Глава 3. "Грязнокровка и ее месть"
7 июля 2025 г., 21:58
***
Дельфина провела пальцем по краю золотой тарелки и, каждый раз видя там отражение кончика своего пальца, с трудом сдерживала улыбку. Казалось, это — самое волшебное во всём огромном зале: не зачарованное небо под сводами, не сотни дрожащих в воздухе свечей, а именно то, как золотая гладь отзывается на её прикосновения, будто приветствуя её в новом мире. Рядом Шарлотта тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. Её идеальная коса блестела в свете свечей, а лицо было спокойным и чуть насмешливым — как у той, кто с детства привык к блеску и шелкам. Она взглянула на Дельфину с удивлением и лёгкой жалостью, думая про себя: «И откуда же она приехала, если её так поражают обычные тарелки?» Но для Дельфины это было далеко не обычным. В её прежней жизни не было золотых тарелок. Были треснувшие глиняные миски и оловянные ложки, от которых зимой тянуло ледяным холодом. Тем временем у преподавательского стола поднялся директор. Его длинная серебристая мантия мягко скользнула по полу, а голубые глаза, за стёклами полумесяцев очков, улыбались озорно и тепло. Он раскинул руки, словно обнимая весь зал, и сказал, его голос звенел, как колокольчик в тумане: — Добро пожаловать! Добро пожаловать в Хогвартс! Прежде чем мы начнём наш банкет, я хотел бы сказать несколько слов. Вот эти слова: Олух! Пузырь! Остаток! Уловка! Спасибо всем! Он снова сел, а зал разразился смехом и аплодисментами. Гриффиндорский стол гремел особенно громко. — Вот это речь! — прокричал Сириус, откидывая назад чёрные волосы и ухмыляясь так широко, будто лично придумал все эти слова. Джеймс, поправив очки, рассмеялся вместе с ним, глядя на директора с восторгом: «Однажды я скажу что-нибудь ещё более безумное, и меня будут помнить вечно…» Дельфина сидела, не зная, смеяться ей или нет. Она повернулась к Джонатану, который сидел слева, опустив глаза в книгу так, будто пытался записать слова Дамблдора в память. — А… что это значит? — спросила она тихо, стесняясь собственного незнания. — Что значит? — переспросил он, моргая, но тут же улыбнулся уголками губ. — Ну, подумай сама. «Олух» — про Гриффиндор, «Пузырь» — Пуффендуй, «Остаток»… это мы, Когтевран, а «Уловка» — про Слизерин. Всё гениальное просто. Он подмигнул, отодвигая к ней тарелку с тыквенным пирогом. — Кушай, мисс Флауэр. Ваши мозги требуют подпитки. Тут она заметила, что столы вдруг наполнились едой. Не медленно, а в одно мгновение: только что на них был пустой холодный металл, а теперь — целый пир. Запахи сразу ударили в нос, сладкие, солёные, мясные, пряные — всё перемешалось в головокружительный тёплый туман. Ростбиф, жареный цыплёнок, бараньи отбивные, сосиски и стейки, картофель всех видов — жареный, пюре, запечённый с розмарином и чесноком. Большие миски с горошком и морковью, а между ними, как заблудившиеся гости, стояли вазы с мятными леденцами. Дельфина осторожно накладывала себе всего понемногу — кроме леденцов, которые казались ей слишком странными. Её руки дрожали, когда она брала кусочек жареной картошки. Первый укус был горячим, хрустящим, таким вкусным, что она едва не зажмурилась от счастья. — Деточка, не лопни, — раздался над её ухом хриплый насмешливый голос. Она подняла глаза и увидела полтергейста в полосатом костюме и высокой шляпе с бубенчиками. Он парил в воздухе, скрестив ноги, и смотрел на неё своими чёрными глазками, полными пакости. — Набьёшь себе желудок — распухнешь, а потом… БАХ! Лопнешь, как старый шарик, — воскликнул он и хлопнул в ладоши, от чего бубенчики на шляпе зазвенели. — С вами поделиться? — спросила она вежливо, хотя сердце её стучало быстро-быстро. Пивз фыркнул, нос его сморщился, как у кролика. — Оставь себе… я не доедаю за такими всезнайками. — Я знаю, кто ты! — выкрикнул Лоренс, сидевший через место. Его растрёпанные волосы торчали в разные стороны, а глаза сверкали весёлым огоньком. — Ты — Пивз! Мой брат рассказывал про тебя! — О-о-о, рассказывал, да? А он не говорил, что я питаюсь такими сопляками, как вы? — Людоедов в Хогвартсе не держат, — спокойно заметил Лоренс, облокотившись на стол. Шарлотта фыркнула, прикрывая рот салфеткой. Пивз скривился, резко обернулся и, к ужасу девочек, спустил штаны, оголяя то, что благородным девочкам видеть не положено... — Вот вам, умники! Получайте! Смотрите, пока показываю. — Убирайся, Пивз! — строго сказала студентка с седьмого курса, дёрнув призрака за край его панталон. Пивз заверещал, бубенчики взвизгнули, и он растворился в сводах потолка. Когда шум улёгся, тарелки вдруг опустели и засияли чистым золотом. Но едва они это заметили, как вместо ужина появились сладости всех видов: мороженое, бисквиты, кремовые эклеры, кувшины с горячим шоколадом, яблочные пироги, чаши с клубникой, рисовые пудинги с ароматом ванили и корицы. Лоренс запихнул в рот ложку клубничного мусса и проговорил с набитым ртом: — Во мне течёт кровь французских бунтарей. Прабабуля говорит, что её мама была вейлой… или не вейлой. У неё с памятью плохо. Но папа — чистокровный, мама — чистокровная, даже брат — чистокровный. Так что и я… чистокровный в пятнадцатом поколении. Все рассмеялись. Даже Шарлотта улыбнулась краешками губ. И когда последний кусочек пирога исчез с тарелки, Дамблдор снова поднялся. Его лицо было спокойным и светлым, глаза лучились мягким светом. — Теперь, когда ваши животы счастливы, — сказал он, — хочу напомнить: первокурсникам строго запрещено заходить в Запретный лес. И некоторым старшекурсникам тоже стоит это помнить… По просьбе мистера Филча, напоминаю: волшебство на переменах запрещено. Квиддичные тренировки начнутся через неделю. Желающие — к мадам Треск. А теперь… давайте споём гимн Хогвартса! Он взмахнул палочкой, и в воздухе над залом золотыми буквами появились слова гимна. Каждый факультет запел по-своему: Пуффендуйцы мягко, как колыбельную, Слизеринцы — напевно и медленно, словно заклинание, Гриффиндорцы ревели в голос, а Когтевранцы пели тихо, но с достоинством. Когда последние звуки стихли, Дамблдор вытер глаза уголком рукава и сказал с улыбкой: — О, музыка… её волшебство затмевает всё, что мы творим здесь. А теперь — спать! Рысью марш! И пока первокурсники Когтеврана вставали, к их столу подошёл высокий мальчик со значком старосты. Его русые волосы были зачёсаны назад, а голос звучал строго, но не холодно: — Первокурсники Когтеврана, за мной. Он шёл впереди с идеальной спиной, будто в нём жила тонкая, но несгибаемая пружина. Теодор Финч, староста Когтеврана, напоминал живой учебник — аккуратный, собранный, вежливый до щекотки. Его шаги были быстрыми, но неслышными. Время от времени он оборачивался, чтобы пересчитать первокурсников, словно проверяя, на месте ли все драгоценные книги в библиотеке. — Добро пожаловать в Когтевран, — наконец сказал он, когда они остановились у широкого пролёта лестницы. Голос его звучал негромко, но твёрдо — как у того, кто знает, что прав. — Здесь ценится не только знание, но и мышление. Мы не просто читаем книги. Мы ставим под сомнение всё, даже собственные мысли. Мы ищем истину, даже если она спрятана под самым неприметным камнем. Он скользнул взглядом по Лоренсу, который раскачивался с пятки на носок, будто ему было тесно в собственной коже. — И да, — добавил Теодор, слегка улыбнувшись уголками губ, — нам не чуждо чувство юмора. — Отлично, — пробормотал Лоренс, скривившись. — А то я уже испугался, что тут смеяться запрещено. Шарлотта подняла бровь, но промолчала. Её ладони сжались на ремешке сумки, и на несколько мгновений она стала похожа на фарфоровую статуэтку, такую хрупкую и холодную, что её хотелось завернуть в вату, чтобы не треснула. Они шли по коридорам, где мраморные стены украшали гобелены с движущимися звёздами, магическими формулами и философскими надписями, написанными светящимися чернилами. Одна из надписей гласила: «Истина начинается с сомнений». Дельфина замедлила шаг, провела пальцами по буквам. Камень под её кожей был холодным, но мягкое голубоватое свечение от надписи грело кончики её пальцев. Ей казалось, что в эти буквы кто-то вдохнул жизнь, как в дыхание перед зеркалом. Лестницы поднимались и опускались, скрипя и шевелясь, словно шёпотом обсуждали, куда стоит пустить этих новых искателей знания. — Сколько здесь этажей? — спросила Шарлотта, вытянув шею, чтобы разглядеть исчезающие в полумраке ступени. — Никто точно не знает, — усмехнулся Теодор. — Иногда появляется ещё один. Иногда исчезает. Хогвартс живёт своей жизнью. Привыкайте. Лоренс пробормотал что-то вроде: «Лишь бы не исчез во время завтрака…» — и засмеялся, сам себя развеселив. Дельфина шла последней, прижимая к груди книгу об истории Хогвартса, которую не успела убрать в сумку. Её пальцы скользили по холодным стенам, где виднелись старые царапины когтей, потёки зелёного пламени, отпечатки детских ладоней, застывших в камне, как тени прошлого. Замок казался ей живым, дышащим. И ей хотелось быть частью этого дыхания. Наконец на шестом этаже лестница круто свернула в округлый коридор с арками, похожими на крылья гигантских птиц. В конце виднелась тяжёлая деревянная дверь с серебристой ручкой в форме орлиного клюва. — Башня Когтеврана, — сказал Теодор и трижды постучал. Изнутри донёсся строгий голос, глубокий и безличный, как ветер в горах: — Что нельзя потрогать, но можно потерять? Все замерли. Лоренс зашарил руками по карманам, будто искал там ответ. Шарлотта прикусила губу, а Джонатан только нахмурился, перебирая в голове все известные слова. И тогда, сама не зная почему, Дельфина шепнула: — Тишину. — Проходите, — ответил голос. Дверь бесшумно растворилась. За ней открылось пространство, которое могло принадлежать только Когтеврану. Общая гостиная была залита мягким серебристым светом, как будто сюда стекался лунный блеск со всего мира. Потолок терялся в высоте и казался прозрачным, открывая вид на далёкие звёзды. В воздухе медленно кружились книги, перелистывая свои страницы сами собой, создавая тихий шелест, похожий на шорох дождя по старым крышам. В углу стоял огромный телескоп, устремлённый в бесконечность. — Здесь вы будете спать, учиться, спорить, терять и находить, — сказал Теодор, наблюдая, как Лоренс тянет руку к парящей книге. — Вопросы — это ключ ко всему. — Почему эта штука парит? — спросил Лоренс, осторожно тыкая книгу пальцем. — Потому что хочет, — отозвался Теодор, чуть улыбнувшись. — Хороший вопрос. Ответы не всегда буквальны.***
Ночь опустилась на Хогвартс быстро, будто кто-то махнул чёрным плащом над его башнями. Серебристый лунный свет струился в узкие окна, рассеивая темноту, но только ещё больше подчёркивая её глубину. В Башне Когтеврана было тихо. Точнее, тихо для замка, который никогда полностью не спит. В девичьей спальне, расположенной в восточном крыле, Дельфина лежала на своей кровати с балдахином, прижимая к груди свою кошку. Кошка лениво помахивала кончиком хвоста, когда Дельфина поглаживала её за ухом, и время от времени открывала глаза, словно проверяя, на месте ли хозяйка. Шарлотта спала на соседней кровати. Её лицо, обычно серьёзное и сосредоточенное, во сне казалось почти детским. Тяжёлая коса была перекинута через плечо и блестела в лунном свете серебристой змейкой. Дельфина смотрела в узкое окно, за которым, казалось, весь мир плыл в серебре. Её глаза медленно закрывались. Сегодня ей снились дома, которых у неё никогда не было, запах дрожжевого теста и маминых духов — запахи того мира, где она всегда чувствовала себя лишней. Но теперь к этим снам примешивался запах воска, старых пергаментов и прохлады камня — запах Хогвартса. В западном крыле, в мальчишеской спальне, царил полумрак. Лоренс сидел на своей кровати, свесив ноги и глядя на свои носки в дырочку. Джонатан, уже переодетый в ночную рубашку, лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в резной купол потолка. Эдвард сидел у окна с книгой в руках, но глаза его были устремлены в ночь. — Знаете… — тихо сказал Лоренс, качнувшись вперёд, так что кровать скрипнула. — Я слышал, что Хогвартс по ночам становится… другим. — В каком смысле? — Джонатан не отрывался от созерцания купола. — Ну… будто замок оживает. Как будто у него есть свои секреты, которые он рассказывает только тем, кто не боится темноты. Мне брат рассказывал, но он слишком был приличным студентом, чтобы высовывать свой французский нос из подземелья после отбоя. Эдвард захлопнул книгу. — Ты предлагаешь нам… выйти? Лоренс обернулся к нему, и его лицо вдруг осветилось хитрой улыбкой. — Я предлагаю исследовать. Посмотреть на то, что многим сокрыто на тысячу, а то и больше, лет! Джонатан застонал: — Нас отчислят ещё до Рождества…Тебя это вообще не волнует? Мы тут первый день! — Только если поймают, — отрезал Лоренс. — А мы отныне— когтевранцы. Мы умные. Насчет себя я уж точно уверен! Нас не поймают, пока вы...пока вы со мной! Эдвард встал первым. Он подошёл к своему сундуку, достал оттуда шерстяной шарф и обмотал им шею. — Тогда идём. Замок дремал, но не спал. По коридорам гуляли сквозняки, шевеля гобелены, будто в них дышали духи старых волшебников. Факелы потрескивали, бросая на стены пляшущие тени. Где-то далеко слышался стук — может быть, рыцарские доспехи меняли позу, а может, кто-то из призраков вёл ночную беседу. Лоренс шагал впереди, держа палочку в руке, хотя толку от неё было мало — они ещё не учили заклинания освещения. Джонатан шёл за ним, кутаясь в мантию. Эдвард замыкал процессию, время от времени оглядываясь так, словно за ними кто-то крался. — Тише, — прошептал он, когда Лоренс наступил на скрипучую плитку. — Это не я, — обиделся Лоренс. — Это пол. Я лёгкий, как пушинка. Они прошли мимо большой картины, на которой толстый волшебник в лиловой мантии храпел, уронив на грудь кружку с чем-то пенным. Из неё на пол медленно капала золотистая жидкость, исчезая до того, как коснётся камня. — А это что? — Джонатан кивнул на замочную скважину массивной двери. — Думаешь, там что-то интересное? — Лоренс прижался глазом к замку. — Темно… Ох! Он отпрянул так резко, что чуть не сбил Джонатана с ног. — Там… там кто-то смотрел на меня в ответ! — Ты больной, — простонал Джонатан. — Пойдём уже назад. Все, погуляли немного и хватит! Мне страшно тут! — Нет, — сказал Эдвард тихо, но так, что оба замолчали. — Вон, слышите? Из-за поворота доносился шёпот. Они пригнулись и выглянули. Четверо мальчиков шли, не таясь. Один с растрёпанными волосами и круглыми очками, другой с чёрными волосами, отброшенными назад, с хищной улыбкой. Третий был худым, с серыми глазами, а последний — низким, с короткими пальцами и вздёрнутым носом. — Это гриффиндорцы… — прошептал Джонатан. — Поттер, Блэк… а этих двух я впервые вижу. Сириус Блэк первым заметил их. Он ухмыльнулся, глаза его сверкнули. — О, когтевранцы на ночной прогулке. И что, нашли ответ на загадку жизни? — По крайней мере, мы знаем, как её задавать, — парировал Лоренс, и голос его не дрогнул. Джеймс Поттер рассмеялся, коротко, почти одобрительно. — Нравятся мне эти ребята, Сириус, — сказал он, тронув очки. — Они умные. А умные — всегда самые смешные, когда влипают. — Может, они ищут туалет? — протянул третий их спутник, но его голос дрожал. — Не бойся,, — сказал четвертый мягко, но с усталостью, как человек, который привык за всех извиняться. — Они просто дети, как и мы. — Дети… — повторил Сириус и на мгновение посмотрел в глаза Лоренсу. Его взгляд был тёмным, глубоким, как ночь за окнами. — В Хогвартсе все дети. До того дня, когда перестают быть ими. Он отвернулся, перекинул волосы через плечо и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Идём, Джеймс. Кухня ждёт. — Кухня? — не удержался Лоренс. — Там есть пирожные, — ухмыльнулся Джеймс. — И горячий шоколад с корицей. Придёте — стучите по второй груше слева. Если не испугаетесь идти дальше... Их голоса удалялись, оставляя за собой запах холодной ночи и какое-то странное ощущение, будто они только что столкнулись с ураганом, который пока что гуляет где-то вдали, но скоро накроет всех. — Видели их лица? — пробормотал Джонатан, когда они остались одни. — Они… другие. И в эту ночь, когда девочки спали в своих тёплых спальнях, а замок стонал и вздыхал в темноте, трое когтевранских мальчиков вернулись в башню с новыми мыслями.***
Прошёл всего месяц с того вечера, как Дельфина впервые перешагнула порог Хогвартса, но казалось, что минула целая жизнь. Тогда она дрожала в коридорах, вжимая плечи, словно боялась потревожить чужое волшебство. А теперь шагала уверенно, вместе с ними — Шарлоттой, Джонатаном, Лоренсом и Эдвардом. Они больше не были «тем странным сборищем первокурсников, что сидели в одном купе». Теперь они были командой. Семьёй… хоть каждый из них отшатнулся бы от этого слова вслух, стыдливо хихикая или прикрываясь книжной страницей. За завтраком они рассаживались по разным концам когтевранского стола, но всегда выбирали место так, чтобы видеть друг друга. Шарлотта поджимала губы, если Лоренс начинал кидаться хлебными крошками в пуффендуйцев, а Джонатан только откашливался, не поднимая глаз от утреннего «Придира». Эдвард никогда не читал газеты — он ел медленно и молча, будто завтрак был лишь механизмом, требующим точной последовательности движений. Утро всегда начиналось с трансфигурации. Профессор Макгонагалл ходила по рядам так тихо, что её шаги казались шорохом мантии. Лоренс, обычно неугомонный, на её уроках молчал, словно перед священным ритуалом. Его собственная попытка превратить спичку в иголку закончилась тем, что спичка закричала и умоляла оставить её в покое. После трансфигурации шли зелья. Сырые подземелья пахли сваренными корнями, каменной пылью и старой медью котлов. Однажды профессор Слизнорт назвал Шарлотту «лучшей ученицей поколения», и она три дня подряд писала в тетради своё имя с припиской «лучшая ученица поколения», украшая буквы завитками. Лоренс же умудрился взорвать котёл так громко, что его брови потом приходилось отращивать с зельем для быстрого роста волос. Обед они проводили вместе в дальнем углу Большого зала. Джонатан раскладывал схемы заклинаний, Шарлотта выводила каллиграфические формулы, а Дельфина, немного отстраняясь, просто смотрела, как солнечный свет играет на старинных окнах. Её больше не мучило чувство чужой среди своих. Она нашла здесь дом. Но у этого нового дома были свои тайны. Особенно у мальчиков. Ночами, когда в девичьей спальне башни Когтеврана стояла тишина, а Дельфина прижимала к груди свою кошку, мягко мурлыкающую ей в подбородок, в мужской спальне творилось иное. Лоренс, Эдвард и Джонатан, вместо того чтобы засыпать под шелест страниц, как полагалось прилежным когтевранцам, тихо сползали с кроватей, накидывали мантии поверх пижам и выбирались в коридоры замка. — Если нас поймают, — шептал Джонатан. — Нас отчислят. — Не поймают, если будешь меньше шуршать этими своими тапками, — огрызался Лоренс. Эдвард молчал, но в глазах его плясали мелкие искры любопытства. Он шёл последним, запоминая повороты коридоров и расположение факелов так, словно составлял карту для будущих побед. Их первым открытием стал секретный проход за гобеленом с вышитой на нём женщиной в средневековом капюшоне, держащей в руке кувшин с непонятной жидкостью. Когда Лоренс ткнул в кувшин пальцем, стена дрогнула и приоткрылась. За ней оказался узкий коридор, ведущий к лестнице, которую, как уверял Джонатан, не упоминал ни один путеводитель по замку. — Видите, — шептал Лоренс с торжеством в голосе. — а вы боялись. — Я и сейчас боюсь, — бормотал Джонатан, оглядываясь через плечо. — Вдруг это… комната с привидениями. — Здесь весь замок — комната с привидениями, — отозвался Эдвард, прижимая ладонь к холодной каменной стене. — Но если мы изучим все ходы, нас никогда не поймают.***
Вечерами общая гостиная Когтеврана напоминала серебристую пещеру с мягкими огнями светлячков и шелестом страниц, когда парящие книги переворачивали себя сами. В ту ночь они впятером сидели у камина, завернувшись в пледы, как птенцы в гнезде. — Представляете, — Шарлотта подняла глаза от учебника по астрономии. — Профессор Синестра дала нам три дополнительных задания. Всё потому, что какие-то гриффиндорцы не могут отличить Сириус от Полярной звезды! — Ну, Сириус хотя бы красивый, — хмыкнула Дельфина, разглядывая карты созвездий. — А Полярная звезда скучная, как Джонатан, когда он рассказывает про филактерическую магию. — Ха-ха, — отозвался Джонатан, даже не взглянув на неё. — Кстати, у твоего расчёта созвездия ошибка в три градуса. — Опять?! — простонала она, закрывая лицо картой. Лоренс в это время жонглировал яблоками, выуженными с ужина. — Спорим, если одно упадёт в Шарлотту, она превратит меня в камень? — Даже не сомневайся, — ответила она без единой эмоции. — Я хотя бы чуточку понимаю в трансфигурации в отличие от некоторых! В уголке сидел Эдвард, углубившись в «Продвинутую теорию зелий». Внезапно он поднял голову: — Завтра на полётах мадам Треск даст свободное время. Я хочу попробовать разворот на 180 градусов с резким торможением. Все замолчали. Эдвард обычно считал полёты «пустой тратой энергии». — Ты… хочешь трюков? — прищурилась Шарлотта. — Хочу проверить центробежное ускорение. Интересно, выдержит ли метла нагрузку в пять ньютонов при отрыве от земли. — О, Мерлин, — простонал Лоренс, подбрасывая яблоко. — Почему все гении такие… гении?***
Подземелья Хогвартса всегда встречали учеников холодом, который въедался в кости и в мысли. Казалось, что стены здесь помнили ещё времена основания замка и хранили в своих трещинах сырость, тьму и отдалённое эхо старинных песнопений. Сегодня Когтевран и Пуффендуй делили урок зельеварения. Когда Дельфина вместе с Шарлоттой, Джонатаном, Лоренсом и Эдвардом спустились в класс, тяжёлые медные котлы уже стояли на дубовых столах, отражая тусклый свет каменных фонарей. В воздухе пахло металлом, сушёной лавандой, тёртым корнем валерианы и слабой гарью от предыдущего урока, где какой-то старшекурсник перегрел эссенцию аконита. — Надеюсь, нас сегодня не взорвут, — пробормотала Шарлотта, раскладывая свои пергаменты, чернила и два запасных пера. — Это ты про Лоренса? — хмыкнул Джонатан, листая потрёпанный том «Тысячи трав и грибов». — В прошлый раз его котёл ещё два часа после урока пускал зелёную пену, пахнущую тухлой рыбой. — Зато эффектно, — ухмыльнулся Лоренс, плюхаясь рядом с Дельфиной и стягивая шапку с рыжей вихрастой головы. — Оценивали бы за шоу, я был бы лучшим. Эдвард, как всегда, молча разложил перед собой ножи для разделки ингредиентов, ступку и короткую палочку из черёмухи. Его движения были безупречно размеренными, будто он собирался не варить зелье, а препарировать драконье сердце. — Доброе утро, мои юные волшебники! — донёсся густой, гулкий голос от входа. Профессор Слизнорт вбежал в класс, пышно развевая полы своей изумрудной мантии. На его животе, слегка подпрыгивающем при каждом шаге, переливался шёлковый жилет с золотыми пуговицами. — Сегодня у нас особый урок, — произнёс он, потирая ладони с видом человека, который знает, чем удивить весь мир. — Успокаивающее зелье. Простейшее, но одно из самых нужных в магической жизни. Особенно, если вам предстоит экзамен у профессора Макгонагалл. По классу пробежал робкий смех. Котлы загудели. Лаванда, кора ивы, лепестки лотоса ложились в отвески, как ноты в партитуру. Дельфина сжала книгу так крепко, что захрустела обложка. Она старалась вдыхать запахи глубже, запоминать каждый оттенок трав, каждый звук капель, падающих в настой. Ей казалось, что если задержать дыхание, можно услышать, как котлы бормочут на древнем языке зелий. — Ты точно уверен, что это кора ивы? — спросила она, когда Лоренс принёс пригоршню коричневатых стружек. — Абсолютно… — он замер, вглядываясь в свою ладонь. — Или… это была кора бузины?.. — О, Мерлин, — простонала Дельфина, перелистывая страницу за страницей, пока пергамент не защёлкал под её пальцами, как крылья воробья. Впереди Джонатан и Эдвард уже сварили идеальное васильковое зелье. Джонатан методично читал рецепт, поправляя сползающие очки, а Эдвард размешивал, отсчитывая ровно семь оборотов против часовой стрелки и три — по часовой. Его движения были точны, как удары старинных башенных часов в Лондоне. — Вы двое — настоящие мастера, — сказал Слизнорт, глядя на их котёл с видом гордого садовника, впервые увидевшего распустившуюся розу. — Вам бы в мой клуб зельеваров. Я как раз собираю новый кружок для талантливых… Шарлотта, сидевшая рядом с пуффендуйской девочкой по имени Мариетт, закатила глаза так, что они чуть не исчезли под её длинной чёлкой. — Клубы, кружки, премии… всё у него, как на ярмарке тщеславия, — прошипела она Дельфине, процеживая своё зелье через марлю. — Не будь такой, — улыбнулась Дельфина, медленно размешивая свой настой. — Посмотри, как он счастлив. Наверное, приятно — видеть, как-то, что вчера казалось магией, сегодня получается у твоих учеников. В этот момент сзади громко булькнуло. Лоренсов котёл изверг багровую пену, пахнущую смесью тухлых ягод, гари и — почему-то — чьих-то носков. — ЛОРЕНС ЛАСТЬЕНН! — рявкнул Слизнорт, подлетая к нему так быстро, как только позволял его немалый живот. — Что вы туда добавили?! — Э-э-э… кажется, вместо коры ивы я взял порошок из рога козерога… но только чуть-чуть! — Чуть-чуть?! Вы сварили слабое дурманящее зелье! — О, прекрасно, — просиял Лоренс. — Можно оставить? — Вылейте немедленно! — рявкнул профессор. — И начинайте сначала. Под надзором мисс Флауэр. Дельфина вспыхнула, как настой шипучей соли. Лоренс лишь подмигнул: — Видишь, знал, что ты у нас самая умная. — Не льсти ей, — пробормотала Шарлотта, не отрываясь от своего котла. — От этого у тебя котёл чище не станет. Эдвард усмехнулся. Даже Джонатан хмыкнул, не поднимая глаз от своих формул. В классе пахло лавандой, сожжённой корой и чем-то, что навсегда въелось в Лоренсову мантию.***
На следующий день утро выдалось колючим, как шерстяное одеяло с заусенцами. Ветер свистел по полям, срывая последние золотые листья с деревьев, и так и норовил залезть под мантию, чтобы укусить ледяными зубами за рёбра. Мадам Треск стояла на середине поля для полётов, согнутая, как старый вяз. Её чёрная мантия хлопала на ветру, а глаза — острые, серые — бегали по ученикам, выискивая самых слабых. — Быстро! — рявкнула она, и голос её был похож на треск сухой ветки. — По факультетам, но вперемешку. Пусть слизеринцы посмотрят на когтевранцев, а когтевранцы — на слизеринцев. Может, чему-нибудь и научитесь. Дельфина прижимала метлу к животу, чувствуя, как дрожат колени от пронизывающего ветра. Рядом Шарлотта стояла, вытянувшись, как шпиль часовни, лишь побелевшие уши выдавали, что ей холодно. Лоренс переминался с ноги на ногу, бормоча под нос: — Двадцать семь ступеней, двадцать семь ступеней… а потом — хлоп, и ты в башне… может, там теплее… Он повторял эту фразу, словно заклинание, которое спасёт от пронизывающего ветра и страха перед сегодняшним уроком. Ночью, после очередной тайной вылазки, он поскользнулся в коридоре третьего этажа и ударился локтем о статую Геллерта Локхарта, до сих пор ворчал, что «магия синяков — миф, как сказки про уединение в ванной с Плаксой Миртл». Слизеринцы подошли медленно, их зелёные шарфы развевались на ветру, а лица были неподвижны, как маски. Один из них, высокий и худой, с волосами, зачёсанными назад так туго, что казалось, кожа вот-вот лопнет, остановился прямо перед Дельфиной. Его глаза были цвета старого олова. Он прищурился, медленно втянул воздух носом и скривился. — Тебе плохо? — спросил Лоренс искренне, наклоняя голову набок. — Или ты просто так выглядишь всегда? Слизеринец даже не взглянул на него. Его взгляд скользнул по Шарлотте, остановился на Эдварде, который стоял чуть позади, и наконец пронзил Дельфину насквозь. Его губы растянулись в медленной, ленивой улыбке, от которой захотелось отступить. — Просто пытаюсь понять, — произнёс он тихо, будто смакуя каждую букву. — Откуда здесь так пахнет маггловской вонью, — он медленно протянул руку и ткнул её в плечо. — Ах да… грязнокровка. Грязь. Настоящая. Слова впились в неё, как гвозди. Воздух вокруг вдруг стал густым, как вода в пруду, а сердце застучало в горле. Она слышала только собственное дыхание — быстрое, сбивчивое. Шарлотта резко шагнула вперёд, прижала ладони к её ушам, как мать прижимает крошечные детские ушки во время грома. — Не слушай, Фини, — её голос дрожал, но был твёрдым. — Не слушай, умоляю. Но Дельфина оттолкнула её руки. Её голос, когда он прорезал тишину, был тонким, почти детским, но в нём дрожала сталь. — Что это значит? — спросила она, глядя слизеринцу прямо в глаза. — Грязнокровка? Шарлотта закрыла глаза. Когда открыла, в них стояли слёзы. — Это… так называют тех, кто родился у магглов. Они считают, что такие, как ты… не должны владеть магией. В груди Дельфины что-то оборвалось. Нет — не оборвалось, а взорвалось, как пузырь лавы в жерле вулкана. Жар поднимался к горлу, и на губах появился вкус соли. Она сделала шаг вперёд. — Повтори, — выдохнула она. Он ухмыльнулся и медленно произнёс: — Гряз-но-кров-ка. Она не помнила, как это произошло. Тело двигалось само. Её кулак врезался в его губы. Он отпрянул, заскулил, но она уже била снова — по носу, по щеке, по скуле. Слабые, детские удары, но в каждом звучал её крик. — НЕ ТРОНЬ МЕНЯ!!! — закричала она, голос срывался на визг. — НЕ СМЕЙ!!! Он схватил её за плечи, пытаясь оттолкнуть, но она впилась зубами в его руку. Кровь залила язык, горячая, металлическая. Слизеринец взвыл, кто-то закричал «Держите её!», кто-то — «Мадам Треск!», но она слышала только стук собственного сердца. Сзади её схватили. Джонатан обвил руками её талию, прижимая к себе. Его лицо прижалось к её волосам. — Фини… пожалуйста…прекрати! Она забилась в его хватке, как загнанный зверёк. Локтем ударила его в грудь, коленом — в бедро. Когда он не отпустил, развернулась и вцепилась зубами в его запястье. — ПУСТИ! Я РАСТОПЧУ ЕГО! Её голос больше не был голосом девочки. Это был рёв зверя. Рёв души, которую попытались растоптать. Мадам Треск появилась рядом, как вихрь. Она схватила Дельфину за плечи своими костлявыми, но сильными пальцами, развернула к себе и сжала так, что та не могла дышать. — Флауэр, — произнесла она, и голос её звучал твёрдо, но не зло. — Довольно. Дельфина стояла в её руках, дрожа. Кулаки всё ещё были сжаты, ногти врезались в ладони. И вдруг по щекам потекли слёзы. Она не всхлипывала. Не рыдала. Просто плакала беззвучно, как дождь по стеклу. В груди было пусто. И страшно.***
Дождь шёл без устали с самого вечера. Сначала он был мелким, частым, будто кто-то сеял соль сквозь сито прямо с небес. А к ночи дождь налился тяжестью, стал гулким и густым, с каплями такими большими, что они били по высоким витражам башни Когтеврана, как ритмичные удары барабана в марше. В гостиной царила уютная суета. Лампы в форме полых жемчужин отбрасывали мягкий лунный свет, под самым куполом медленно кружились зачарованные светлячки, а синие и серебристые гирлянды, протянутые вдоль арок, слегка дрожали при каждом порыве сквозняка. Запах горячего шоколада смешивался с ароматом старых книг и дождевой свежести, просачивающейся сквозь каменные щели. Дельфина сидела на широком подоконнике, поджав под себя босые ноги. За окном, за толстым стеклом, не было видно ни луны, ни звёзд — лишь чёрная бездна, разрезаемая невидимыми струями дождя. Ноктюрн свернулась у неё на коленях клубком, тяжёлая, тёплая, и негромкое урчание кошки отдавалось в её дрожащей груди, как мягкое заклинание. Дельфина смотрела в ночь, и внутри неё тоже лил дождь — ледяной, с болью и бессилием. Слова слизеринца всё ещё жгли память, как крапива жжёт кожу. Грязнокровка. Её ладонь медленно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Ей казалось, что если ещё хоть раз кто-нибудь произнесёт это слово, она сорвётся окончательно. И тогда никто — никто в этом замке — не сможет её остановить. Она не заметила, как подошла Шарлотта. На девочке была только тонкая белая ночная сорочка, с плеча сползла бретелька, открывая холодную розовую кожу. Волосы были заплетены в длинную косу, но несколько прядей выбились и прилипли к щекам — Шарлотта только что вернулась из ванной, пахла ромашковым мылом и чем-то свежим, как утренний ветер в саду. В руке она держала кружку с горячим какао, от которого поднимался тонкий белёсый пар, завиваясь, словно духи. Сейчас она не выглядела наследницей рода Литтл, одной из старинных семей, о которых шептались в Министерстве магии. Она выглядела просто девочкой. Одиннадцатилетней, уставшей, немного растерянной. Такой, какой не позволяла себе быть при других. — Фини… — позвала она так тихо, что голос её смешался со стуком дождя. Дельфина не обернулась. Лишь погладила Ноктюрн по спине, чувствуя, как под её пальцами перекатываются крохотные позвонки, один за другим, как бусинки на нитке. Ей не хотелось смотреть в глаза Шарлотты. Не хотелось, чтобы кто-то видел, как хрупко всё то, что она строила в себе эти недели. Шарлотта поставила кружку на подоконник, на камень, где уже стоял ряд древних книг, и села рядом, подтянув колени к груди. Сорочка чуть задралась, открывая тонкие голени, но ей было всё равно. Они молчали, слушая, как дождь бьёт по стеклу с таким ритмом, будто кто-то бил палочкой по литаврам на параде в Лондоне. — Знаешь… — заговорила Шарлотта наконец, её голос дрожал, но не от холода. — То, что он сказал сегодня… это неправда. Дельфина медленно повернула к ней лицо. Её зелёные глаза были тусклыми, словно стёкла окон с другой стороны дождя. Она смотрела так, как смотрят дети, которые ещё не поняли, что их ударили. Которые всё ещё ждут, что это была ошибка. Шарлотта глубоко вздохнула, будто нырнула в ледяную воду, и заговорила быстрее, срываясь, будто слова сами рвались наружу: — В нашем мире… есть семьи. Рода. Благородные и Древние Дома. Их двадцать восемь. Они гордятся тем, что веками… веками никогда не смешивали кровь с магглами. Они считают, что это правильно… что это единственный способ сохранить… — она запнулась, провела языком по пересохшим губам, и голос её стал тише, как дождь на рассвете. — …сохранить свою силу. Она опустила глаза, смотря на свои ладони, сложенные в замок так крепко, что побелели костяшки. — Моя семья… Литтл… мы не из этого списка. Мы… рядом с ними. Нас учили уважать традиции. Говорили, что грязнокровки… — она замолчала, и это слово, сорвавшись с её губ, прозвучало так мерзко, что даже Ноктюрн подняла голову и зашипела. Шарлотта судорожно вдохнула, и плечи её вздрогнули. — Говорили, что они хуже. Что магия у них… грязная. Что они не должны… не должны существовать. Она подняла взгляд на Дельфину. И в этих синих глазах плескалась горечь — горечь человека, который всю жизнь слушал ложь, но только сейчас осознал, как она отравляет. — Я ненавижу это слово, — прошептала она. — Ненавижу. Оно само… грязное. Когда они говорят его… это как плевок. Как клеймо. Как будто твоя магия — ошибка. Как будто ты сама — ошибка. Как будто тебя… не должно быть. Дельфина молчала, смотря в её глаза. Только маленькое черное ухо Ноктюрн дёрнулось, ловя каждое слово. Лапы кошки сжались в подушке её коленей. — Почему… — спросила Дельфина хрипло. Голос её звучал, как сухой осенний лист, скребущий по мостовой. — Почему кровь… это так важно? Почему… это что-то значит? Шарлотта медленно покачала головой, и её коса скользнула по плечу, как змея. — Потому что… — сказала она едва слышно, — если признать, что кровь ничего не значит… им придётся признать, что они сами — ничто особенное. Что магия выбирает не фамилию. Не золото в сейфах Гринготтса. Не герб на мантии. Она выбирает сердце. Душу. А это… — она всхлипнула и прижала ладонь ко рту, чтобы не заплакать. — Это страшно. Дельфина смотрела на неё, и её сердце, исцарапанное словами слизеринца, вдруг дрогнуло от другой боли — боли понимания. Она протянула руку и положила свою ладонь на руку Шарлотты. Молча. Осторожно. Тепло. — Не извиняйся, — сказала она тихо. — Ты… ты единственная, кто сказал мне правду. Они сидели так долго. Дождь всё бил по стеклу, как тысячи пальцев, стучащих в закрытое окно. В камине трещали поленья, и где-то в гостиной послышался детский смех, ленивый шелест переворачиваемых страниц, звяканье ложечки о фарфоровую чашку. Но здесь, в этом углу башни Когтеврана, была своя тишина. Тишина, в которой рождалось нечто большее, чем дружба. Нечто похожее на клятву. На заклинание. На обещание, вырезанное в самой магии: вместе. До конца.***
Ночь опустилась на замок, и луна, пробившись сквозь рваные тучи, разлила по спальне мальчиков серебряный свет. Тени от резных шкафов и колонн переплетались на полу, создавая ощущение, будто они сидят в заколдованном лесу. Лоренс сидел, подогнув ноги, и вертел в пальцах серый мешочек. Волосы падали ему на глаза, лицо было сосредоточенным. Каждый его жест был точным, как у взломщика замков. Джонатан лежал на животе, вытянув перед собой руки и глядя на Лоренса с выражением тревожного интереса. Его рубашка была расстёгнута, волосы растрепались, делая его похожим на маленького львёнка. Эдвард сидел, прислонившись к стене. Его лицо было бледным, но в глазах горел огонь. Он смотрел на Лоренса внимательно, даже уважительно. — Ну? — прошептал Джонатан, едва дыша. Лоренс высыпал содержимое мешочка на покрывало. Там были маленькие сухие корешки, пара серых перьев, обломок водоросли и что-то, похожее на паучий хвостик. Все трое уставились на эту кучку, будто в ней было спрятано будущее. — Откуда… это всё? — спросил Джонатан. — Ты обворовал профессора Слизнорта? Лоренс пожал плечами. На секунду в его глазах мелькнул страх, тут же сменившийся дерзкой тенью. — Оно само оказывается в карманах, — ответил он. — Когда Слизнорт поворачивается к доске… я просто… — он сделал лёгкий жест рукой, будто забрасывал монету за спину. — Оп. И всё. Джонатан открыл рот, чтобы сказать, что это воровство, но закрыл, увидев его взгляд. Взгляд мальчишки, который знал, что делает плохо, но не умел иначе. Эдвард аккуратно разложил ингредиенты, коснулся корешка и вдохнул его запах. Глаза его дрогнули. — Бобы мандрагоры. Порошок рогов гнолла. Волчья мята. И… слизеринские мокрицы. — Что они делают? — спросил Джонатан. — Варят их, чтобы затащить страх в кровь, — сказал Лоренс. Его голос был ровным. — Это не зелье страха. Это… ощущение, что твоя душа вывернута наружу, а все смотрят. Зелье уязвимости. Пусть почувствуют. Тишина накрыла комнату. Где-то внизу звякнула труба отопления, замок дышал, как спящий дракон. — Ты хочешь это сварить? — спросил Джонатан. — Хочу, чтобы они почувствовали то, что чувствовала сегодня Дельфина, — ответил Лоренс. Его кулаки дрожали. — Чтобы каждый слизеринец, когда посмотрит на неё, видел не грязнокровку, а ту, кто может сжечь его до костей. Эдвард кивнул. — Нужно время, — сказал он. — Много времени...И место. Но мы сделаем это. Так, что никто не догадается. Но почувствуют. Сполна... Джонатан медленно выдохнул: — Может, нас отчислят. А может… — Никаких: а может... Они молчали, глядя, как лунный свет ложится на паучьи хвостики, как блестят сухие перья. В этой тишине родилась клятва без слов. Клятва, которая держала сильнее магии. И Лоренс, закрывая мешочек, подумал: «Теперь вы увидите, слизеринцы. Теперь вы узнаете, что такое настоящая грязь.» Ночь опустилась на замок тяжёлым, дождливым покрывалом. Снаружи дождь бил по высоким окнам Когтеврана, будто кто-то сыпал пригоршни мелких камешков, а внутри, в тишине спальни, гулял сквозняк, принося запах мокрого камня и старых пергаментов. Трое мальчиков сидели на полу, ближе к единственной свече, мерцавшей на изголовье кровати Эдварда. Свет от неё дрожал на их лицах, отражаясь в зрачках, как крохотное пламя решимости. Эдвард разложил перед собой свитки, исписанные каллиграфическим почерком. На них были рецепты, схемы, формулы: как смешивать порошок рогов гнолла с соком мокриц, сколько времени держать смесь на медленном огне, при какой температуре пары становятся плотными, тяжёлыми, как сырой туман. — Слушайте внимательно, — шептал Эдвард, и голос его звучал так сосредоточенно, что Джонатан поёжился. — Если температура будет хоть на два градуса выше — произойдёт вспышка. Если ниже — дым не осядет. Нам нужен именно плотный дым, понимаете? Чтобы он впитался в кожу, в волосы, в мантии. Чтобы они пахли этим страхом даже спустя недели. Чтобы каждый раз, надевая одежду, они помнили. Лоренс сидел напротив, скрестив ноги. В руках он вертел пробирку с бледно-зелёной жидкостью. Свет свечи играл на её поверхности, превращая жидкость в зыбкое болотце, и лицо Лоренса, обычно живое, с искорками смеха в глазах, сейчас было напряжённым, почти застывшим. — В Хэллоуин, — наконец произнёс он хрипло. — В самую страшную ночь года. Когда все будут ждать шуточных проказ, летучих мышей в супе и слизней в постелях. Никто не поймёт сразу, что это… предупреждение. Он замолчал, глядя в пламя. Джонатан сидел чуть в стороне, подтянув колени к груди, и смотрел на них обоих снизу вверх. Лицо его было бледным, волосы лезли в глаза, а губы были прикусаны до белизны. — Девочкам… нельзя говорить, — сказал он тихо, обводя взглядом свитки, травы, пробирки, словно всё это было оружием, которое они ещё не научились держать. — Ни Шарлотте, ни Дельфине. Особенно Дельфине. Она… она подумает, что мы делаем это ради своей выгоды. А мы делаем это ради неё. — Она убьёт нас, если узнает, — отозвался Эдвард с холодной ясностью, не отрывая взгляда от рецепта. — Но пусть лучше злится, чем узнает, что это из жалости. Это не жалость. Это… долг. Лоренс резко поднял голову. Свет свечи дрогнул в его глазах, высветив стальной отблеск в зрачках. — Она слишком много берёт на себя, — сказал он. Голос его дрожал. — Ей не нужно знать, что кто-то готов сражаться за неё. Ей нужно знать, что никто больше не осмелится. В комнате повисла тишина. За стенами скрипнула лестница, где-то хлопнула ставня. Замок спал, укутанный в шелест дождя и дыхание камней. Лоренс встал, выпрямился во весь рост, впитывая в лёгкие холодный воздух спальни. Его рубашка съехала с плеча, открывая тонкую ключицу, и на миг он выглядел не как весёлый мальчишка. — Тогда договорились, — сказал он глухо. — До Хэллоуина — ни слова. Мы учимся. Слушаем Слизнорта на каждом уроке. Тренируем формулы. Готовим ингредиенты. И… — он оглядел их, медленно, по одному. — Запомним: они не должны бояться нас. Они должны бояться даже наших теней. Эдвард кивнул коротко. Джонатан сглотнул, чувствуя, как что-то тяжёлое, но светлое расправляет крылья у него в груди. Страх и гордость сплелись в тугой узел. Они будут ночным кошмаром слизеринцев. А в женской спальне, за толстыми стенами башни Когтеврана, Дельфина спала, укрывшись с головой одеялом. Во сне она бормотала что-то о маминой мягкой руке и надоедливых разговорах сестриц.
