Глава 2. "Начало нового начала"
27 июня 2025 г., 20:44
***
Когда они вышли из арки, скрытой в кирпичной кладке пыльного двора за пабом, воздух изменился. Не просто стал другим — он наполнился чем-то старинным, плотным, будто вскрыли сундук с забытыми письмами. Казалось, сама ткань мира чуть разошлась по швам, выпуская наружу запахи давно исчезнувших времён. Всё стало более… настоящим. Косой переулок — живое, дышащее место — раскрылся перед ними во всей своей очаровательной несуразности. Здесь можно было одновременно услышать голос мальчика, умоляющего мать купить сову, и скрежет мётел в витрине; а в воздухе витали пряности: корица, тушёная рыба, старая смола, горячие чернила и топлёное масло. Магия была здесь — не праздничная, не витринная, а настоящая: в шорохах переулков, в стуке по стёклам, в еле уловимом свисте мантии, пронёсшейся мимо, — и в шляпе с фазаньим пером, исчезнувшей за углом. Миссис Флауэр, вся утренняя измотанность которой ещё недавно читалась в каждой морщинке, в каждом сгорбленном движении, выпрямилась. Словно невидимый груз упал с её плеч. Лицо разгладилось, и она даже засмеялась — легко, почти по-юношески, глядя на летающий зонтик, который гонялся за непослушным волшебным попугаем. Возможно, впервые за долгие годы. — Всё почти как раньше, — прошептала она, глядя вверх, на вывеску «Мадам Малкин: Одежда для всех случаев жизни». — Только павлиньи перья на витрине были зелёными. И дом… кажется, ещё больше наклонился. Дельфина шла немного позади, всё ещё не веря в происходящее. Ноги сами шагали по выложенной неровным камнем мостовой, а глаза боялись моргнуть — вдруг всё это окажется сном, и она очнётся на своей койке под крышей, в запахе плесени и супа. Каждая вывеска, каждая витрина, каждая щепотка блестящей, искрящейся пыли в воздухе, каждая странная тень, шевелившаяся независимо от предмета. И всё же… Она чувствовала на себе взгляды. Не все, конечно. Многие проходили мимо, погружённые в свои заботы. Но иногда на неё бросали откровенные, оценивающие взгляды, с лёгким неодобрением или простым любопытством. Она понимала — выглядела не как другие: её плащ был перешит из старой школьной формы Кассии, башмаки потёрты и были явно не волшебные, а самые дешёвые маггловские. Рыжие волосы спутались от влажного переулочного ветра, а на плече она несла не клетку с совой, а… огромную, пушистую чёрную кошку, которая сама прибилась к ним у входа в переулок и, мурлыкая, вскарабкалась к ней на плечо, словно решив, что Дельфина будет прекрасной хозяйкой для дальнейшего увлекательного путешествия. Кошка тяготила, как неожиданный, но тёплый груз. — У тебя… это сова? — вдруг спросил кто-то сбоку, с подчеркнуто снисходительным удивлением. Дельфина обернулась. Перед ней стоял мальчик лет одиннадцати, аккуратно причёсанный, с безупречно чистой, только что купленной мантией, блестящими, словно зеркало, ботинками и ухмылкой, как у младшего продавца в дорогом магазине, который только что заметил кого-то в потрёпанной одежде. — Нет, это кошка, — спокойно сказала она. — Не то чтобы я думал, что это сова, — фыркнул он. — Просто подумал: может, у тебя тоже что-то нормальное есть. У всех совы, ты в курсе? Он обвёл рукой переулок, действительно полный клеток, из которых совы щёлкали клювами, ворочались, тревожно гудели. Его собственная — белая как снег — грациозно сидела на кованом кольце, которое держала его мать. — А у тебя чёрная кошка. Ну, конечно. — У неё есть имя, — сказала Дельфина. — Ноктюрн. А тебя как зовут? Надменный Первый? — Сириус! — донёсся голос из лавки через дорогу. Мальчик скорчил лицо. — и вот опять, — пробормотал он, но тут его отвлекли, и он ушёл, бросив на неё последний, колючий взгляд. Дельфина глубоко вдохнула. Сердце билось как сумасшедшее. Она попыталась сделать вид, что ей всё равно, но внутри всё кипело — от стыда, от гнева, от обиды. Но и от чего-то нового — чувства, что она всё равно имеет право быть здесь. Несмотря ни на что. — Следующее — палочка, — сказала миссис Флауэр, бросая взгляд на список. — Давай туда. Лавка Олливандера выглядела как место вне времени. Когда они вошли внутрь, где-то в глубине магазина зазвенел колокольчик. Помещение было крошечным и абсолютно пустым, если не считать одного длинного тонконогого стула, на который уселась миссис Флоуренс в ожидании хозяина. Дельфина чувствовала себя очень странно — словно она попала в библиотеку, в которой были очень строгие правила. У нее возникла куча новых вопросов, которые она собиралась задать маме, но здесь не решалась. Вместо этого она рассматривала тысячи узеньких коробочек, выстроившихся вдоль стен от пола до потолка. Дельфина почувствовала, как по коже побежали мурашки. Здешние пыль и тишина были полны волшебных секретов и, казалось, издавали почти неслышный звон. — Добро пожаловать, — раздался голос. Он появился, будто вырос из стен: высокий, худой, с глазами как кристаллы. — Я ждал вас. — О, мистер Оливандер, — отозвалась мать. — Много лет прошло… — Я помню. И вашу палочку тоже. — Хотите взглянуть? — Да. Для… сравнения. Миссис Флауэр вынула из глубокого внутреннего кармана своего пальто не сумочку, а длинный, узкий футляр из потертой кожи. Она открыла его и извлекла старую, потускневшую от времени палочку. Олливандер принял её с такой же осторожностью, как священную реликвию. Он провёл по ней длинными, почти прозрачными пальцами, словно слушал тихую, застывшую в дереве музыку, которую никто другой не мог услышать. — Ива, — прошептал он. — Сердцевина — волос единорога. Четырнадцать с половиной дюймов. Достаточно гибкая. Верная палочка. Преданная. Но… давно забытая, — он взглянул на женщину с мягким, но безошибочным укором. — Жаль. Такой потенциал… пропал зря. Дерево скучает по своему волшебнику. Затем повернулся к Дельфине. — А теперь… посмотрим. Для Вас, юная леди! Олливандер молча кивнул и исчез за прилавком, оставив за собой лёгкое потрескивание деревянных ящиков. Он вернулся с первой палочкой. — Лиственница и единорог. Девять дюймов. Попробуй. Она взяла. В ту же секунду с полки сорвалась коробка и ударила по полу. Олливандер молча забрал палочку. — Нет. Не твоя. Вторая. — Орех и феникс. Мягкая, податливая. Самое то для девушек! Попробуй. Она подняла её, и палочка треснула у основания, как пересохшая ветка. Олливандер вздохнул. Третья. — Тис и перо феникса. Одиннадцать с половиной дюймов. Жесткая, но… особенная. Подходит тем, кто не подчиняется, — он взглянул на неё особенно пристально. — И тем, кого долго ждали. Она взяла палочку, и воздух изменился. Будто что-то выдохнуло из самого пола. В ладони запульсировало тепло — не пламя, а огонь. Из кончика вырвался тонкий, изумрудный луч, растворившийся в пыли, не оставляя следов. Олливандер прищурился. — Вот она, — сказал он, и его голос звучал глухо, полный какого-то странного почтения. — Да. Именно она. Забирайте. И будьте… будьте осторожны с ней. — Почему? Олливандер не ответил сразу. Он смотрел не на неё, а на палочку, а потом куда-то в пространство за её спиной, будто видел что-то, недоступное другим. — Потому что палочка, — наконец произнёс он медленно, обдумывая каждое слово. — Выбирает не только волшебника. Иногда… она ждёт. Ждёт своего часа. Своего владельца. Эта палочка… тис с пером феникса… она здесь давно. Очень давно. И отказывалась работать с кем бы то ни было. Она ждала именно тебя. А такая палочка… — он встретился с её взглядом, и в его глазах читалось предостережение. — Такая палочка никогда не принадлежит простой судьбе. Она для великих дел. Или для великих бед. Помни это. — Я буду осторожна. Олливандер на мгновение задержал на ней взгляд, потом медленно кивнул, как будто заключая незримое соглашение. — Семь галлеонов, — сказал он просто, и ритуал выбора был завершён, сменившись обычной, пусть и магической, коммерцией. Когда они вышли на улицу, лёгкий ветерок донёс до них запах магии — не абстрактной, не книжной, а почти осязаемой: густой, как сироп, и терпкой, как дым от старого фонаря. Дельфина невольно обернулась. За запотевшим стеклом лавки Олливандера всё ещё стоял сам хозяин. Он не шевелился, будто растворился в сумерках и пыли, только губы двигались — шептали что-то, может быть, заклинание, а может, предостережение. Его глаза вдруг поднялись, точно почувствовав её взгляд. И он… улыбнулся. То была не простая улыбка — не приветственная, не дежурная. Она была странной, немного грустной и очень тёплой. Как у того, кто видит путь, по которому ты пойдёшь, — раньше, чем ты сам. Дельфина сжала пальцы вокруг ручки бумажной сумки и шагнула обратно в оживлённую толпу. В груди что-то гулко ударило, как перо, пущенное с высоты прямо в сердце. Она вдруг поняла — по-настоящему поняла: всё изменилось. Без возможности вернуть назад. Навсегда. — Ты его знаешь? — тихо спросила она у матери, стараясь скрыть, насколько важным ей показался этот момент. Миссис Флауэр слегка улыбнулась, как будто ветер из прошлого прошёлся по её воспоминаниям. — Кто же не знает Олливандера, милая… Я помню, как в детстве стояла здесь, вся в слезах. Никакая палочка не слушалась. Он тогда сказал мне: «Некоторые волшебники приходят позже. Но это не делает их слабее.» И вот, — она чуть сжала плечо дочери, — ты пришла. Вовремя. Они постояли с минуту в тени узкой улочки, позволяя ногам отдохнуть, а мыслям — улечься. Впереди ещё оставались покупки: книги, котёл, перья, зелья… но именно сейчас Дельфина чувствовала себя по-настоящему собой. Как будто, наконец, расправила плечи, которые всё детство были согнуты под грузом странностей, которых никто не понимал. — Без учебников в школу не пускают, — заметила мама, и повела ее в сторону лавки с вывеской «Флориш и Блоттс». Внутри витала настоящая книжная лихорадка. Полки подрагивали от магии, книги шептались между собой, а воздух был плотным — словно из пара, пыли, типографской краски и старых чар. Где-то в углу спорили две ведьмы о правильном рецепте зелья бодрости, а какой-то мальчик с веснушками упорно пытался утащить под рубашкой книгу, которая щекотала его изнутри. Дельфина шагала меж рядов, как по лесу, где деревья — фолианты, а вместо листьев — заклятия. Она вытянула тонкую, зелёную книгу — «Основы полёта», — и, как только открыла, оттуда вылетела ведьма на метле, сделала петлю в воздухе и, подмигнув, снова исчезла в иллюстрации. — Никогда не летала на метле, — прошептала Дельфина, будто признавшись самой себе. — Конечно не летала, — раздался голос с боку, полный хладного удовольствия. — По тебе видно. От тебя за милю несёт… обыденностью. Как говорит моя матушка — «гнильцой безволшебной». Она обернулась. Тот самый мальчик. Снова. Его мантия всё так же сияла, ботинки были чисты до нелепости, а в руке он держал книги, словно не нёс их, а демонстрировал. На этот раз рядом с ним стояла его мать — высокая, будто дерево, в накидке из лисьего меха, с глазами, сверкавшими, как лёд. Она мельком посмотрела на миссис Флауэр — взглядом, в котором пряталось презрение, облачённое в вежливость. — Да и метла тебе, наверное, не по карману, — добавил мальчик, пожал плечами с театральным сожалением, будто констатировал непреложный факт, вроде закона тяготения или того, что солнце встаёт на востоке. — Хотя, кто знает, может, в Хогвартсе дают напрокат? Для особо… нуждающихся. В Дельфине что-то дрогнуло. Не обида — та была бы мягче. Это была злость, закалённая годами взглядов, перешёптываний, недосказанностей. Её пальцы чуть дрогнули, как будто внутренний компас указал: сейчас. Полка за мальчиком чуть скрипнула… и накренилась. Несколько книг выскользнули — и одна, словно по воле случая, приземлилась ему прямо на ногу. — Ай! — взвизгнул он и отпрыгнул. — Эта дурацкая лавка! — бросил он с ненавистью, хромая прочь. — Ты начал первый, — шепнула Дельфина. Её голос был тихим, но твёрдым. — Это было… впечатляюще, — раздался голос матери. Она вернулась с корзиной, полной пергамента, перьев и баночек с чернилами. — Я...я не специально, — пробормотала Дельфина, но в груди разгорался жар. Не от стыда. От чего-то совсем нового... Следующей была аптека. Она стояла чуть в тени, под выступающим балконом, и от неё пахло чем-то странным — смесью уксуса, горелой травы и мха. Внутри было полутемно, как в лесу, и вдоль стен тянулись полки, уставленные флаконами, банками, сушёными корнями и пузырями со странными существами. За прилавком сидела высокая ведьма с глазами, как у совы, и внимательно наблюдала, как миссис Флауэр протягивает список. Словно пыталась определить, кому именно из них нужен порошок шипастого ежекрыла. — Глаза вашей младшей… очень зелёные, — вдруг заметила ведьма, склонившись чуть ближе через прилавок. Её голос был скрипучим, как ветер в сухих камышах. — Необычно зелёные. Будьте осторожны. Такие дети… они обычно видят больше, чем остальные. Они слышат шёпот мира. И мир иногда шепчет им что-то в ответ. — Это хорошо или плохо? — спросила миссис Флауэр резко. — Это, дорогая моя… судьба-а-а-а, — протянула она, растягивая последний слог, будто пробуя его на вкус. — Ни хорошая, ни плохая. Просто… путь. А пути, как известно, имеют привычку разветвляться в самый неожиданный момент. Рог двухголового телёнка у меня есть. А вот с порошком ежекрыла… сейчас посмотрю. Когда они вышли, корзина звенела склянками, а Дельфина всё не могла избавиться от ощущения, что её разглядели чуть глубже, чем она привыкла. Они ещё зашли за котлом — простым, оловянным, складным, «на первое время», как сказала мама. В лавке магических животных Ноктюрн с интересом смотрела на клетку с крысами, но никто из них не стал заговаривать. Возможно, она понимала, что теперь — она не просто кошка. Она была спутницей ведьмы. И, наконец, уже под вечер, в самом конце Косого переулка, Дельфина оказалась снова перед той самой аркой, через которую они вошли. — Всё, — сказала мама, сверяясь со списком. — Почти всё. Осталось… поверить. Дельфина обернулась. Косой переулок теперь не казался таким ярким. Солнце садилось, и огни лавок становились теплее, мягче, сказочнее. Где-то рядом кто-то пел — возможно, уличный волшебник. Она заметила, как одна лавка уже убирает витрину, где до сих пор крутились волшебные игрушки. Кто-то зевал, кто-то — закрывал ставни. День кончался. Но для неё всё только начиналось. Она не знала, как поведёт себя в школе. Не знала, будет ли у неё подруга. Будет ли кто-то ещё, у кого не сова, а кошка. Но знала точно — теперь она часть этого мира. И никто этого уже не отнимет.***
В доме стояла неестественная тишина. Даже Розали и Розетта, обычно неугомонные, словно два маленьких вихря, сегодня сидели смирно на полу, прижавшись плечами друг к другу. Они водили пальцами по ладоням, повторяя древнюю игру — ту самую, в которую играли, когда в доме часто отключали свет, и всё, что оставалось, — это тепло рук и тени лампы на потолке. Маргарет устроилась на самом краешке старой продавленной кушетки, на коленях у неё лежал потрёпанный журнал «Цветы и травы», который она обычно читала с жадностью. Но сегодня она давно уже не переворачивала страницы — её взгляд, обычно острый и сосредоточенный, застыл где-то между строк, в пустоте. Она смотрела в стену, но видела не обои с отставшими уголками, а, казалось, далёкий очертания какого-то другого будущего, куда её не звали. Флорин стояла у единственного в комнате окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она вглядывалась в сгущающуюся за окном лондонскую темноту, будто ожидала увидеть там не просто дождь и фонари, а карету, запряжённую дымом с огненными глазами, или летучий корабль, плывущий в облаках, как в её самых смелых фантазиях. Позади неё, на обеденном столе, под треснувшей стеклянной крышкой от сахарницы, лежал тот самый список — два листа плотной бумаги, исписанные ровным, старательным маминым почерком. Практически все пункты были отмечены галочками, иногда сделанными с облегчением: форма, котёл (стандартный №2), палочка (тис/феникс, 11.5 дюймов), книги, зелья, тёплые носки (2 пары), ночная рубашка,перешита из старой Кассииной, даже баночка маринованных огурцов — «на случай тоски по дому, ибо в Хогвартсе, как говорят, маринованных огурцов не держат». Дельфина сидела на табурете у старого, скрипучего шкафа, подпирая щёку рукой. Её чемодан — старый, кожзаменительный, с потёртой бумажной этикеткой, где всё ещё можно было разобрать карандашную надпись «К. Флауэр, Австралия» — стоял у стены, набитый до отказа, с натянутой сверху ремнями. На самом верху, аккуратно свёрнутая, лежала новая, чёрная шерстяная мантия. От неё пахло не просто магазином — пахло шерстью, лавандовым мылом для стирки и чем-то ещё неуловимым, но важным: ожиданием. Ожиданием первого дня. — Ты точно всё собрала? — в третий или четвёртый раз за вечер спросила мама, появляясь в дверях с тряпкой в руках, хотя пол уже был вымыт. — Перчатки? Зеркальце карманное? Щётку для волос? Ты же знаешь, как эти кудри быстро запутываются… — Да, мама. Всё. Перчатки, зеркало, щётка. Даже та самая заколка с божьей коровкой, которую Розали подарила. На удачу. — А умываться ты собираешься? — вдруг спросила Флорин, не отрываясь от окна, но с нарочитой, взрослой серьёзностью в голосе. — Там же дети! Много детей. Они все будут смотреть. — Нет, — хмыкнула Дельфина. — Я превращусь в жабу, покачаюсь на хвосте русалки и напугаю их всех до обморока. Розетта прыснула в кулак, но тут же прикусила губу. Смех быстро угас, словно его затянула густая хлопковая тишина, окутавшая комнату. Мама стояла у плиты, но не готовила. Она просто держалась за её край, как за спасательный круг. — Всё ещё не верю, — прошептала она, не оборачиваясь. — Завтра ты уедешь. Не просто в школу — в другой мир. Настоящий. Магический. — Что ты думала? — хмыкнула Кассия, не отрываясь от старой ножной швейной машинки «Зингер». Она аккуратно, с неожиданным терпением, подшивала край найденного где-то на барахолке шёлкового халата — ткань была тонкой, почти прозрачной от ветхости, но под её умелыми руками выглядела почти новой, благородной. — Как только почувствуешь магию — всё. Назад уже не хочется. Туда тянет, как растение к солнцу. Я видела твоё лицо, когда вы вернулись из того переулка. Ты уже там. Телом здесь, а душой — там. — Это не совсем так, — тихо возразила Дельфина. — Я буду скучать. По вам. Просто… мне нужно туда. Я это чувствую каждой клеточкой. — Тогда запомни одно, — сказала Маргарет, наконец поднимая глаза от своих скрещённых на коленях рук. Её взгляд был прямым, честным, без укора. — Неважно, в каком ты мире. Ты из Вест-Энда. Из Брикстона. У нас обои отходят от стен, а унитаз — общий с чудаками Мопсами. У нас на ужин — суп-пожижа, а на Рождество — одна апельсинка на всех. Не строй из себя принцессу, ладно? Не забывай, откуда ты. Это… это делает тебя сильнее. Наверное. — Я не забуду, — ответила Дельфина. — Никогда. Ночь выдалась глухой и настороженной. За стеной кто-то ворочался — Розали, наверное, вздыхала во сне, потом начинала что-то бормотать. Пружины её кровати скрипели, как старые двери. С улицы не доносилось ни звука: даже шумные соседи с восточной половины дома замолчали — без криков, без запаха пригоревшей каши, без ссор. Казалось, сам воздух в доме затаил дыхание. Дельфина лежала под старым, выцветшим пледом, украшенным когда-то алыми гвоздиками и розами. Теперь они поблекли, превратившись в бледные тени цветов. Она смотрела в потолок и слушала, как где-то на кухне шептались мама и Кассия. — Ты не понимаешь, — говорила Кассия сдавленно. — Там ведь будут дети… из семей. С родословными. С отцами, которые преподают зельеварение или хотя бы работают в Министерстве. А она? Она кто? Она даже не помнит, как выглядел её отец. — И всё равно у неё сердце — как у Фло, — тихо, но упрямо ответила мама. — Только крепче. Выносливее. Оно поведёт её, если она позволит. Оно не даст ей потеряться. — Какое ещё сердце? — устало, почти с отчаянием выдохнула Кассия. — Оно ей не купит учебники на второй год. Или приличную метлу. Или… или нормальную палочку, а не ту, которую ей из жалости подобрали! Я, между прочим, по благотворительным лавкам побиралась, чтобы сшить ей хоть одну приличную юбку под эту чёрную тряпку! — Ты всегда была самой сильной из всех, Касс, — сказала мама, и в её голосе зазвучала нежность, смешанная с невероятной усталостью. — Моей каменной стеной. Но сила — не только в том, что ты несёшь на своих плечах. Иногда сила — в том, что ты умеешь отпустить. Позволить идти своей дорогой. Даже если эта дорога ведёт… туда, откуда ты сама сбежала. — Я не хочу, чтобы она уходила, — выдохнула Кассия, еле слышно. — Но я знаю, что она уже не с нами. Она уже испортилась в своем волшебном мире! И поверь мне, на Рождество она только пришлет дурацкую открытку! Дельфина закрыла глаза. Слёзы подступили неожиданно, горячие, почти стыдные. Она прижалась к Ноктюрн, свернувшейся клубком у ног, и прошептала: — Обещай, что останешься со мной. Что будешь рядом. Кошка не ответила, но её глухое мурлыканье стало для Дельфины лучшей клятвой. Всегда. Она не заметила, как задремала. Лишь вдруг ощутила, что за окном небо посветлело, стены больше не давили, а потолок перестал казаться чужим. Наступал день. Но этот день был не таким, как остальные. Сегодня она уйдёт. Из этой комнаты с облупленным подоконником и скрипучими досками. Из дома, в котором пахло газетами, цветами и бедностью. Но всё же — это был её дом. И он останется с ней. Как первое заклинание, которое невозможно забыть. Как первая палочка.***
В половину шестого утра кухня была залита тусклым жёлтым светом лампы, дрожащей, будто от волнения. За окном едва серел рассвет, тени на стенах казались длинными, нереальными, как в полузабытом сне. Мама стояла у стола, гладя мантии медленно, с почти священной сосредоточенностью — будто выравнивала не складки, а саму судьбу. На спинке соседнего стула, согнувшись под тяжестью лет, висела её собственная, старая поношенная кофточка из дешёвого трикотажа, а рядом, на чистом, но застиранном до белизны кухонном полотенце, лежало письмо из Хогвартса — конверт уже потемнел по краям от множества прикосновений, от вчитывания в каждую строку, от попыток выудить из этих зелёных чернил хоть крупицу уверенности. — У тебя будет всё, что нужно, — прошептала она, когда Дельфина, бледная и переполненная смесью ужаса и восторга, вошла в кухню, волоча за собой тяжёлый, непослушный чемодан и плетёную корзину, из которой доносилось недовольное мурлыканье Ноктюрн. — В письме написано — быть у поезда ровно в одиннадцать. Но ты поезжай пораньше. Намного пораньше. Чтобы всё успеть. Чтобы оглядеться на вокзале. Чтобы собраться с духом. Чтобы… чтобы ошибиться платформой и успеть всё переиграть, если что. Она не пойдёт с ней. Это Дельфина поняла сразу, ещё вчера, как только встретила её взгляд, полный решимости и одновременно бесконечной грусти. Мама была из тех женщин, кто отпускает детей в большое плавание одной рукой, махая на прощание, а другой держится за собственное сердце — крепко, навсегда, чтобы оно не вырвалось вслед. И, конечно, суровая экономия тоже была причиной. Метро, билет на поезд, обратная дорога… лишние шиллинги, которые можно было потратить на хлеб или на газ. Да и кто присмотрит за Флорин, за близняшками, если она, Лаванда, уедет на полдня в центр Лондона? Мама подошла ближе, обняла — неловко, но крепко, по-своему. — Главное — не оборачивайся, — сказала она на выдохе. — Ты сильная. Ты справишься. Будь вежлива. Но не теряй себя. И если кто-то посмотрит на тебя свысока — вспомни: ты Флауэр. А цветы, детка… они всегда тянутся к свету. Даже если вокруг — одни сорняки. Лондон встретил её не как волшебную столицу, а как вечно недовольный, вечно спешащий старик: хмуро, серо, холодным осенним ветром, что рвал полы пальто, и густым запахом асфальта, угля из древних каминов и выхлопных газов от красных двухэтажных автобусов. Гул огромного города напоминал натянутую до предела струну, в его вибрации дрожало всё — вагоны метро, голоса торговцев, даже сам воздух, густой от влаги и безысходности. Метро, в которое она спустилась, ревело в туннелях, как подземный, слепой зверь. Чемодан, казалось, жил своей жизнью — он стучал по бетонным ступеням, норовил вывернуться из её потных ладоней, а Ноктюрн в корзине глухо шипела и била хвостом о прутья на каждого, кто осмеливался подойти слишком близко в давке. Люди вокруг, усталые, хмурые, погружённые в свои утренние газеты или в пустоту перед собой, не замечали её вовсе. И в этом было странное, горькое облегчение: здесь, в этом потоке, никто не видел поношенного пальто, перешитой мантии, выглядывавшей из-под полы, залатанного чемодана с чужой этикеткой. Она была невидимкой. Когда она, наконец, вынырнула из подземки и, задыхаясь, поднялась по гранитным ступеням на вокзал Кингс-Кросс, сердце у неё заходилось в груди, как перепуганная птица, запутавшаяся в шторах и бьющаяся о стекло. Здание вокзала оказалось огромным, подавляющим: высокий стеклянный потолок, пропускавший бледный лондонский свет, воздух, пропитанный пылью, запахом горячего металла, кофе и тысяч голосов, сливавшихся в непрерывный гул. Повсюду гремели колёса багажных тележек, шуршали билеты в руках контролёров, кто-то смеялся громко и беззаботно, кто-то ругался, торопясь на свой поезд. Платформа девять. Она прошла мимо, увидев указатель. Сердце ёкнуло. Потом десятая. И между ними — ничего. Точнее, не ничего, а обычная, крепкая, закопчённая временем и дымом паровозов кирпичная колонна. Старая, с трещиной в основании, похожей на застывшую молнию или древний шрам. Вот и всё. Никаких волшебных знаков. Никаких табличек с дробями. Ни толпы волшебников в мантиях, ни сов, кружащих под потолком. Только обычные люди, спешащие на обычные поезда в Манчестер, Эдинбург, Лидс. Платформа девять и три четверти. — Это… это очень глупая шутка, — прошептала Дельфина себе под нос, и её голосок прозвучал жалко и потерянно в общем гомоне. — Очень глупая и… и злая. Горло сдавило тугим, болезненным комом, глаза защипало от накатывающих предательских слёз. А что, если всё это была ошибка? Громадная, жестокая ошибка? Что, если письмо адресовали не ей? Что, если магия — не её удел? Что, если она просто обычная девочка из Брикстона с рваным чемоданом и дворовой кошкой, которой на один единственный день позволили почувствовать себя особенной, а теперь шутка закончилась, и пора возвращаться в реальность, где обеды не летают, а просто сгорают на плите? Она шагнула к колонне, провела рукой. Камень был холодным и твёрдым. Прошла вдоль стены. Вернулась. Огляделась. Никто не замечал ничего странного. Люди просто жили свою обычную жизнь. Мимо прошла женщина с тележкой — бутылки звякнули в пакете. Двое детей дрались из-за чипсов. Это был самый обычный день. Пока… …она не увидела их. Женщина — с высокой причёской и серьёзным лицом, трое детей с волшебными палочками в руках. Мальчик вёл тележку, девочка тыкала палочкой в варежку, младший прыгал на одной ноге. Они подошли к колонне. Женщина наклонилась к мальчику: — Готов, Томас? Вперёд. Не тормози. Прямо в стену. И он побежал. Исчез, как будто его проглотил воздух. За ним — девочка, младший, и наконец сама женщина. Дельфина осталась одна. Словно в сказке, где дверь открывается лишь раз — и если не войдёшь, навсегда останешься по эту сторону. Перед исчезновением женщина обернулась и улыбнулась: — Первый раз? — спросила она. Дельфина кивнула. — Беги. Главное — не останавливайся. Всё будет хорошо. И исчезла. Дельфина осталась стоять перед кирпичной стеной. Чемодан резал руку, застёжки корзины звенели при каждом её движении. Сердце колотилось, как молоток. — Сейчас или никогда, — прошептала она. — Я — Флауэр. А цветы растут к свету. Она сделала шаг назад, вдохнула — и побежала. Кирпичи метнулись ей навстречу. Она зажмурилась… И вдруг — исчезли. Вместо удара её встретил тёплый ветер, мягкая дрожь в коленях. В ушах звенел воздух, как натянутая струна. А затем раздался гул голосов, живой и радостный. Над ней висела табличка: Платформа 9¾. Пар от могучего, ало-чёрного паровоза с надписью «Хогвартс-экспресс» клубился под высокими арочными сводами, поднимаясь к самому небу, где порхали заблудившиеся совы. Повсюду были лавки с последними покупками, дети толкали тележки с котлами и клетками, родители в мантиях давали последние наставления, мальчишки хвастались новыми метлами, а чьи-то младшие братья и сёстры ревели, не желая отпускать. Часы на стене тикали громко, отсчитывая последние минуты до отъезда. Весь этот новый мир переливался, сверкал, шумел и… светился изнутри своим собственным, магическим светом. Дельфина стояла на самом краю этой кипящей жизни, всё ещё сжимая чемодан и корзину, всё ещё чувствуя на щеках следы лондонского ветра и слёз. Она переступила порог. Она вошла. Она сделала это.***
Платформа 9¾ гудела, как улей в разгар лета. Паровоз стоял, огромный, чёрный и сверкающий, выпуская в небо клубы белоснежного пара, словно дракон перед взлётом. Над ним висела выцветшая, но торжественная табличка: «Экспресс в Хог…» — копоть скрывала половину слова, но Дельфина знала: это было настоящее. Не сон. Не иллюзия. Волшебники суетились у вагонов, их мантии мелькали, как перья экзотических птиц. Гремели тележки, взмывали в воздух совы, раздавались поцелуи, объятия, последние родительские наставления. Дельфина застыла, захваченная этим водоворотом: запахами дыма, свежего пергамента, сладкого миндаля и чего-то ещё — неведомого, волшебного. Она сделала шаг вперёд — и тут: — Ты чего тут столбом встала? Рядом возник мальчик её возраста, с гладко зачёсанными назад тёмными, почти синими волосами и дорогой мантией с блестящей серебряной застёжкой в форме извивающейся змеи. Он смерил её взглядом, холодным и оценивающим, скользнув по заклеенному бумажным скотчем чемодану, по простой плетёной корзинке, из-за крышки которой доносилось недовольное урчание Ноктюрн. — У нас теперь и бездомных в школу берут? — фыркнул он, поджав тонкие губы. — Это твоя кошка? Только бы не чумная. От неё несёт помоями. — Она чище тебя, это точно, — спокойно ответила Дельфина, и в её голосе блеснул лёд. — И терпит глупцов лучше, чем я. Мальчик дёрнул щекой, на его бледном лице вспыхнули розовые пятна. Он явно не ожидал ответа, тем более такого колючего. Подержав её ещё мгновение под своим презрительным взглядом, он фыркнул ещё раз, уже менее уверенно, и удалился, шумно дыша, будто только что пробежал стометровку. Поезд манил. Массивный, дышащий жаром и гудением, он казался входом в иной мир. Дельфина шагнула к ближайшему вагону и забралась внутрь. Купе оказалось тёплым, с мягкими бархатными сиденьями и запахом лака, угля и… надежды. Она устроилась у окна, прижала чемодан к ногам, выпустила Ноктюрн. Кошка, фыркнув, как будто обиделась на всё человечество, свернулась клубком у неё на коленях. Сердце всё ещё стучало — не от страха, как раньше, а от предвкушения. Что-то должно было начаться. Что-то новое. С резким свистком и стуком сцепок поезд дёрнулся, а затем тронулся плавно, набирая ход. За окном поплыли, ускоряясь, кирпичные стены вокзала, затем серые пригородные ландшафты, а вскоре их сменили бескрайние зелёные поля, пологие холмы, леса и просторы настоящей Англии. Мир за стеклом становился всё тише, чище, и от этого — казалось, волшебнее. Но внутри купе было странно, почти зловеще пусто. Ни одного другого ученика. Ни шороха перелистываемой страницы, ни хруста обёртки шоколадной лягушки. Только равномерный стук колёс и тихое мурлыканье кошки. — Наверное, никто не хочет сидеть рядом со мной, — пробормотала Дельфина, гладя Ноктюрн за ухом. — Может, оно и к лучшему. Меньше шанс что-то сказать не так или сделать не так. Меньше шансов… облажаться с самого начала. Ноктюрн фыркнула, но, кажется, мысленно согласилась. Одиночество было знакомым, почти уютным состоянием. Однако оно длилось недолго. Дверь купе распахнулась — не со стуком, а тихо, почти с аристократичным, отработанным изяществом. В купе вошли двое, настолько похожие друг на друга осанкой, выражением лиц и даже манерой двигаться, что первые секунды казались бликами одного человека в зеркале. — А я ей и ответила: «Миссис Грасс, не волнуйтесь, ваш сын в надёжных руках. А надёжные руки — это мои руки, Джонатан!» — весело, с лёгкой театральностью заявила девочка, смеясь, и ткнула пальцем в сопровождавшего её мальчика. Они были почти одинаковы — волосы цвета тусклого серебра, гладко зачёсанные, лица узкие, с высокими скулами и холодной, отстранённой строгостью в серых глазах. Их мантии были безупречны, платки на шеях завязаны идеальными узлами, на руках — тонкие кожаные перчатки. От них пахло дорогой лавандой, старым книжным клеем и воском для мебели — всё в них, от кончиков аккуратных ботинок до последней складки ткани, говорило о безупречном воспитании, долгом наследии и высоких ожиданиях. — Прошу прощения, — произнёс мальчик, поклонившись едва заметным, но безукоризненным движением головы. — Все купе, судя по всему, заняты. Можно присесть? — Конечно, — Дельфина убрала чемодан. Они сели напротив, синхронно, как танцоры на балетной сцене. — Я Шарлотта Франциска Литтл, — представилась девочка, и её улыбка была безупречной. — Знаю, слишком много шипящих и букв «т» — почти как тараканов у магглов, если верить картинкам в книгах, — она усмехнулась, явно проверяя реакцию. — А это Джонатан Теодор Грасс. Мы оба — первый курс. А ты? — Дельфина Флауэр, — тихо, но чётко ответила она, чувствуя, как сердце снова заколотилось, но теперь уже по другой причине. — Тоже первый. — О, как прелестно! — воскликнула Шарлотта, слегка наклонив голову. — Второе имя тоже цветочное? — Офелия, — сказала Дельфина, и ей вдруг стало смешно. Офелия — героиня, утонувшая среди цветов. Почти пророчески. — Дельфина Офелия Флауэр! — произнесла Шарлотта с торжественностью шекспировской актрисы, словно проверяя звучание на вкус. — Как героиня романа. Благородно, трагично и… — Аристократично, — закончил Джонатан. За что тут же получил аккуратный тычок книгой по носу. — Не перебивай, когда я пытаюсь с кем-то познакомиться! Я старше на одиннадцать месяцев. А значит, и главнее в любой непонятной ситуации. — Вы брат и сестра? — спросила Дельфина, ошарашенная их синхронностью. — Кузены, — махнула рукой Шарлотта, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Мой отец — его дядя. Или наоборот. Нет, погоди… Его мама — моя тётя по отцовской линии. В общем, родственные муки. Запутанно, скучно, но принято. — Моя матушка, — сухо, но с едва уловимой гордостью вставил Джонатан. — К её роду прямого отношения не имеет. Она из рода Тримбл. Совершенно другая линия. — Ты просто ревнуешь к старшей ветви и к тому, что именно у нас в гостиной висит портрет основателя рода, который моргает! — парировала Шарлотта. Через несколько минут относительного спокойствия - Шарлотта расспрашивала Дельфину о её фамилии, на что та честно ответила, что это просто фамилия, и, кажется, Шарлотта это даже заинтересовало - дверь купе распахнулась снова — на этот раз резко, с грохотом. Внутрь влетел, словно шаровая молния, мальчик с неукротимым вихрем рыжих волос и перекошенным набок рюкзаком, задыхающийся от бега и смеха. — О! Вы не против, если я тут? Все места заняты, а я, кажется, совершил небольшое… э-э-э… преступление против мантии! Моя Совушка, — он указал большим пальцем через плечо на небольшую коричневую сову, сидевшую у него на рюкзаке и выглядевшую крайне довольной. — Только что испортила мантию самого… о, Мерлин Всемогущий, старшего Блэка. Знаете, такого важного, с носом кверху. Мне срочно надо скрыться от этой недовольной физиономии. Аристократы — они такие аристократы на самом-то деле. Пф, у меня, например, тоже личико не из навоза и палок сделано! И чистая кровь! Многовековая, попрошу заметить… но я же так не выделываюсь! Он уже плюхнулся на свободное сиденье рядом с Дельфиной, не дожидаясь ответа, и протянул руку всем по очереди: — Лоренс. Просто Лоренс. Первый курс! Рад познакомиться, соседи по несчастью… или по счастью! Кто его разберёт! — Ты в курсе, что вежливо сначала спросить, а потом садиться? — заметила Шарлотта, но без особой строгости. — Ага, в курсе, — беззаботно махнул рукой Лоренс, запихивая свой объёмистый рюкзак под сиденье и едва не задев при этом Дельфину ногой. — Но у меня с этим плохо. Правила — они такие… гибкие. О, кошка! — его взгляд упал на Ноктюрн. Ноктюрн приоткрыла один глаз и зашипела, выпуская когти. — Понял. Не трогать, не гладить, не смотреть слишком пристально. Принято. Последним в купе появился бледный мальчик с книгой. Он заглянул, ничего не сказал, просто кивнул, сел в угол и открыл том, сразу уйдя в чтение. — Привет? — осторожно спросила Дельфина. — Эдвард, — не глядя, бросил он, уже погружаясь в чтение. Голос у него был тихим, но чётким. — Я читаю. Не беспокойте, если не по делу. — О, приятно познакомиться, Эдвард. Рад, что ты с нами, мы уже подружились, только ты опоздал на пир! — заговорщически прошептал Лоренс, отчего Эдвард лишь глубже уткнулся в страницы. Теперь купе было полным. Пятеро незнакомцев. Все разные, как стороны света. Шарлотта — выученная, чёткая, с ледяным контролем в голосе, явно воспитанная в высшем обществе, но с бойким языком. Джонатан — её тень и её противовес, молчаливый и внимательный. Лоренс — неугомонный, с вихрем идей и нулевым чувством дистанции. Он не сидел — он существовал в движении. Эдвард — тихий, резкий, замкнутый, словно внутри него жил часовой механизм, который не терпел сбоев. А посреди них — Дельфина, которая всё ещё пыталась понять, кто она в этом новом мире. И тогда, словно сама судьба решила скрепить этот странный союз, к их купе подкатила тележка со сладостями. За стеклянной дверцей появилась улыбчивая пожилая волшебница в высокой шляпе, украшенной засахаренными вишнями и взбитыми сливками. На тележке дымился ароматный чай в медных чайниках, переливались всеми цветами радуги банки с «Берти Боттс», шипели и извивались жевательные слизни, а горки тыквенных пирожков выглядели так аппетитно, будто их только что сняли с полок самой волшебной пекарни. — Кто угостит бедную, изголодавшуюся Совушку? — радостно воскликнул Лоренс, указывая на подоконник, где его сова уже мирно топталась рядом с Ноктюрн, заключив, видимо, хрупкое перемирие. — И, быть может, её виноватого, но очаровательного владельца? — Мне… одну шоколадную лягушку, — с видимым усилием выдавил Эдвард, не отрываясь от книги, но доставая из внутреннего кармана мантии худой, почти плоский кожаный кошелёк. Несколько медных кнатов и один серебряный сикль упали на его ладонь с сухим, небогатым звоном, как будто он сам себе доказывал, что может позволить себе хотя бы эту маленькую роскошь. — Пожалуйста, — добавила Дельфина, и впервые в её голосе прозвучала лёгкость. И тут в купе случилось нечто удивительное: все пятеро рассмеялись. Настояще. Разно, громко, неуклюже, но искренне. Кто-то всхлипнул, кто-то закашлялся от смеха. Даже Эдвард, не поднимая глаз, едва заметно усмехнулся. Купе, недавно ещё чужое и настороженное, наполнилось жизнью. Запахло корицей, сахаром и детством. Шоколадные лягушки прыгали по сиденьям, пока их не ловили и не раскрывали с торжественностью, как подарки на Рождество. Совушка, хрустнув карамельной косточкой, наконец улетела, довольная. Ноктюрн торжествующе вытянулась вдоль окна, захватив подоконник целиком. В вагоне стало по-настоящему тепло. Почти по-домашнему. Дельфина, откусив приторно-сладкий пирожок, украдкой рассматривала своих спутников. Словно всё ещё не верила, что эти странные, шумные, гордые, тихие, такие разные ребята — теперь, пусть ненадолго, её команда. Почти… соратники. А может, и друзья. — А вы, — вдруг нарушила она тишину, — знаете, на какой факультет хотите? Вопрос повис в воздухе, как дым над котлом. Никто не решался его задать, но он ждал их всех с первой минуты. — Мы с Джонатаном, — первой ответила Шарлотта, выпрямляясь на сиденье с такой важностью, словно её вызвали защищать дипломный проект перед целым залом почтенных профессоров. — Рассчитываем, конечно, на Когтевран. В нашей семье это давняя традиция. Моя мать — трансфигурационист, у неё четыре учёных степени, отец — известный изобретатель, патенты на три защитных заклятья. Я начала читать историю и принципы отбора Когтеврана, когда мне было шесть лет. — Интеллект, любознательность, стремление к знаниям и мудрости, — подтвердил Джонатан тоном, будто цитируя давно заученную и не подлежащую сомнению истину. — Когтевран — единственный логичный и достойный выбор для тех, кто ценит разум превыше импульса. Там думают, прежде чем действовать. Взвешивают. — А если Распределяющая Шляпа отправит вас, скажем, в Слизерин? — осторожно, но с искренним любопытством спросила Дельфина, не отрывая взгляда от их уверенных, почти надменных лиц. Шарлотта на мгновение замешкалась, её безупречная маска дрогнула, но она быстро взяла себя в руки, подняв подбородок: — Это означало бы, что Шляпа увидела в нас потенциал, который мы сами… недооценивали. Хотя, признаюсь, это было бы… неожиданно. Странно. Джонатан пожал плечами: — В нашей семье Слизерин не пользуется особым… уважением. Слишком… — он подбирал слово, стараясь быть точным, — амбициозный. Прагматичный до цинизма. И часто, — он понизил голос, хотя кроме них в купе никого не было. — Грязноватый, если ты понимаешь, о чём я. Связи с тёмными искусствами, не самые чистые методы. — Грязноватый? — Лоренс фыркнул, откинувшись на спинку сиденья, раскинув руки так, будто занимал половину купе. — Знаете, мой старший брат был на Слизерине. Умнее и добрее парня я не встречал. Однажды он подбросил жабу в трусы старосте — потому что тот дразнил первокурсника. Амбициозный? Да. Но с совестью. — Ты похож на гриффиндорца, — сказала Дельфина. Это прозвучало без тени осуждения. Просто наблюдение. — Это из-за того, что я влетел сюда как ураган и уже успел насолить будущему слизеринскому предводителю? — рассмеялся он, и его веснушчатое лицо озарилось широкой улыбкой. — Наверное, да. Хотя, кто знает? Может, у меня душа хитрого слизеринца, а тело неугомонного гриффиндорца. Главное — чтобы там, куда я попаду, не было скучно. Чтобы было что исследовать, куда бежать, с кем спорить. — А ты, «просто Эдвард»? — спросила Шарлотта, впервые обращаясь к нему с настоящим интересом. Эдвард медленно поднял взгляд, словно возвращаясь из глубин своих мыслей. — Я не знаю, — ответил он тихо, но твёрдо. — Лишь бы дали учиться. Без лишнего внимания. Без шума. — Звучит как Пуффендуй, — заметил Джонатан, и в его голосе не было насмешки. — Спокойствие, трудолюбие, терпение. Там таких ценят. — Я не против, — Эдвард пожал плечами. — Главное — не возвращаться назад. Наступила пауза. Все смотрели на Дельфину. Вопрос висел в воздухе и теперь был обращён к ней. — А ты, Дельфина? — мягко спросила Шарлотта. — Куда бы ты хотела? Дельфина посмотрела в окно, где мелькали уже почти сказочные пейзажи Шотландского нагорья. Она думала о тёплой, шумной кухне на Делфорд Роуд, о стойкости Кассии, о тихой мудрости матери, о диком, необузданном даре, что жил в ней самой. Она думала о палочке из тиса, которая ждала её так долго. — Я не знаю, — честно сказала она, оборачиваясь к ним. И улыбка тронула её губы. — Но, кажется, мне бы хотелось туда, где меня примут такой, какая я есть. Со всей моей… странностью. И где я смогу стать сильнее. Лоренс кивнул, мягко, едва заметно. — Может, нам всем повезёт, — сказал он. — Вдруг попадём на один факультет. Но даже если нет — будем встречаться в коридорах. Подбрасывать друг другу зелья. Или шоколадных лягушек. Честно… вы классные. — Или вытаскивать друг друга из беды, — добавила Дельфина, и сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало. Снова наступила тишина. Но теперь это была другая тишина. Не разделяющая — а соединяющая. Тишина, полная доверия, осторожной надежды и чего-то ещё. Как тишина перед прыжком. Как вдох перед началом пути. Поезд всё мчался вперёд, сквозь вечернюю синеву. За окнами сгущались сумерки, а вдали, сквозь облака, начали вырисовываться горы. Они почти прибыли.***
Когда поезд наконец затормозил с долгим лязгом, скрежетом и гудком, напугавшим даже Совушку, Дельфина едва устояла на ногах. В груди будто застучал второй, запасной, беспокойный мотор — от страха, волнения, и оттого самого чувства, что приходит один раз: она добралась. Всё, что было до этого — письма, чемоданы, незнакомые лица — теперь осталось позади. Теперь начиналось её. Из вагона их буквально вытолкнула волна голосов и тел. Дельфина оказалась среди первокурсников — испуганных, затаивших дыхание, дрожащих от холода и восторга. Лунный свет сочился из-за гор, а над всем этим — будто сторож — стояла могучая фигура с фонарём. — Первокурсники! Все первокурсники — ко мне! Не отстаём! Осторожнее с совами, один совёнок уже вляпался в тыквенный пирог — ага, вот ты где, шалун! — прогремел голос, как запах дерева после дождя. Он возвышался над ними, как живая гора, в меховом пальто и с фонарём, свет которого отбрасывал пляшущие тени. Даже тьма вокруг как будто отступала, уступая ему место. Кто-то зашептал: «смотритель… лесник… полувеликан?» Дельфина сглотнула. Рядом оказались Шарлотта и Джонатан, оба такие прямые и чистенькие, как будто уже знали, куда попадут. Позади шёл Лоренс — с растрёпанной причёской и беззаботной походкой. Эдвард почти сливался с тенью, глаза его были опущены. Небо над озером было бархатным, звёзды — большими, как монеты. Всё казалось ближе, магичнее, живее. — Следуем за мной! Лодки внизу! Осторожно, не оступитесь, скользко тут! Они двинулись по узкой тропинке, петлявшей вдоль склона. С каждым шагом слышалось дыхание воды. И вот — озеро. Чёрное, глянцевое, бездонное. Оно отражало не столько небо, сколько саму ночь. Как зеркало, забывшее своё прошлое и притворившееся водой. — По четверо в лодку, не больше! — скомандовал Хагрид, поднимая фонарь выше. Дельфина села быстро, уверенно — рядом с Эдвардом, Лоренсом и Шарлоттой. Джонатан, не желая разъединяться с кузиной, выразил недовольство, но уступил. Лодка мягко качнулась и оттолкнулась. Все затаили дыхание. В следующую лодку, позади, залезли двое мальчишек — почти сразу стало ясно: они не собирались вести себя тихо. — Слушай, Джеймс, а если её перевернуть — как думаешь, дно далеко? — сказал один с развивающейся шевелюрой и лукавыми серыми глазами. Он перегнулся через край, разглядывая воду, как будто хотел с ней поговорить. — Только если ты хочешь лично поприветствовать кальмара, — лениво протянул другой, худой, с бледным лицом и ухмылкой, в которой уже читалась бесконечная череда будущих проказ. — А если мы его поймаем? — хохотнул первый. — Думаешь, его можно дрессировать? — Сириус Блэк, если ты полезешь в воду, я не вытащу тебя. Пусть тебя воспитает осьминог, — ответил Джеймс Поттер, криво усмехаясь. — Вот только цирка не хватало, — пробормотал Лоренс, оглянувшись. — Они же огонь и дрова — вместе загорятся. — Им бы на представление, а не в школу магии, — поджала губы Шарлотта, защищая мантию от ветра, как от грязи. — Если лодка пойдёт ко дну, я спасу твою сову! — вдруг громко сказал Сириус, кивнув на Ноктюрн, сидящую у Дельфины на коленях. — И, может быть, тебя тоже, если останется место. — Если ты дотронешься до неё, она тебя исцарапает до костей, — спокойно ответила Дельфина. Её голос звучал неожиданно хладнокровно. Даже Ноктюрн довольно шевельнулась. — Матушка, я влюбился, — прошептал Сириус, театрально прикрыв сердце рукой. — Заткнись, Сириус, — сказал Джеймс, но без особой злобы. Лодки двигались без вёсел, словно скользили по зачарованной глади. Ветер дышал прохладой. Луна освещала воду серебром. И вдруг — как будто по щелчку — открылась панорама Хогвартса. Замок возник из-за скал — величественный, как легенда. Башни, окна, шпили — и свет, пробивающийся наружу, как пульс живого существа. Он будто дышал. Звал. Испытывал. — Оно… живое, — прошептала Дельфина. Сердце забилось как бешеное, но внутри — ни страха, ни сомнений. Только предвкушение. — Ты всё ещё хочешь искупаться? — донёсся весёлый шёпот сзади. — Теперь — нет, — ответил Джеймс. — Теперь я хочу туда. — И я, — тихо сказал Эдвард. Он смотрел на замок так, будто тот был не просто зданием, а домом, к которому он стремился всю жизнь. Они подошли к каменной арке, ведущей под гору. Внутри мерцали факелы, отражаясь в воде и на лицах детей. В воздухе пахло сыростью, магией и началом. — Вперёд, первокурсники! — гремел голос Хагрида. — Скоро узнаете, где ваша судьба! Дельфина ступила на камень, прижимая к себе Ноктюрн. Позади — озеро, отражающее прошлое. Впереди — тайна.***
Когда первокурсники, дрожащие от волнения и холода, достигли мраморного крыльца, перед ними распахнулись двери, пропуская тёплый свет и аромат — смесь свечного воска, дерева и чего-то уютного, как корица с гвоздикой. Наверное, так пахнет сказка. Перед ними стояла высокая, строгая женщина с пронзительным взглядом. Её чёрные волосы были собраны в тугой пучок, зелёная мантия сидела безупречно, а на плече поблёскивала тонкая серебряная вышивка — эмблема Гриффиндора. — Добрый вечер, — произнесла она сдержанным голосом, который, однако, прозвучал так, что его услышали все до последнего ребёнка. — Я профессор Макгонагалл. Заместитель директора и заведующая факультетом Гриффиндор. Добро пожаловать в Хогвартс. Толпа притихла. Кто-то от волнения переминался с ноги на ногу. — Сейчас вы войдёте в Большой зал. Вас распределят по факультетам: Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй и Слизерин. Это событие не просто церемония. Это ваше первое настоящее испытание. Ваш факультет станет вашей семьёй. Он будет определять, кто вы, чему вы научитесь и с кем пойдёте по жизни. Покажите себя достойно. Упоминание испытания заставило многих выпрямиться. Дельфина почувствовала, как внутри словно дрожит струна. Рядом Шарлотта молча сцепила руки, Джонатан сжал губы, а Лоренс снова покачивался на пятках, будто ему было весело. Эдвард не поднимал взгляда от пола, но дыхание у него участилось. — Следуйте за мной. Двери раскрылись. В зале было светло, как днём, но свет шёл не от ламп, а от сотен свечей, парящих под зачарованным потолком — чёрным, как чернильная бездна, усыпанным точками звёзд. Впереди стояли четыре длинных стола, за каждым — сотни учеников. А у возвышения сидели преподаватели, и в центре — мужчина с длинной серебряной бородой, в сверкающей мантии. Его глаза, скрытые за полулунными очками, смотрели на детей с тёплой иронией. Впереди, у преподавательского стола, возвышался невысокий табурет. На нём лежала… старая, потрёпанная шляпа. Потёртая, местами залатанная, но с выражением на сгибе — как у того, кто знает слишком многое. И она жила. Все это почувствовали в тот момент, когда её поля дрогнули, и она запела. Её голос был стар, но бодр, с лёгкой хрипотцой и с какой-то теплой, ворчливой насмешкой:«Четыре дома — древний зов,
Для разных сердец и разных снов.
Смелец пойдёт в Гриффиндор,
Где отвага — меч, а честь — опора.
Когтевран — для жаждущих мыслей и слов,
Кто ищет ответы, не страшась основ.
Пуффендуй — дом для честных, терпеливых,
Кто не предаст, и в трудностях не сгинет.
А Слизерин — для тех, кто с волей стальной,
Кто хитр и дальновиден, идёт за мечтой.
Я вижу всё, что в вас сидит,
И выберу, куда вас жизнь зовёт и манит!»
Многие первокурсники переглянулись, кто-то улыбнулся, кто-то побледнел. Профессор Макгонагалл с грацией лебедя шагнула вперёд с пергаментом в руках: — Мы начнем с распределения. Когда я назову ваше имя, вы подойдёте, сядете на табурет и наденете Шляпу. Она скажет, где ваше место. Началось. — Эванс, Лили. Девочка с рыжими волосами и ясным взглядом ступила вперёд. Шляпа наделась — и почти сразу: — Храбра, умна, добра. Тебе по плечу многое… но сердце у тебя пылает. ГРИФФИНДОР! — Люпин, Римус. Тонкий, бледный мальчик, с глубокими глазами, полными старости не по годам, подошёл медленно. Плечи были чуть сутулые, пальцы напряжённые. Он будто старался быть незаметным. Шляпа немного задумалась: — Ты робок, но умен. В тебе есть свет, Ремус Люпин. Я вижу многое… Ты страдаешь, но не горчишь. Ты справедлив. Предан. Ты будешь тем, кто удержит других от края. ГРИФФИНДОР! Мальчик не сразу пошёл, будто ждал, что кто-то скажет, что это ошибка. Но когда зал зааплодировал, а Джеймс уже махал ему с места, он прошёл, тихо, но с лёгкой улыбкой. — Флауэр, Дельфина. Мрамор под ногами был холодный. Но пальцы Дельфины стали ещё холоднее. Она ощущала себя как на сцене перед тысячей зрителей. Всё тело будто напоминало: не ошибись, не оступись, не дрогни. Она медленно подошла к табурету, почувствовав, как глаза в зале следят за каждым её шагом. Села. Надела Шляпу. Ткань мгновенно сомкнулась над её бровями, и стало темно — уютно и жутко одновременно. Шляпа вздохнула. Прямо в ухо. — О-о-о… Какая необычная душа. Девочка с ведьминской тенью. Мудрость — в сердце. Хитрость — в крови. Мечты — горячие, как пламя. Где же тебя укрыть, дитя стихий? Дельфина внутренне застыла. Она не знала, как отвечать, можно ли вообще, но мысли её звенели: — Я хочу… знать. Понимать. Я хочу быть собой. — Ты не боишься одиночества. Ты боишься быть слепой. Ты хочешь свободы — не власти. Слизерин мог бы дать тебе инструменты. Но ты не желаешь подчиняться. Когтевран мог бы дать тебе знания. Но там ты станешь ещё и неудобной. Ты — вызов. А вызовам место в Гриффиндоре. И всё же… ты слишком сложна. Прошло пять минут. Потом — шесть. Зал начал шептаться. Кто-то повернулся, кто-то переглянулся со старшими учениками. Профессора начали перешептываться. Макгонагалл посмотрела на Дамблдора. Он кивнул, улыбаясь — с интересом. — Ты хочешь знать, чтобы освободиться. Ты мечтаешь разложить мир по частям. Не ради власти — ради смысла. Хорошо. Значит, ты… — КОГТЕВРАН! — раскатился голос, будто гром под потолком. Дельфина сняла Шляпу с лёгкой дрожью в руках. Казалось, она прожила целый час в этом молчании. Под аплодисменты синего стола она прошла, почти не чувствуя пола под ногами. Кто-то похлопал по плечу. Она села, глядя на стол, как на часть новой реальности. — Поттер, Джеймс! — громко объявила профессор Макгонагалл. В зале зашептались. Черноволосый мальчишка в круглых очках, шагнул вперёд с такой уверенностью, будто уже был капитаном школьной команды. Его шаг — пружинистый, лёгкий, как у кого-то, кто не знает сомнений. Он подмигнул кому-то в толпе и сел на табурет. Шляпа едва коснулась его головы: — Ага! Даже думать не о чем... ГРИФФИНДОР! С громким криком она возвестила судьбу Джеймса Поттера. Аплодисменты прогремели с красно-золотого стола. Джеймс спрыгнул с табурета, победно подняв кулак. Некоторые старшекурсники Гриффиндора начали аплодировать стоя — в нём уже было что-то неоспоримо харизматичное. — Петтигрю, Питер. Невысокий мальчик с испуганными глазами, сжавший кулаки так, что костяшки побелели, подошёл, спотыкаясь. Он чуть не упал на табурет. Шляпа вздохнула — устало: — Хочешь, чтобы тебя приняли. Хочешь быть рядом с сильными. Ты не трус, Питер. Но ты боишься быть один. В тебе много тени, но пока ты её не боишься. ГРИФФИНДОР! Питер чуть не расплакался от облегчения. Под крики «Добро пожаловать!» он поспешил к своим будущим друзьям. Джеймс похлопал его по спине, Люпин кивнул с пониманием. — Ластенн, Лоренс. Он встал, будто это его очередь в булочной. Ни волнения, ни позы. Его шаги были странные, пружинистые, но в них была внутренняя устойчивость. Когда он сел, Шляпа прижалась к его голове и застыла. — Хм. Вот ты где. Ты… странный. В тебе — наблюдатель. Ты читаешь мир, как книгу, но страницы ты листаешь в обратном порядке. Ты хочешь понять то, что не выражается словами. Тебе неинтересны правила ради порядка. Слизерин мог бы использовать твои дарования. Но ты не ищешь силы. Ты хочешь нарушить структуру — но не ради разрушения. Ради понимания. — Я не хочу, чтобы меня разгадали, — подумал он. — Никто не должен знать, кто я. Даже я сам пока не знаю. Шляпа захохотала. — Ты ускользаешь. Ты не даёшься. Твои границы — размыты, но не пусты. Где же место такому, как ты? Пусть будет… СЕМЬ МИНУТ. Все уже смотрели. Макгонагалл прижала пергамент к груди. Дамблдор слегка наклонился вперёд, глаза заискрились. Остальные преподаватели переглянулись — такое случалось редко.Второй Шляподум…и что с этими детьми случилось в этом году? — КОГТЕВРАН! Зал ожил. Кто-то свистнул. Старшие когтевранцы зааплодировали громче всех. Лоренс спрыгнул, как ни в чём не бывало, и с лёгкой усмешкой побрёл к синему столу. — Блэк, Сириус. И тут Большой зал замер. Фамилия «Блэк» отозвалось эхом по каменным стенам. Даже кто-то за преподавательским столом перестал жевать. Старшие слизеринцы переглянулись — некоторые поджали губы. Некоторые, наоборот, усмехнулись, предвкушая. Сириус шёл, будто каждый взгляд в зале его касался — колко, цепко, как ледяной шип. Высокий, с непокорными тёмными волосами, в безукоризненно сидящей мантии. Его лицо — насмешливое, словно он шёл на дуэль, а не на распределение. Он сел на табурет, скрестил руки. Надел Шляпу — резко, почти вызывающе. Внутри: — Ах… Блэк. И что мы тут имеем. Ты ведь знаешь, что я скажу, да? Слизерин зовёт, Сириус. Там — твоя кровь. Там — твои предки. Они смотрят сейчас. И гордились бы… — Я не они, — подумал Сириус с холодом в сердце. — Но ты — хитер. Умён. Амбициозен. Умеешь использовать силу. В Слизерине ты мог бы… — Нет. — Ты правда хочешь бросить вызов всему, что в тебе заложено? — Хочу! Я не буду их продолжением. Шляпа молчала. Почти минуту. Потом, с толикой уважения в голосе: — Ты выбираешь свой путь. Так и быть… ГРИФФИНДОР! В зале — всплеск удивления. За столом Слизерина кто-то вслух выругался. Несколько студентов переглянулись с явным раздражением — предатель, даже не начав. Один из старшекурсников хлопнул по столу. Но у стола Гриффиндора — буря. Джеймс Поттер вскочил на лавку и закричал «Да это же будет весело!», Люпин, кажется, приподнял брови, Питер растерянно посмотрел на новенького — а Сириус подошёл, как будто и не было всех этих взглядов, и сел, бросив короткое: — Ну, хоть не скучно будет. Шляпа на табурете как будто вздохнула. А за преподавательским столом профессор Слизнорт только покачал головой: — Как жаль, как жаль. Потеряли редкую жемчужину… Дамблдор же чуть улыбнулся, как будто знал, что всё идёт именно так, как нужно. Все пятеро — Дельфина, Лоренс, Джонатан, Шарлотта и Эдвард — оказались за одним столом. Им освободили места. Кто-то протянул булочку, кто-то одобрительно кивнул. Староста факультета, спокойный юноша с золотым значком, поприветствовал каждого по имени. Дельфина наконец позволила себе выдохнуть. Сверху на неё глядело небо. Настоящее? Заколдованное? И какая уже разница...
