Тень Фрейи

      

***

      Холодный рассвет пробирался сквозь щели между бревнами, рисуя на земляном полу хижины причудливые узоры. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь щель, казался Астрид насмешкой богов. Она сидела на кровати неподвижно, впитывая жесткое тепло остывшего за ночь очага, прижавшись спиной к самой дальней стене, и наблюдала, как луч света медленно ползёт по грубым бинтам.              «Чистые. Аккуратные. Сложенные треугольником – точно как учила мать.»              Пальцы сами потянулись к ране на губе – свежей, с запекшейся кровью, но ещё не затянувшейся. Там, где Торгейр в последний вечер «отметил» её своим кольцом.              «Он видел. Видел все эти следы. И ничего не сказал. А разве должен был? Он не сказал ни имени, ничего, просто принес меня сюда и молча ушёл. С какой же целью?...»              Астрид резко встала, зашатавшись от слабости. Голод сводил желудок спазмами, но она лишь сильнее сжала кулаки.              «Не трону еду. Не дам ему этой власти.»              Она начала методично осматривать хижину, ощупывая каждую щель, каждый сучок в брёвнах.              «Бежать. Надо бежать.»              Но ноги сами подвели её обратно к миске. Рука дрожала, когда она потянулась к вчерашнему зачерствевшему хлебу...              И резко дёрнулась назад, будто обожжённая.              «Яд. Должен быть яд.»              Горло сжалось от жажды, но флягу она тоже не тронула. Вместо этого схватила найденный во время осмотра хижины старый напильник и замерла у двери, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то вдали слышался шум деревни, живущей своей спокойной жизнью. Звуки моря и волн, бьющихся о скалы. Отдаленный рев драконов... Она напряглась, но не отстранилась, драконы вряд-ли знают, что Астрид внутри, а уж жители острова смогут им противостоять, как и любой человек континента.              Приближающиеся к хижине шаги... Девушка дернулась от осознания и испуга, едва не вскрикнула, выронив из рук свое «оружие». Напильник с глухим стуком упал на пол. Астрид легла на кровать, отвернувшись от входа, затаила дыхание. Ее тело, привыкшее за последние недели к ударам и щипкам, инстинктивно напряглось при первом же звуке – скрипе дверных петель, которые кто-то старался открыть как можно тише. Девушка лежала, вцепившись пальцами в грубое одеяло. Каждый мускул ее тела был напряжен, как тетива перед выстрелом. Где-то под ребрами колотилось что-то горячее и колючее – не страх, нет. Ярость. Та самая, что загнала ее в ледяные волны. Та самая, что не дала сломаться в руках Торгейра.              «Если тронет – вцеплюсь в горло зубами», – пронеслось в голове вместе с мыслью о том, что она очень глупо потеряла свое единственное средство защиты.              Но вместо грубых рук и пьяного дыхания – лишь волна прохладного утреннего морского воздуха, пахнущего дымом и... рыбой?              Запах ударил в ноздри раньше, чем она успела открыть глаза – густой аромат жареной на сале трески с тмином. Слюна предательски наполнила рот. Неделя голода. Несколько недель страха. И вот теперь – этот дразнящий запах...              Деревянная миска мягко стукнула о стол у самого входа. Металлический звон, упавшего рядом напильника, который Иккинг заметил на полу сразу, стоило ему войти, прозвучал для ее обостренного слуха громче боевого рога.              Шаги приблизились. Астрид затаила дыхание, притворившись спящей. Кожа на спине заныла в ожидании удара...              Но вместо этого – еще один тихий стук железа о дерево. Фляга с водой.              Иккинг замер в трех шагах от нее. Она чувствовала его взгляд на своей спине – не угрожающий, не похотливый, а... встревоженный?              «Почему не говорит? Почему не приказывает встать?»              Вместо этого – тяжелый вздох и нарочито громкие шаги к выходу. На этот раз он специально топает по половицам. «Я ухожу. Ты в безопасности.»              Дверь захлопнулась, оставив ее наедине с дымящейся едой и странным чувством пустоты под ребрами. Она ждала удара, крика, боли – но получила только... тишину. И этот проклятый запах жареной рыбы, от которого сводило желудок.              «Идиот. Оставил меня одну с оружием.», – она сжала кулак, глядя на лежащий на столе напильник, чувствуя, как дрожь бежит по руке.              Но вместо того, чтобы броситься к выходу, неожиданно подошла к столу с миской со свежей едой, вчерашний черствый хлеб он забрал. Пар поднимался от миски, рисуя в воздухе соблазнительные узоры. Треска – жирная, с хрустящей корочкой, посыпанная тмином. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Слишком похоже на последнюю милость перед казнью. Пальцы сами потянулись к...              И тут же отдернулись, будто обожженные.              «Нет. Это ловушка. Всегда ловушка.»              

***

      

      Иккинг прислонился к шершавой сосновой коре, чувствуя, как смолистый запах смешивается с солоноватым бризом с моря. Его пальцы судорожно сжимали виски, пытаясь подавить пульсирующую боль – не столько от усталости, сколько от утреннего переполоха, который все еще звенел в ушах:              – Где Иккинг? – рычал Стоик на плацу, где строились наездники. – Опять в кузнице у Плеваки прячется, когда вся деревня на подъеме?              Сморкала ехидно подтолкнул Рыбьенога:              – Может, дракон его сожрал? Ха!              Забияка и Задирака, как всегда неразлучные, подхватили смех, но их гогот оборвался, когда Стоик развернулся к ним с лицом, покрасневшим от ярости.              – Молчать! – прогремел Стоик. – Сын вождя обязан...              Но Иккинг уже убегал через задние ворота, прихватив с собой свежую горячую порцию рыбы.              Он провел ладонью по лицу, стирая следы бессонной ночи. Вчерашний патруль освободил очередного раненого дракона из ловушки охотников. В последнее время они начали действовать активнее, но все еще не решались нападать в открытую, боясь атаки прославленных драконьих наездников. Сейчас же он не мог выбросить из головы навязчивые образы – эти синие круги под глазами незнакомки, ее худые, с выступающими костями запястья, следы веревок... Беззубик, дремавший на соседней ветке, открыл один глаз, полный немого укора.              – Не смотри так, – проворчал Иккинг. – Ты же видел ее шрамы.              Дракон фыркнул, демонстративно закатывая глаза, но не стал спорить. Его перепончатые крылья нервно задрожали, когда вдалеке, у подножия склона, послышались голоса рыбаков – скоро кто-то обязательно заметит частые отлучки сына вождя.              «Нужно придумать правдоподобную причину...»              Пальцы Иккинга автоматически нащупали в кармане начало новой деревянной фигурки – сегодняшнюю ночь он провел не дома, а в душной кузнице, при свете коптящей лампы пытаясь вырезать хоть что-то узнаваемое. Стружка цеплялась за одежду, а в голове крутился один вопрос:              «Для кого? Для чего? Она же даже имени не назвала... Даже не смотрит в мою сторону.»              Но когда он снова глянул на покосившуюся хижину, где за плотно закрытой дверью лежала чужая, избитая, но все еще гордая девушка, ответ пришел сам собой. В памяти всплыл тот день, когда маленький тощий мальчишка впервые сел на спину к грозной ночной фурии, и вместо смерти получил... друга.              «Потому что однажды кто-то тоже дал мне шанс», – теперь он уже смотрел прямо в золотистые зрачки своего дракона. Беззубик, почуяв перемену в настроении хозяина, недовольно заурчал, но в этом звуке была и доля понимания.              

***

             Кузница Плеваки пылала, как пасть дракона. Раскалённый воздух дрожал над наковальней, угли трещали, выплёвывая искры, которые обжигали кожу. Иккинг сжал рукоять молота до побелевших костяшек и обрушил удар на покорёженный металл, будто мог выжечь калёным железом навязчивую мысль, сверлившую мозг.              «Она не ела. Даже не притронулась.»       – Эй, мечтатель! – Плевака шлёпнул его по затылку мокрой тряпкой, от которой брызги с шипением испарялись на раскалённой наковальне. – Ты же гвозди куешь! А те и то кривее драконьего хвоста!              Как в кузнице оказалась эта навязчивая компашка драконьих наездников Иккинг не понял, но сейчас ему было не до этого. Сморкала, развалившись на бочке с водой, фыркнул:              – Может, он специально так делает? Чтобы Альянс в случае захвата, если что, не смог наши стены чинить?              – Неудачные у тебя шутки, малец, – неодобрительно покачал головой Плевака.              Рыбъеног, точивший ножи у стены, поднял голову:              – Кстати, об Альянсе... Мы вчера с близнецами того молодого смертежала спасли. Помнишь, которого они в сетях у северных скал поймали?              Забияка и Задирака, обычно неразлучные, оживились:              – Да мы его еле вытащили! – начал первый.              – А он еще кусался! – продолжила близняшка.              – Но мы же драконьи наездники, – Рыбъеног ухмыльнулся. – Разобрались. Выпустили на волю у восточного фьорда.              Иккинг одобрительно кивнул, продолжая работу:              – Хорошая работа. Только осторожнее – в последнее время Альянс стал чаще ставить ловушки.       Дверь кузницы скрипнула. Все невольно замерли, когда в проеме показалась стройная фигура Гудрун. Тень от её тонкой фигуры легла на раскалённые угли, а на темных, как смоль волосах испуганно играло отражение огня из печи, и даже жар кузницы будто отступил перед ледяным дыханием её присутствия.              – Сын вождя, – её голос был мягким, как шёлк, и острым, как клинок. – Ты пропустил утреннее подношение Фрейе.              Иккинг не поднял глаз, сосредоточившись на покоробленной заготовке. Он аккуратно положил молот и повернулся, вытирая руки о фартук:              – Прости, Гудрун. Был занят проверкой оружия. Альянс не дремлет.              Жрица медленно обвела взглядом присутствующих. Ее глаза остановились на Иккинге:              – Один? – Гудрун сделала шаг ближе, и тяжёлый, удушливый аромат мирры и полыни смешался с гарью и потом. – Странно... Беззубик сегодня утром летал к северному лесу. Без тебя?              В кузнице повисла напряженная пауза. Плевака громко закашлял и начал что-то бормотать про «перегретый металл». Сердце Иккинга встрепетнулось в груди, как пойманная рыба, но рука оставалась твёрдой. Он спокойно встретил взгляд Гудрун:              – Мы меняем график патрулирования. Альянс начал охотиться в предрассветные часы.              Жрица замерла, её бледные глаза, словно два куска льда, впились в его профиль. Иккинг никогда не питал к ней теплых чувств, в отличие от самой девушки, но обычно он общался с ней менее отстраненно и напряженно. Она резко развернулась, и тяжёлые складки платья взметнулись, как крылья ворона.              – Завтра жду у алтаря. Или я сама расскажу Стоику, чем его сын занимается вместо обязанностей перед богами.              Когда дверь закрылась за ней, Сморкала выдохнул:       – Брр... От нее всегда мурашки по коже. Как от мертвеца. Как ты ее терпишь?              Иккинг в ответ пожал плечами, но его мысли были уже далеко. Он сунул руку в карман, где лежала деревянная фигурка – неуклюжая попытка изобразить Фрейю. «Сегодня она должна поесть. Хотя бы немного.», – твердо решил он, возвращаясь к работе.       

***

      Астрид не заметила, как уснула. Измождённое тело взяло своё, несмотря на страх, несмотря на то, что каждый шорох заставлял её вздрагивать. Она сжалась в углу хижины, как раненый зверь, и сон накрыл её тяжёлой, безжалостной волной.              Ей снились волны.              Холодные, чёрные, зовущие...              Щель у порога потемнела.              В хижину медленно просунулась огромная драконья морда. Беззубик замер, ноздри трепещали, втягивая воздух, насыщенный чужим запахом – солью, страхом, усталостью. Его зелёные глаза светились в темноте, как два уголька, выпавших из кузнечного горна.              Чешуйчатая лапа бесшумно ступила на половицы...              – Негодник! – снаружи раздался приглушённый шёпот Иккинга.              Он вцепился в снаряжение дракона, оттаскивая его от двери. Беззубик недовольно заурчал, выпустив струйку дыма, которая просочилась в щель и поползла по полу хижины, как змейка.              Астрид во сне сморщила нос – серный запах смешался с памятью о морской соли. Её пальцы судорожно сжали одеяло, но глаза не открылись.              – Я же сказал – оставь её, – прошипел Иккинг, шлёпая дракона по носу.              Беззубик фыркнул, но покорно ушел в сторону леса, бросая последний взгляд на хижину. В его умных глазах читалось недоверие... и любопытство.              Иккинг остался у двери, прислушиваясь к ровному дыханию за тонкими стенами. В руке он сжимал новую миску – на этот раз с мёдом и тёплым хлебом.              «Хотя бы завтра. Завтра она точно должна поесть.»              Он поставил миску на столе, забирая утреннюю, рядом оставил фигурку богини Фрейи, тем самым говоря ей: «Ты не жертва.» Перед тем, как уйти он бросил в очаг пару веток и разжег огонь, ночи сейчас холодные. И тихо удалился, не зная, что Астрид сквозь сон почувствовала сладкий запах... и впервые за долгие месяцы её лицо расслабилось, морщинки у глаз разгладились, как морская гладь после шторма.              Иккинг подошёл к своему дракону, что с интересом выглядывал из-за высоких и тонких стволов сосен. Беззубик впервые за эти два дня не фыркал, а смотрел на хижину так, будто видел сквозь стены то, что не дано видеть людям.              – Знаю, – прошептал Иккинг дракону. – Я ещё успею пожалеть о своем решении.              Где-то в деревне запели рога – звали на вечерний совет. Но он стоял, пока последний свет не растворился в хижине, унося с собой ее дыхание, ее страх, ее первую слезу.              «Завтра...», –пообещал сам себе, поворачиваясь к деревне.              И где-то между шагами, между «долгом» и «желанием», между «правильно» и «нельзя» – родилось что-то новое.              Не искра – ещё слишком рано для пламени.              Не росток – ещё слишком холодно для роста.              Просто трещинка в толще льда. Маленькая. Неуверенная. Но упрямая.              

***

             Астрид долго сидела неподвижно, пока сумерки не поглотили хижину. Она долго смотрела на подрагивающую тень, что отбрасывала фигурка, стоящая на столе, но потом медленно потянулась к ней.              Фигурка сама оказалась в её дрожащих пальцах. Шершавая, с занозами, с неровными краями, будто вырванная из дерева зубами, а не вырезанная ножом. Она жаром кузнечного горна – углем, металлом и потом. Дерево впитало в себя копоть и масло, но где-то в глубине ещё сохранился горьковатый аромат сосновой смолы. На поверхности остались следы неуверенных надрезов – здесь лезвие соскользнуло, здесь застряло в сучке. Тёплая не от солнца, а от того, что её долго сжимали в потной ладони, переворачивали, шлифовали краем кожи...              И тогда случилось невозможное. Слеза. Одна-единственная. Упала прямо на дерево, освежив запах сосны. Астрид резко вытерла лицо, но слезы не слушались.              «Глупости. Это от дыма. Только от дыма.»              Но когда пальцы обхватили фигурку, она почувствовала неровные зазубрины – следы неумелой, но старательной работы.              И тогда впервые за все время угнетения, побоев, страха...              Что-то внутри дрогнуло.