний раз в жизни, а тосты — как всегда — сгорели.       Дельфина сидела за столом, одетая в свою привычную, поношенную школьную форму — тёмно-синее платье с белым воротничком, который она старательно отутюжила накануне, хоть утюг и дышал на ладан. Сегодня был её последний учебный день в Сент-Маргарет. Она знала, что для большинства девочек из её класса это будет концом формального образования. Одни пойдут помогать матерям на фабриках или в лавках, другие — присматривать за младшими братьями и сёстрами, третьи, если не повезёт, начнут слоняться по улицам, становясь частью пейзажа южного Лондона — бледными, угловатыми тенями в проёмах магазинов. Прощальный день ощущался не как праздник, а как холодная, неумолимая отсечка. Дверь в один мир притворилась, а в другой ещё не открылась.       В кухне, тускло освещённой одной лампочкой без абажура, уже собрались почти все. Кассия, нечесаная, с тёмными кругами под глазами и волосами, собранными в небрежную гульку, сидела, обхватив руками банку с остатками вчерашнего кофе, словно это был последний трофей в её жизни, последний источник тепла. У неё подёргивался левый глаз — нервный тик, ставший почти постоянным спутником. Она не спала полночи, ворочаясь на узкой кровати и прикидывая, где взять деньги на возможную новую школу для Дельфины, на штрафы, на взятки, на что угодно, лишь бы эта чехарда закончилась.       — Я серьёзно, мам, — бормотала она, не глядя ни на кого. — Надо искать ей другую школу. Хоть какую-нибудь церковную. В этой её либо выгонят, либо она кого-нибудь из учителей под потолок подбросит. Вчера мы взрываем школьный обед — а сегодня что? Превращаем одноклассниц в лягушек?       — Не взорвала, — пробормотала Дельфина, глядя в кружку. — Просто… они все взлетели.       — О, ну конечно, прекрасно, — взвизгнула Кассия, с таким стуком поставив банку на стол, что все вздрогнули. — «Просто взлетели». Волшебный трюк. Смешно, правда? Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны? Как это выглядит для нормальных людей?       — Она не делает этого нарочно, Кассия, — тихо, но твердо сказала мама, повернувшись от раковины, где она мыла одну и ту же тарелку уже целую минуту, водя по ней тряпкой с монотонным, почти гипнотическим движением. — Она не контролирует.       — Ага, случайно кидается в людей свечками и случайно, ПОВТОРЮ, поджигает газету, не касаясь её! Ты серьёзно думаешь, что это нормально?       Из соседней комнаты раздалось:       — Кто поджёг газету?! — это завопила Флорин.       — Никто! — крикнула Кассия. — Спи, тебя это не касается.       — Кассия, — сказала мама устало. — Мы разберёмся.       — Когда? — перебила Кассия, и её голос сорвался на крик. — Когда нам на дверь соседи начнут плеваться? Когда миссис Гловер из лавки пожалуется, что букеты у неё вянут, как только Дельфина проходит мимо? Или когда она, сама не зная как, утащит кого-нибудь в воздух вместе с бутербродами? Это не ребячество, мама! Это… это ненормально!       В этот момент что-то зашуршало за окном. Все притихли.       — Это кошка? — спросила мама, оборачиваясь.       Ба-бах!       Что-то ударилось в окно с такой силой, что старая штора дрогнула.       — Что за чёрт?! — выкрикнула Кассия, вскакивая так, что стул с грохотом упал назад. — Если это опять вонючий почтовый голубь этих ненормальных Мопсов, я клянусь, я его ощиплю и сварю!       Ба-бам! — повторный удар, теперь пониже, по стеклу. И вдруг — чёрное крыло, промелькнувшее в просвете, и удар когтей о подоконник.       — Господи, это летучая мышь! — взвизгнула Розетта, выглянув из-за двери.       — Это — сова, — прошептала Дельфина. Она уже стояла, прижав ладони к груди, словно её сердце рвалось наружу.       Мама открыла окно.       И действительно — в комнату влетела сова. Она была крупная, с тёмным оперением и глазами янтарного цвета. Пролетела круг, задела лампу, сбила стакан с вилками и наконец приземлилась прямиком на край кухонного стола, вызывающе ровно, как будто делала это каждый день.       — Уберите её! — заорала Кассия первой, отскакивая к плите. — УБЕРИТЕ С ЭТОГО СТОЛА! ЭТО ПТИЦА! ЭТО ДИКАЯ ПТИЦА В ДОМЕ! ОНА БОЛЕЗНИ РАЗНОСИТ!       — Пахнет мокрой шерстью! — закричала Розали.       — Брысь! — добавила Флорин, хватая веник.       Но мама подняла руку.       — Тсс… Подождите. Смотрите…       На лапке совы, аккуратно привязанный тонким кожаным ремешком, болтался конверт. Не современный, белый и безликий, а старый, плотный, желтоватого пергаментного оттенка, будто его достали из сундука с реликвиями. На лицевой стороне, красивым, каллиграфическим, слегка наклонным почерком, было выведено чернилами цвета бутылочного стекла:

Мисс Д. Флауэр

Комната с видом на мусорные баки

22А, Делфорд Роуд

Лондон

      На мгновение в кухне повисла тишина, настолько звенящая, что можно было услышать, как падают пылинки с абажура.       — Это… чей-то дурацкий розыгрыш? — наконец выдавила из себя Кассия, её голос звучал хрипло. — Это Мопсы. Это должно быть они. Альберт, этот псих, наверное, натренировал ворону или что-то в этом роде.       — Кто-то что-то принёс… от Мопсов, наверное, — неуверенно сказала Розетта, уже делая шаг вперёд, чтобы схватить конверт и выбросить его вместе с наглой птицей в окно. — У них там в гараже всякая дрянь…       — НЕ ТРОГАЙ! — неожиданно громко крикнула мама.       Все обернулись. Мама не повышала голосов с Рождества три года назад. Она шагнула к сове и осторожно сняла письмо. Та фыркнула, махнула крылом — и исчезла в темноте за окном, как тень.       Мама молча протянула письмо Дельфине.       — Это тебе.       Дельфина смотрела на него, будто боялась дотронуться. Губы её чуть дрожали. В зелёных глазах, огромных на бледном лице, читалось то, чего она не испытывала давно — надежда. Осторожная. Осязаемая. Настоящая.       Письмо оказалось удивительно тяжёлым, будто в нём было не просто письмо, а целый кирпич смысла, какой-то невидимый груз, от которого отказывалось отлипать даже само время.       Дельфина открыла конверт медленно. Бумага внутри хрустела, как сухая трава. Буквы были вытянутыми, тёмно-зелёными, чуть дрожащими, как будто написанными пером на живой воде. Она читала про школу, о которой никто не слышал, про особое место, где детей вроде неё учат — «контролировать, направлять, защищать». Про платформу девять и три четверти, список предметов, форму, палочку, кошку, сову или жабу. И всё это казалось… правильным. Не странным. Не новым. А таким, будто она уже знала.       — …Приглашаем Вас стать частью нашего мира, — закончила она шёпотом и подняла глаза на семью.       Наступила пауза. Длинная, тяжёлая.       — Что это за… чушь собачья? — наконец выдавила Кассия. Её лицо было бледным, губы поджаты. — Кто вообще пишет одиннадцатилетним девочкам, что они волшебницы? Это бред. Это мошенники. Это какая-то секта! Это, я не знаю, шутка больного ума! Это кто-то из соседей, наверняка Мопсы, издевается над нами, потому что мы бедные и странные!       Но мама не ответила.       Она стояла у окна, положив руки на подоконник, и молча смотрела на мокрые крыши соседних домов. Потом выдохнула и тихо сказала:       — Все в гостиную. Немедленно.       — Что? — переспросила Розали. — Зачем?       — Все. Сейчас же.       Голос мамы был странный: ровный, но с каким-то новым оттенком. Усталость осталась, но к ней добавилось что-то… глубокое. Старое.       Спустя пять минут они уже сидели в тесной, захламлённой гостиной.       Розали и Розетта устроились на полу, как обычно, споря за подушку. Флорин сидела на подлокотнике дивана, обнимая колени. Кассия не отрывала глаз от телефона, но пальцы не двигались. Даже младшие прислушались — что-то в выражении маминого лица напугало всех.       Дельфина держала письмо на коленях, как реликвию.       Мама стояла у старого серванта, руки сложены перед собой.       — Я должна вам кое-что сказать, — начала она, голос был тихим, почти извиняющимся. — Что-то, о чём вы не знали. Никто не знал. Даже ваш отец.       Флорин хихикнула, разглядывая маму с новой, детской любопытностью:       — Что, ты работала в цирке? Показывала фокусы с кроликами? У нас в классе рассказывали про женщину, которая глотала шпаги.       Мама не улыбнулась.       — Нет, Флорин, не в цирке, — тихо ответила она. — Я… училась в школе. В школе, очень похожей на ту, про которую написано в этом письме. Только называется она была по-другому. И… это было давно. Очень давно.       Тишина. Наступила такая тишина, что было слышно, как стрелка на часах щёлкнула два раза.       — Я тоже… была одной из них, — продолжила мама, и слова давались ей с трудом, будто она говорила на забытом, запретном языке. — Я… ведьма.       Розали и Розетта переглянулись, и в их глазах мелькнуло недоверие, смешанное с растущим ужасом. Кассия резко встала, как будто её ударили током. Стул заскрипел под ней.       — Ты — что?       — Садись, Кассия, — мягко, но неумолимо сказала мама. Её голос звучал как голос незнакомки. — Позволь мне договорить. Я никому не говорила. Никогда. Потому что… потому что это было опасно. Не для меня. Для вас.       — Опасно?! — выкрикнула Кассия, её голос сорвался на визгливую ноту неверия. — Что ты несешь? Мы в Лондоне, 1971 год, мама! Ты… ты полы моешь в конторе, варишь суп из объедков и куришь дешёвые сигареты у раковины! С каких пор ты… ведьма?! Где твоя остроконечная шляпа? Где твоя метла?!       — С тех самых пор, как мне было одиннадцать, и ко мне в дом прилетела точно такая же сова, — ответила мама, не повышая голоса. Её глаза оставались ясными, печальными. — Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, это выбор? Это не костюм, Кассия. Это то, чем ты рождаешься. Как цвет глаз. Или… или как твой характер.       Кассия застыла, её лицо исказила гримаса отчаяния и гнева. Она хотела кричать, спорить, но слова застревали в горле.       Мама не смеялась. Не поднимала брови. Только смотрела на них — устало и по-настоящему серьёзно, как будто снимала с себя маску, которую носила двадцать лет.       — Моя семья… мои родители были в ужасе, когда узнали. Мы жили в маленькой деревушке в графстве Линкольншир. Мой отец был викарием. Мать — дочерью фермера. Они молились, плакали, думали, что я одержима. Но тогда пришёл человек оттуда… профессор. Он объяснил. Показал. И всё изменилось. Я уехала. Училась семь лет. Была одной из лучших в зельеварении и трансфигурации, — она на мгновение замолчала, и в её глазах мелькнула тень гордости, давно погребённой под слоями усталости. — Но после школы… я встретила вашего отца. Он был добрым. Солнечным. Он был… магглом. Полностью. Он не знал. Я не рассказала ему. Просто… спрятала свою палочку на дно сундука. И выбрала другую жизнь. Эту. Уехала с ним в Лондон. И старалась забыть.       — Забыть?! — прошипела Кассия, и её голос дрожал от бессильной ярости. — Значит, всё это… всю нашу нищету, холод в доме, папины болезни, твои работы по три смены, мою работу с цветами, которая воняет смертью… всю эту жалкую борьбу за выживание — ты могла избежать? Ты могла взмахнуть палочкой и сделать всё иначе? И всё из-за какого-то… молчания? Из-за того, что ты «забыла»?!       Слёзы текли по лицу Кассии горячими, солёными ручьями, смывая с него и грим взрослости, и слой цинизма. Она вытирала их кулаком, как маленькая девочка.       — Магия не делает людей счастливыми, Кассия, — спокойно, но с глубокой горечью сказала мама. — Не всегда. Иногда она только мешает. Она ставит стену между тобой и тем, кого ты любишь. Твой отец… он был таким простым. Таким настоящим. Он любил футбол, пиво, свой старый грузовичок. Что бы я ему сказала? Что я могу превратить его пиво в лимонад силой мысли? Он бы сбежал. Или счёл бы меня сумасшедшей. Я выбрала его. Выбрала простую жизнь. Я думала… думала, что смогу. Что это пройдёт, как детская болезнь.       — А твоя магия, как ты говоришь, — рыдая, выкрикнула Кассия. — Тоже мешала, когда папа на последнем издыхании горбатился на стройке? М? Когда он высох как мумия за пару месяцев и умер, потому что не было денег на хорошего врача? Тоже мешала? Он был единственным нормальным! Он меня понимал… из всей этой… чокнутой семейки!       — Тише, Кассия…       — НЕТ! — крикнула она, и в её крике была вся боль, вся усталость, все несбывшиеся мечты. — Нет! Ты могла спасти его! Ты могла спасти нас всех от этой ямы! Но ты молчала! Ты играла в бедную вдову, а у тебя в сундуке лежала волшебная палочка! Это предательство!       Лаванда не ответила. Она только опустила голову, и её плечи снова ссутулились под тяжестью невысказанного, под тяжестью выбора, который, возможно, действительно был ошибкой.       — А нам? — Розетта выглядела бледной. — Нам тоже это передалось?       Мама посмотрела на неё. Потом — на всех остальных.       — Я не знаю, — честно ответила она. Голос её был усталым, разбитым. — Вы все — мои девочки. Мои волшебные девочки, в каком-то смысле. Магия… она непредсказуема. Она может проявиться, а может и нет. Она может передаться, а может уснуть навсегда. Но по-настоящему, так, как у Дельфины… — она перевела взгляд на младшую дочь. — Это проявилось только у неё. Её дар… он слишком сильный, чтобы оставаться незамеченным. Он рвался наружу, как пар из перегретого котла.       Та сидела молча, как зачарованная. Сжимала письмо в руках, точно боясь, что оно исчезнет.       — Это… правда? — наконец прошептала она, и её голосок прозвучал хрупко, как тонкое стекло. — Всё это… Хогвартс, магия… Это значит, что я не… не сломанная? Не ненормальная?       — Ты не сломанная, моя девочка, — сказала она так нежно, что у всех в горле встал ком. — Ты не сумасшедшая. Ты — волшебная. Ты особенная. И теперь ты отправляешься туда, где такие, как ты, учатся быть собой. Где твой дар — не проклятие, а дар. Где тебя поймут.       Слова повисли в комнате, как звёзды в тумане. Необъяснимо простые. И необъяснимо настоящие.       Мама глубоко вздохнула.       — Завтра к нам придёт человек из этой школы. За Дельфиной. Объяснит всё, расскажет, как ей попасть туда. Нам нужно быть готовыми. И вам — тоже. Возможно, это изменит всё. А может… ничего не изменится.       Кассия встала. Она была бледной, как мел.       — Мне всё равно, — хрипло сказала она. В её голосе не было злости, только бесконечная усталость и разочарование. — Я ухожу на работу. В магазин. Там есть реальность. Там платят фунтами, а не письмами от сов. Там пахнет гниющими цветами, а не… сказками.       И с этими словами она вышла, хлопнув дверью.       Мама осталась стоять, глядя в окно. Сёстры медленно начали расходиться, каждая под грузом слишком странных мыслей.       Только Дельфина осталась.       Она посмотрела на мать.       — А ты жалеешь?       Мама покачала головой.       — Только о том, что не рассказала раньше.

***

      Утро началось с молчания. Такого молчания, какое наступает в доме только после чего-то по-настоящему важного. Казалось, стены прислушивались. Даже скрип половиц был тише обычного, а чайник вскипел почти без шума, будто знал — сегодня нельзя будить Кассию раньше времени. Дельфина проснулась на рассвете, но ещё долго лежала с открытыми глазами. Письмо лежало под подушкой. Нет — не лежало. Оно горело, как уголь, даже через ткань. Как будто шептало: Скоро. Скоро всё изменится.       На кухне уже сидела мама — одна, в потёртом халате, с чашкой крепкого, почти чёрного чая перед собой. Она курила у открытого окна, выпуская струйки дыма в холодный утренний воздух. Газовая плита, один рожок которой не работал с середины пятидесятых, молчала. В комнате пахло табаком, сыростью и ожиданием.       — Как спала? — спросила мама, не поворачиваясь.       — Не спала, — честно призналась Дельфина, заворачиваясь в свой слишком большой халат. — Всё думала. А он… или она… профессор… придёт сегодня?       — Должен. Сказано — утром.       И действительно, в 08:02 кто-то постучал.       Не в дверь.       В окно кухни.       Кассия, только-только проснувшаяся и с полотенцем на голове, вскрикнула от неожиданности.       — Это опять та чёртова сова?! — закричала она, но на подоконнике стоял не пернатый гость.       Там стоял человек.       Точнее — седой, высокий, сухопарый мужчина в полосатом зелёно-фиолетовом костюме, который явно был сшит из занавесок или театральных драпировок. Он держал в руках старомодную трость и даже сейчас, стоя на подоконнике второго этажа, выглядел так, будто просто прогуливается.       — Простите за столь нетрадиционный визит, — произнёс он сквозь стекло, и его голос, бархатный и слегка насмешливый, был отчётливо слышен в кухне. — Дверь, к сожалению, показалась мне слишком… предсказуемой. Я ищу мисс Дельфину Флауэр. Надеюсь, не опоздал на утренний чай?       Кассия замерла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Розетта, проходившая мимо кухни с книгой, завизжала и уронила её. Флорин, пытавшаяся достать с верхней полки банку с фасолью для завтрака, так поразилась, что выронила её, и банка с грохотом покатилась по полу, рассыпая бобы.       — Это он, — прошептала мама и совершенно спокойно затушила сигарету. — Пропустите его, девочки!       Минутой позже незнакомец уже сидел за их кухонным столом, склонившись над предложенной ему кружкой с чаем. Он пил маленькими, аккуратными глотками, хотя чай был дешёвый и горький, и вежливо кивал, слушая сбивчивые объяснения мамы.       — …и вот это письмо, профессор. Мы… мы не знали, что делать. Я не знала, что сказать.       — Вы были абсолютно правы, миссис Флауэр, — сказал мужчина, ставя кружку на блюдце с легким звоном. — Письмо подлинное. Печать Хогвартса невозможно подделать. А ваша дочь, — его проницательные, светло-серые глаза перевели на Дельфину, которая сидела, затаив дыхание. — Безусловно, обладает магическим даром. И притом, судя по… э-э-э… летающему картофельному пюре, даром весьма впечатляющей силы и спонтанности. Именно таким, необученным, но мощным талантам наша школа рада больше всего. Сырой алмаз всегда ценнее отполированного стекла.       — А вы… кто, простите за вопрос? — осторожно спросила мама, складывая руки на коленях. — Просто… вы нас знаете, а мы вас — нет. И костюм ваш… он очень… запоминающийся.       Мужчина улыбнулся.       — Профессор Мервин Снапли. Ответственный за работу с маггловскими семьями. Простите, это наш внутренний термин — означает людей, лишённых врождённых магических способностей. «Магглы», если коротко.       — Не стоит, я знаю, кто это…       Кассия фыркнула:       — Спасибо, что объяснили. А то мы тут, в своём маггловском невежестве, не догадались. Магглы… Я вообще-то человек! Хоть и произошедший, как говорят, от обезьяны. Со всеми вытекающими — работой, налогами и подгоревшими тостами.       Он кивнул, будто это был самый разумный комментарий дня.       — Мисс Флауэр, ваша прямота достойна восхищения. В нашем мире её часто не хватает. А теперь, — он повернулся к Дельфине, и его взгляд смягчился. — Мисс Дельфина, я пришёл сегодня не просто для формальных поздравлений. Моя задача — подготовить вас к путешествию. Вам необходимо приобрести школьные принадлежности, и для этого нам с вами предстоит посетить особый, скрытый от посторонних глаз торговый квартал. Вашей матери, — он кивнул Лаванде, — мы, конечно, компенсируем часть расходов. Существует специальный фонд для помощи ученикам из… э-э-э… скромных семей.       — У вас… есть фонд? — удивилась мама.       — Разумеется, дорогая миссис Флауэр! — воскликнул профессор, как будто она спросила, есть ли у них в школе крыша. — Мы же не дикари. Всё строго по квитанции, с печатями и подписями. Честь и порядок превыше всего, — и он с театральным жестом вытащил из внутреннего кармана своего полосатого пиджака не бумажник, а свёрнутый в аккуратную трубочку лист пергамента, перевязанный зелёной лентой.       Он передал его Дельфине. Внутри был список:

Школьные принадлежности:

— 1 мантия повседневная (чёрная)

— 1 мантия парадная (с серебряной отстрочкой)

— 1 остроконечная шляпа

— 1 котёл (оловянный, стандартного размера № 2)

— 1 набор стеклянных флаконов

— 1 комплект перьев и чернил

— 1 волшебная палочка

— 1 питомец: сова, жаба или кошка (один на ученика)

      — Мы, конечно, советуем взять именно сову. Они гораздо менее мстительные..       — А как мы туда попадём? — спросила мама, наконец-то выпив глоток чая.       — Ах, технические детали! — профессор Снапли махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Если вы не возражаете, я мог бы забрать мисс Дельфину уже сегодня. Всего на несколько часов. Верну её к обеду, целую и невредимую, со всеми покупками.       — Без сопровождения взрослого члена семьи — никуда, — жёстко, без колебаний сказала мама. В её голосе зазвучали стальные нотки, знакомые всем сёстрам. — Знаете, я даже своих младшеньких на улицу без старших не пускаю. А тут целый другой мир.       Профессор на мгновение задумался, постукивая пальцами по набалдашнику трости.       — Понимаю вашу озабоченность. Что ж… Тогда вдвоём. Вы и мисс Дельфина. Это, пожалуй, даже лучше. Позвольте вам всё показать. Согласны?       Он встал, достал из внутреннего кармана… зонт. Старый, чёрный, с выгнутой ручкой.       — А теперь — если вы готовы, мисс Флауэр?       Дельфина поднялась. Всё внутри неё горело, как при первом снеге. Будто началась сказка, но не добрая. Настоящая. С шероховатым дном, странными запахами и обещанием чего-то необъяснимого.       Она взяла маму за руку.       Профессор протянул зонт, и, к удивлению всех, ударил им по боковой стене камина.       — Одно мгновение… Пожалуйста, ближе.       И прямо у них на глазах кирпичи начали двигаться.       Камень за камнем, кладка рассыпалась, отступая — и за ней открылся проход. Узкий, волшебно дрожащий, где вместо воздуха — дым и пыль, пахнущие медом и чернильными зельями.       — Дорогие дамы, — произнёс профессор Снапли, делая широкий, гостеприимный жест рукой в сторону прохода, а его полосатый рукав взметнулся, как крыло экзотической птицы. — Добро пожаловать в Косой переулок! Прошу вас, не стесняйтесь. Первый раз — это всегда волнительно. Но, уверяю вас, вы в безопасности. Вполне.